табуретка на двоих

Год с небольшим пролетел как один длинный учебный семестр – с каникулами, педсоветами, проверками и вечными табуретками, которые, к удивлению всех, включая самого Антона, наконец-то начали получаться. Не идеальные, конечно, но хотя бы не кособокие и не рассыпающиеся от лёгкого дуновения. Антон Андреевич Шастун, учитель технологии той самой школы №25, больше не выглядел мальчиком на подхвате. Он даже научился заполнять журнал вовремя и не терять заявки – правда, для этого пришлось завести привычку фотографировать каждую бумажку на телефон, но кто бы его осудил. Арсений Сергеевич тоже изменился, хоть и не так заметно. Всё так же идеальные рубашки, всё та же ледяная вежливость с подчинёнными, но те, кто наблюдал за ним достаточно долго, могли бы заметить, что директор стал чаще улыбаться. Не той дежурной улыбкой для родителей на собраниях, а настоящей, чуть смущённой, которая появлялась только в одной ситуации – когда он разговаривал с молодым трудовиком. Их общение за этот год прошло несколько стадий, как по эволюции. Сначала была настороженная вежливость: «Здравствуйте, Антон Андреевич», «Доброе утро, Арсений Сергеевич», и никаких лишних взглядов. Потом, когда Антон перестал бояться, что его уволят в любой момент, он начал позволять себе небольшие вольности – например, оставить в учительской для Попова кружку свежего чая, потому что знал, что тот задерживается допоздна. Арсений сначала делал вид, что не замечает, но чай пил. И однажды, вернув кружку, оставил на дне записку мелким, почти нечитаемым почерком: «Спасибо, вы очень предусмотрительны». Антон эту записку хранил в кармане куртки три недели, пока она не истлела от стирок. Потом начались совместные «случайные» задержки после работы. Арсений якобы проверял, всё ли в порядке в мастерской, а Антон якобы доделывал табуретки. На самом деле они просто сидели в полутьме – один на верстаке, другой на стуле, который принёс из кабинета – и болтали. О школе, об учениках, о том, как Марья Ивановна снова написала жалобу на сквозняк, а потом о книгах, о музыке, о том, какое пиво лучше, и о том, что Арсений Сергеевич, оказывается, в юности играл в театре. Антон тогда чуть не поперхнулся и потребовал доказательств. Попов ему сухо ответил: – Вам не обязательно мне верить, Антон Андреевич» Но в голосе слышалась усмешка. Шастун уже научился её выслушивать, эту усмешку, которую скрывал идеально ровный тон. Примерно через полгода таких «случайностей» Антон понял, что попал. Попал по-настоящему, без приколов. Он понял это в тот момент, когда увидел Арсения на педсовете в новой рубашке – тёмно-синей, в тонкую полоску, и подумал: «Господи, и где таких директоров делают – в богадельной что-ль?». Мысль была такой громкой и неожиданной, что Антон даже головой тряхнул, будто отгонял муху. Но муха эта не улетела, она поселилась где-то в груди и жужжала теперь постоянно. Шаст пробовал с этим бороться: ходил на свидания с учительницей английского – той самой, что строила ему глазки, – но через два кофе понял, что ему неинтересно. Она говорила о детях, о поездках, о чём-то ещё, а он думал о том, как Попов сегодня наклонил голову, когда слушал отчёт, и что в профиль у него очень красивая линия носа. После этих свиданий Антон возвращался домой, ложился лицом в подушку и лежал так час, ругая себя за то, что пользуется коллегой. Арсений, в свою очередь, тоже заметил, что его интерес к Шастуну перерос все профессиональные рамки. Случилось это чуть раньше, примерно через четыре месяца после их разговора в мастерской, когда Антон остался после уроков не из-за табуреток, а просто чтобы помочь – один из станков заклинило, и Шастун возился с ним, чертыхаясь и пачкаясь в машинном масле. Арсений проходил мимо, заглянул уже по привычке и замер. Антон стоял к нему в пол-оборота, сосредоточенный, с выбившейся прядью волос, и что-то крутил в механизме