табуретка на двоих

Как говориться, «на безрыбье и рак рыба». Пожалуй именно так Арсений бы описал ситуацию, в которой оказался. Когда вставал выбор между пропитым старым Олегом Витальичем, и каким-то новым, ещё совсем зелёным парнишкой, который недавно окончил вуз, то пожалуй выбор был очевиден. Вообще, школу свою Арсений Сергеевич любил. Он гордо называл её полным именем «Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная» и Арсений Сергеевич знал это название наизусть, выучил за годы работы так, что просыпался с ним по ночам. Особенно в августе, когда нужно было закрывать все отчёты и готовить учреждение к новому учебному году. Вот и тогда, год назад, он сидел в своём кабинете, листая стопку резюме, и чувствовал, как голова начинает гудеть. Олег Витальич, предыдущий учитель труда, ушёл на заслуженную пенсию, но заслуженной она была скорее для учеников, которые наконец-то перестали нюхать перегар на уроках. Нового специалиста найти не могли – трудовиков с нормальным образованием днём с огнём, а те, что были, предпочитали работать в автосервисах или стройках, где платили больше, а нервотрёпки меньше и не нужно было отвечать за ораву каких-то малолеток. И вот среди десятка скучных анкет с фотографиями мужчин за сорок, у которых на лицах застыло выражение «я здесь временно», попалась одна – странная, неформатная. Антон Шастун Андреевич, двадцать четыре года, окончил педагогический университет по специальности «технология и дополнительное образование», опыт работы – только практика в школе. Фотография была дурацкая – парень с растрёпанными волосами и улыбкой до ушей, в толстовке с капюшоном, будто не на документ снимался, а на страницу в социальной сети. Арсений тогда подумал: «Господи, кого мне присылают?» – и чуть не отправил резюме в корзину, но рука замерла. Что-то было в этих глазах – живое, настоящее, не замыленное годами работы. Плюс молодой, значит, хватит сил класс таскать за собой. Вот так-то Арсений и нажал эту метафорическую кнопку «пригласить на собеседование». Сам разговор он помнил плохо, только общие черты: парень явился в приличной рубашке (правда, чуть мятой и с закатанными рукавами), сел напротив, положил длинные ноги под стул и принялся отвечать на вопросы. Отвечал честно, даже слишком – сразу признался, что руки у него не из того места, что он хотел быть физруком, но не прошёл по баллам, и что крупные проекты пока не получаются. Арсений тогда задним числом подумал: «Идиот, нахваливать свои недостатки – это надо уметь». Но в этом идиотизме была своя правота – парень не врал, не приукрашивал, а просто пришёл и сказал: «Я такой, берите, если надо». И Арсений взял, потому что выбор был между старым алкашом Олегом Витальичем – и этим зелёным, но горящим. Первое время Попов наблюдал за новым трудовиком издалека, как за подопытным кроликом: ходил мимо мастерской, прислушивался к шуму – не кричат ли, не случилось ли чего. Антон Андреевич, как его величали ученики, вписался в коллектив быстро, возможно даже слишком быстро, слишком по-свойски. Так Арсений однажды заглянул в учительскую и увидел, как Шастун сидит на подоконнике, пьёт чай из кружки с надписью «Лучший папа» (хотя детей у него не было) и рассказывает какой-то анекдот – все учительницы, включая строгую Марью Ивановну, смеялись. Арсений тогда кашлянул в дверях, и смех мгновенно стих. Антон поперхнулся, облился чаем и уставился на директора круглыми глазами, как нашкодивший кот. Попов ничего не сказал, только помотал головой и ушёл, но осадочек остался – и у Шастуна, и у него самого. Со временем он начал замечать странные, но приятные вещи. Например, что Антон искренне переживает за своих учеников. Порой Попов задерживался после совещаний и так, в один четверг он и услышал из открытой мастерской голос Шастуна: не громкий, не учительский, а какой-то домашний, что ли. Арсений заглянул в щёлку – Шастун сидел на корточках перед одним из пацанов, который порезал палец, и перевязывал ему руку, и видно было, что делал это не потому, что положено, а потому что ему было реально жалко и погано от того, что не уследил. В тот момент Арсений почувствовал что-то, что не мог определить – смесь уважения и раздражения. Потому что Шастун был хорошим человеком, но плохим учителем. А хорошие люди, которые плохо делают свою работу, раздражают сильнее, чем откровенные бездари. От них ждёшь большего и когда разочаровываешься – больнее. Были и другие эпизоды: как Антон забыл журнал на подоконнике в столовой, и его нашёл завуч, как он пришёл на педсовет в тех же кроссовках, в которых работал в мастерской – все в краске и опилках. Даже как он, чёрт возьми, курил в подсобке, хотя Арсений его предупреждал! И каждый раз Попов ловил себя на мысли, что хочет взять этого парня за шкирку, встряхнуть и