длинными, чумазыми пальцами. На скуле у него виднелась полоса масла, он был неопрятный, злой, уставший и совершенно, бесповоротно светящийся. Арсений тогда сглотнул, сказал что-то про «будьте осторожнее» и ушёл к себе, где ещё полчаса смотрел в одну точку на стене, не видя её. С тех пор он тоже перестал врать себе – не то чтобы признался в чём-то вслух, даже мысленно, но перестал отгонять чувство, когда оно приходило, а приходило оно часто. Когда Антон смеялся на перемене с пацанами, когда пил чай в учительской своей дурацкой кружкой «Лучший папа», когда они оставались вдвоём и Шастун рассказывал что-то смешное, и его глаза блестели в полутьме. Арсений научился замечать эти мелочи, позволил себе ими наслаждаться, но на большее не решался. Всё-таки он был старше, был директором, был парню непосредственным начальником. К концу первого года их странных, почти дружеских отношений случилось-таки нечто переломное. Был пятничный вечер, школа опустела, и Шастун, как обычно, задержался в мастерской – на этот раз он пытался сделать не табуретку, а небольшую полку для книг, в подарок директору на 60-ти лети школы, которое было через три недели. Он уже почти закончил, когда услышал шаги. Обернулся, а на пороге стоял Попов, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, и держал в руках две кружки с чаем. – Я подумал, вы тоже ещё здесь. – сказал он, протягивая одну кружку. Так просто и по-свойски. – Вы же без сахара пьёте? Антон кивнул, взял кружку, и их пальцы на секунду соприкоснулись. У обоих сердце пропустило удар, но и Шастун и Попов сделали вид, что ничего не произошло. – Спасибо. – сказал Шаст, отворачиваясь к полке, чтобы Арсений не увидел его лица. – Я тут... делал кое-что. – Вижу. – Попов подошёл ближе, разглядывая полку. – Даже красиво, а главное ровно. Вы прогрессируете, Антон Андреевич. – Всё благодаря хорошему наставнику. – вырвалось у Антона прежде, чем он подумал. Арсений медленно перевёл взгляд с полки на лицо Шастуна. Тот стоял, опустив голову, и рассматривал узор на своей кружке, боясь поднять глаза. – Антон. – вдруг сказал Попов. Вот так легко: без отчества, без фамилии. Просто – Антон. И это имя в его устах звучало так, будто он пробовал его на вкус, разрешал себе впервые. – Антон, посмотрите на меня. Шастун поднял голову и мужчина стоял совсем-совсем близко – ближе, чем обычно позволял себе на работе. В его глазах не было ни льда, ни усталости, зато было что-то живое, тревожное и очень-очень осторожное. – Я должен кое-что сказать, – продолжил Попов тихо. – Но если я сейчас это скажу, то обратной дороги не будет. Вы... ты понимаешь? Антон кивнул, горло сдавило так, что нельзя было выдавить ни звука. Он чувствовал тепло от кружки в руках, запах чая и чего-то ещё – одеколона Арсения, которым вело от рубашки, и этот запах кружил голову. – Тогда, – промолвил директор, делая ещё полшага и от чего-то стушевался. – Может, я скажу потом? Не сейчас, сейчас уже поздно, и завтра суббота. А в понедельник... в понедельник всё будет. Хорошо? Антон снова кивнул, потому что слова всё ещё не шли. Внутри всё кипело – радость, страх, надежда, неверие. Арсений улыбнулся, той самой настоящей улыбкой, и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. – Идите домой, Антон Андреевич. – сказал он, но в голосе уже не было ни капли прежней неуверенности, а был тёплый, почти домашний совет. – Полку доделаете в понедельник, я подожду. Он развернулся и вышел, оставив Антона одного в мастерской, с кружкой чая и бешено колотящимся сердцем. Шастун прижал свободную руку к груди, чувствуя, как оно стучит где-то под ладонью, и выдохнул. Парень не помнил, как добрался до дома, не помнил, как уснул, но помнил, что всю ночь ему снился Арсений – не директор, не начальник, а просто мужчина в тёмно-синей рубашке, который смотрел на него так, будто видел что-то важное, что другие не замечали.