сказать: «Да проснись ты! Ты способный, но ленивый! Ты можешь стать хорошим педагогом, если перестанешь быть другом! Я же на тебя надеюсь!» Но вместо этого он просто смотрел. Смотрел долгим, тяжёлым взглядом, который заставлял Шастуна сжиматься, и замечал, как тот отводит глаза, как краснеют кончики ушей, как его длинные пальцы нервно крутят кольца. И в этом замечании было что-то... лишнее, что-то не директорское. Арсений Сергеевич вообще не привык к лишнему – всё в его жизни было выстроено: работа, дом, редкие встречи с приятелями, иногда книги по вечерам. Отношений не было давно – с тех пор, как три года назад разошлись с женой (тихо, без скандалов, просто поняли, что стали чужими). Детей нет, да и не тянуло. Школа стала и работой, и семьёй, и смыслом. И вот теперь в этот выстроенный порядок ворвался какой-то долговязый парень с руками-крюками и сигаретой в зубах, который смотрел на Арсения так, будто тот был не директором, а чем-то большим или, наоборот, меньшим. Не разобрать было. Помнится, на осеннем педсовете, когда Антон сидел в конце стола, Попов поймал его взгляд –обычный такой взгляд – усталый и немного испуганный. Но в нём было что-то ещё, какая-то надежда, что ли? Или мольба? Арсений тогда не понял, ждал ли Шастун, что его сейчас похвалят или раскритикуют, а может вообще что-то иное. Мыслительный ряд Арсений закончить не успел, потому что Шастун быстро отвернулся, уставился в свои записи и сделал вид, что очень занят. Антон вообще часто делал вид, что он был занят, и откровенно плохо – как школьники на задних партах, когда пытались списать. После педсовета Арсений специально подошёл к нему в коридоре, когда никого не было. Спросил: «Как успехи с табуретками, Антон Андреевич?» Шастун растерялся, начал мямлить что-то про кривые ножки и гнутые гвозди, а потом вдруг выдал: «А вы бы смогли лучше?» и сам испугался своей наглости. Арсений тогда усмехнулся, впервые за долгое время, да ответил: «В своё время я собирал шкафы, без единого гвоздя, на шипах. Так что да, смог бы». Антон открыл рот, закрыл и покраснел. И в этом покраснении было столько неловкого, почти детского смущения, что Арсений почему-то почувствовал тепло в груди, и сам испугался этого чувства. С тех пор он стал замечать Шастуна везде: на линейках – тот всегда стоял в конце, сутулясь, и косился на часы, либо болтал о чём-то с пацанами, в столовой – пил кофе с учительницей английского, которая строила ему глазки, а он в ответ только улыбался, но ничего не предпринимал, на вечерних дежурствах – когда школа пустела, и Антон оставался в мастерской один, что-то строгал, пилил, матерился вполголоса. Арсений иногда задерживался специально, чтобы пройти мимо, услышать эти полу-маты и почувствовать запах отчаяния и табака. Раз он даже хотел зайти, спросить, нужна ли парню помощь, но не зашёл. Потому что если бы зашёл, то пришлось бы признать, что ему не просто жалко этого горе учителя, а что он... нравится ему. Симпатизировал как человек, как товарищ. Последнюю мысль Арсений отгонял из головы, как надоедливую муху – она заставляла чувствовать себя старым. Вот и сейчас, после того разговора в кабинете, когда Антон поблагодарил его за спокойствие, Арсений почувствовал что-то острое, болезненное, сказал что-то про продуктивность в ответ, и сам удивился, как глупо это прозвучало. Ему хотелось добавить: «Конечно я не кричу на тех, кто мне небезразличен», но промолчал. И когда дверь за Антоном закрылась, Попов откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и просидел так минут пять, слушая, как стучит сердце. Стучало оно слишком громко для мужчины его возраста. «Чушь», подумал Арсений, «Просто устал, просто этот парень действует мне на нервы. Через месяц он либо исправится, либо уйдёт. Тогда-то всё и вернётся на круги своя». Но почему-то от этой мысли стало не легче, а ещё тоскливее. Он взял со стола ту самую записку – копию той, что отправил Антону. Покрутил её в руках, посмотрел на идеально ровные буквы: «Прошу явиться. Арсений Сергеевич Попов». Всё правильно, всё чётко, вот только после подписи шли перечёркнутые буквы. Которые Попов выводил по несколько раз. Арсений резко встал, подошёл к окну, выглянул во двор. Там, у забора, курили двое девятиклассников, а чуть дальше – высокая фигура в мятой рубашке, руки в карманах, голова опущена. Фигура эта стояла одна, смотря в землю, и дым от сигареты поднимался вверх, растворяясь в сером осеннем небе. Арсений задержал взгляд дольше, чем следовало, потом отвернулся, одёрнул рубашку и сел за стол, чтобы продолжить рабочую рутину. В конце концов, он директор, а не школьница, которая вздыхает по молодому учителю. У него есть дела, отчёты, проверки. А Шастун... Шастун пусть доказывает. Месяц – достаточный срок, чтобы понять, кто на что годен.