***

В понедельник Антон пришёл в школу на час раньше: полка была готова – он её доделал в рекордные сроки, хотя никто его не заставлял. Он просто не мог сидеть дома, потому что мысли лезли в голову одна страшнее другой. А теперь стоял у окна в коридоре, ждал, когда появится Арсений Сергеевич, и пытался унять дрожь в пальцах. Попов пришёл ровно к восьми – как всегда, как по расписанию. Увидел Антона, остановился на секунду, потом кивнул в сторону своего кабинета: – Зайдёте через пятнадцать минут? Я только чай поставлю. – Да… – выдохнул Антон. – Конечно. Он ждал эти пятнадцать минут, смотря на дверь с табличкой «Директор». Сейчас она не казалась ему страшной, теперь она казалась ему дверью в новую жизнь или в очередной разнос, но почему-то было всё равно. Ровно через четверть часа он постучал, опять своими тремя короткими, но уверенными ударами. – Войдите. И Антон вошёл. – Закройте дверь. – сказал Арсений, не поднимая головы от кружки. И, когда дверь щёлкнула, добавил. – Присаживайтесь, разговор будет долгим. Антон сел на тот самый стул, на котором сидел год назад, когда его вызывали «на ковёр». Тогда он боялся, что его уволят, сейчас же он боялся другого – что его не поймут, что ему покажется, что всё это время он выдумывал, но Арсений поднял глаза, и страх отступил. В этих глазах было то же самое, что и в пятницу. Тревога, надежда и что-то ещё – тёплое, нежное, тщательно скрываемое, но уже неспособное прятаться дальше. – Я, наверное, начну с главного. – сказал-таки Попов, отставляя кружку. – Антон, вы... ты мне нравишься. Не как учитель, не как коллега, как мужчина, и признаться честно, я не знаю, что с этим делать, потому что я – директор и уже не в том возрасте, когда есть время на эксперименты. Но врать себе дальше я не могу. Арсений выдохнул эти слова и замолчал, будто сбросил с плеч многопудовую гирю. Он не смотрел на Антона – уставился куда-то в край стола, на стопку бумаг, которые, казалось, вот-вот загорятся от напряжения. Пальцы его лежали на столе, расслабленные, но Антон заметил, как чуть заметно дрожит мизинец. В кабинете стало тихо, настолько, что слышно было, как за окном воркуют голуби на карнизе. Антон сидел, вцепившись в подлокотники стула, и боялся дышать, потому что если он сейчас вдохнёт слишком глубоко – то либо закричит от радости, либо разреветься, а это будет идиотски смотреться. – Арсений Сергеевич, – начал он тихо, и голос сел, пришлось откашляться. – Я... я тоже. Правда я не знаю, что с этим делать, но знаю, что если сейчас встану и уйду, то буду жалеть об этом всю жизнь. Попов поднял глаза и в них уже не было тревоги – только усталое, выжидающее тепло. – Тогда… Может, не будем делать глупостей? Останемся здесь и сейчас. Поговорим, а потом... Потом посмотрим. – Посмотрим. – эхом отозвался Антон и вдруг улыбнулся, широко, по-мальчишески, обнажая эту свою дурацкую солнечность, от которой у Арсения внутри всё переворачивалось. – Вы... ты чай обещал. Он не остыл ещё? Арсений тоже улыбнулся, пододвинул к нему вторую кружку – ту, что ждала на краю стола. Их пальцы снова встретились, и на этот раз ни один не отдёрнул руку. Они сидели так несколько минут, просто касаясь друг друга. – Слушай, – сказал Антон, отхлебнув чай, когда они наконец «накасались» вдоволь. – А ты что правда в театре играл или ты прикалывался? – Правда… – Попов откинулся на спинку, и в его позе впервые за всё время не было этой директорской выправки. Он сидел расслабленно, как-то по-домашнему. – Ещё в студенчестве, роль была небольшая, но я всё ещё помню. Мы ставили Гамлета. – Охренеть! – выдохнул трудовик. – Гамлета... А я в школе в Репку, сидел в центре, и меня тянули. Арсений рассмеялся – впервые так, открыто, не пряча усмешку за вежливой маской. Смех у него оказался низким, заразительным, и Антон засмеялся следом, чувствуя, как от этого смеха становится легче, как отпускает годовой груз страха и неловкости. Они проболтали ещё час, о всякой ерунде – о фильмах, о дурацких привычках, о том, что Арсений не переносит запах жареной рыбы, а Антон терпеть не может, когда кто-то чешет вилкой по дну тарелки. Они смеялись, замолкали, смотрели друг на друга и снова начинали говорить. В какой-то момент Антон поймал себя на мысли, что не помнит, когда ему в последний раз было так хорошо. Не страшно, не тревожно, а просто – хорошо. Рядом с этим человеком в идеальной рубашке, который только что признался ему в симпатии и теперь рассказывает, как однажды на выступлении забыл текст и импровизировал двадцать минут про «быть или не быть», а зрители ничего не заметили. – В общем, – подвёл итог Арсений Сергеевич, когда чай давно остыл, а за окном начало смеркаться – им приходилось разбегаться пару раз, чтобы понудеть на уроках (это Арсений, Шаст не слишком душно на занятиях) и сбегать за спасательной булочкой в столовую. – Нам с тобой нужно придумать, как это всё... организовать. Так, чтобы вся школа не узнала, чтобы сплетен не было, чтобы никто не пострадал. – Знаю, – кивнул Антон. – Но мы справимся. Я вон табуретки ровные делать научился – с тобой, что ли, не разберусь? Арсений посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом покачал головой. – Дурак ты, Антош. И это «Антош» упало на стол, как драгоценность. Антон даже замер на мгновение, переваривая, а потом улыбнулся так, что уши покраснели и щёки заболели. – Антош, значит? – А что, не нравится? – Попов поднял бровь, но в глазах плясали смешинки. – Нравится… – честно сказал Антон. – Очень. Они договорились, что на людях останутся «Антон Андреевич» и «Арсений Сергеевич», а за закрытыми дверями – просто Антоша и Арс. Без отчеств, без масок. Это было их маленькое правило, их первый совместный секрет. Антон ушёл из кабинета, когда уже стемнело. В коридоре он снова прижался лбом к стене, раньше, но теперь не от отчаяния, а от переполнявшего его счастья. Достал сигарету – и снова убрал, потому что, чёрт возьми, если он обещал Арсению бросить, то бросит. Не сразу, но бросит! В конце концов, он теперь не просто учитель труда, а человек, который встречается с директором. Это накладывало определённые обязательства.

***

Зима сменилась весной, весна перетекла в начало лета. Школа готовилась к выпускным, и Шаст, как обычно, задержался после уроков – теперь уже не притворяясь, что у него есть дела в мастерской. Дела у него были, но совсем другого рода. Он сидел на подоконнике в кабинете Арсения, тот уже давно разрешил ему приходить без стука, хотя Антон всё равно стучал – из вежливости, как он говорил, и листал какой-то журнал, изображая занятость. На самом деле он ждал, когда Арсений закончит проверять дурацкие отчёты по пожарной безопасности, и они смогут выдохнуть. Кто вообще реально их проверял? – Антош, – сказал Арсений, не поднимая головы. – Ты невыносим. – Это почему же? – Антон отложил журнал и сложил руки на груди. – Потому что сидишь и сверлишь меня взглядом уже пятнадцать минут. Я ведь не могу сосредоточиться. – А я и не сверлю, я с любовью смотрю. Это разные вещи. Арсений поднял глаза и усмехнулся. – Ты неисправим… – он отодвинул бумаги, потёр переносицу и откинулся на спинку кресла. – Ладно, сдаюсь. Иди сюда. Антон спустился с подоконника, подошёл к столу, обогнул его и остановился рядом. Попов развернулся, взял его за руку и потянул вниз. Антон послушно согнулся, оказавшись с ним почти на одном уровне. – Ты чего такой серьёзный? – Я не серьёзный, я усталый. – ответил Арс. – И счастливый… Странное сочетание. – Знакомо. – кивнул Антон. – У меня то же самое уже пять месяцев. Арсений протянул руку и провёл пальцами по его щеке – легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по телу Антона пробежала такая волна тепла, что он едва удержался на корточках. – Знаешь, – сказал директор тихо. – Я думал, что мне будет стыдно или неловко. А мне... хорошо. – Это комплимент? – Это констатация факта. Шаст улыбнулся и накрыл его ладонь своей. – Тогда я тоже констатирую факт: я тебя люблю, Арс. Арсений молчал несколько секунд, потом потянулся и поцеловал его. Нежно, медленно, впервые за всё время – без оглядки на дверь, на возможных свидетелей, на «что подумает Марья Ивановна». Просто поцеловал, положив руку на затылок Антону, и тот выдохнул в этот поцелуй, будто ждал его целую вечность. Когда они отстранились, Антон сидел на полу, прислонившись спиной к столу, и смотрел на Арсения снизу вверх. В глазах у него стояли непрошеные слёзы – идиотские, сентиментальные, но он не стыдился их. – Ну наконец-то мы пососались. – сказал он хрипло. – Теперь можно и табуретку доделать. Арсений рассмеялся, запрокинув голову, и этот смех разлился по кабинету, сметая последние льдинки. – Иди уже, Антош, а то я тут разревусь с тобой за компанию. Антон поднялся, отряхнул штаны, наклонился и поцеловал мужчину в макушку – быстро, по-свойски. – Я в мастерскую, заканчивай уж свои отчёты… И не засиживайся допоздна. – А ты не кури. – парировал Арсений. – Договорились. Он вышел из кабинета, притворив за собой дверь, и пошёл по пустому школьному коридору. Летнее солнце светило в окна, блики прыгали по полу, и Антон шёл, не скрывая улыбки.