табуретка на двоих

Да, правильно говорили преподаватели в универе – посещайте лекции. И не потому, что там давали какие-то суперсекретные знания, которые нельзя найти в интернете или методичках, а потому, что на лекциях иногда проскакивали фразы их опыта профессоров, которые потом всплывали в самый неожиданный момент и били по голове, как тот самый молоток, которым Антон постоянно попадал себе по пальцам. Одна из таких фраз была: «Первое время после выговора или замечания учитель работает с утроенной силой, и это нормально. Вопрос в том, хватит ли его надолго». Антон тогда подумал: «Да что вы понимаете, бабуль», а сейчас, спустя две недели после разговора с Поповым, он готов был приползти к этой преподавательнице на коленях и попросить прощения, потому что она оказалась права. Он действительно взялся за ум. В первый же день после вызова на ковёр Антон пришёл в школу на час раньше, перерыл все шкафы в мастерской, нашёл три пары защитных очков – две из них с трещинами, но лучше, чем ничего – и почти целую коробку перчаток. Написал заявку на вентиляцию– три экземпляра, чтобы наверняка. Курить в подсобке перестал, теперь он выходил за забор, к тем же девятиклассникам, и они курили молча, косясь друг на друга, будто заключили негласное перемирие. Пацаны, конечно, ржали: «Андреич, тебя что, директор припугнул?» Антон только отмахивался и выпускал дым в небо, стараясь не думать о том, как Арсений Сергеевич смотрел на него тогда – в упор, спокойно, но с этим чёртовым спокойствием, от которого хотелось то ли провалиться, то ли, наоборот, вырасти на глазах. Помимо очевидных вещей, Шастун взялся за то, о чём раньше даже не задумывался. Он стал заполнять журнал сразу после урока, а не за пять минут до звонка на перемену, начал готовиться к занятиям, а не просто вспоминать, что там по программе, теперь реально сидя вечером, читая методички, смотря видосы на ютубе про то, как правильно объяснить мальчишкам разницу между фуганком и рубанком. Он даже купил себе новую рабочую куртку – серую, без пятен, и старался не пачкать её в первый же день. Получалось правда плохо и к концу второй недели на куртке уже красовалось масляное пятно от какого-то станка, и Антон махнул на это рукой. Старания, в общем-то, были видны, даже ученики заметили, что Андреич стал серьёзнее – меньше шутил на уроках, чаще ходил между рядами и поправлял, как они держат инструменты. Димка Соколов как-то спросил. – Тоха, ты чего? Тебя что, Попов наказал?   Антон тогда скривился, будто лимон съел. – Не наказал, а заставил задуматься. Вы тоже задумайтесь, пока вы себе пальцы не отрезали. Парни переглянулись, но спорить не стали. В их глазах Антон Андреевич всё ещё оставался «своим мужиком», но этот мужик вдруг начал занудствовать. Однако было и что-то новое – какое-то уважение, которое раньше не ощущалось, словно они поняли, что трудовик не просто так гнёт свою линию, а пытается сделать их табуретки чуть менее кривыми, даже если у него самого они всё ещё были плавающими. Но, как говорится, гладко было на бумаге, на деле же всё шло через пень-колоду. На третьей неделе его «исправительного срока» случилось сразу два происшествия. Первое – с вентиляцией. Заявку, которую Антон писал в трёх экземплярах, потеряли. Два экземпляра были утеряна напрочь, а третий, как выяснилось, подшили в папку «текущий ремонт», где он должен был лежать ещё полгода. Когда в мастерской в очередной раз стало нечем дышать от опилок и старого лака, Антон плюнул, открыл все окна, несмотря на октябрьский холод, и продолжил урок. Ученики были в пиджаках, он сам – в своей новой, уже с пятном, и все дружно чихали. В тот же день Марья Ивановна написала жалобу в администрацию: «В кабинете технологии сквозняк, дети болеют». Арсений Сергеевич, получив эту жалобу, ничего не сказал, только посмотрел на Шатуна на перемене тем самым долгим взглядом, от которого у молодого учителя все внутренности скручивались в тугой узел. Антон попытался оправдаться, что заявка потерялась, но Попов молча развернулся и ушёл в свой кабинет, и это молчание было страшнее любого выговора. Второе происшествие случилось на кружке «Умелые руки». Один из мальчишек – тихий, незаметный, такой, что Антон даже имени его запомнить не мог – решил сделать не табуретку, а «что-то крутое». И пока Шастун помогал другой группе, этот парень взял циркулярную пилу. Антон обернулся на звук – и сердце ухнуло куда-то в пятки. Он пересёк мастерскую в три прыжка, выключил пилу и рявкнул так, что зазвенели стёкла в шкафу. – Ты охренел?! Парень побледнел, пилу отпустил, и она, к счастью, заглохла сама. Всё обошлось – пальцы целы, лицо цело, только искры от страха. Антон потом минут пять отходил, стоя у окна, и чувствовал, как трясутся руки. Он не выгнал парня, не накричал больше. Сел рядом, сказал тихо: – Ты понимаешь, что могло случиться? Понимаешь, что я бы потом не спал ночами? А может вообще на нарах корячился. Тот кивнул, шмыгнул носом и больше к пиле не подходил, но вопросики остались – и у Антона, и, как выяснилось, у кое-кого ещё. Потому что вечером того же дня, когда Шастун сидел в мастерской один, пытался склеить отвалившуюся ножку той самой горе табуретки, дверь открылась. На пороге стоял Арсений Сергеевич, без папки, без свиты, просто в своей идеальной рубашке и костюме, с немного усталым лицом. – Антон Андреевич… – сказал он. Не «мой дорогой», просто «Антон Андреевич», и от этого стало ещё страшнее. Шастун поднялся, отряхнул колени от опилок, попытался придать себе более-менее приличный вид. Сердце колотилось где-то в горле. «Всё», подумалось ему. «Сейчас скажет: собирай вещи, Шастун, ты нам не нужен». Арсений Сергеевич ничего не сказал, он вошёл, прикрыл за собой дверь, обвёл взглядом мастерскую – новый порядок, занавешенные станки, стопку очков на подоконнике – и кивнул, как бы про себя. – Я слышал о сегодняшнем инциденте, – начал он как обычно в своём привычном стиле. – С циркулярной пилой. У Антона в горле пересохло и ноги резко стали ватными. – Да, но всё обошлось! Я... я прослежу, чтобы впредь... – Я знаю, вы уже проследили. – перебил его Попов. – Вы успели, хоть я и боюсь представить что могло случиться. – он сделал паузу, подбирая слово. – Должен сказать, что это достойно уважения, Антон Андреевич. Вы действовали, как учитель, а не как друг. Антон не верил своим ушам. Это что, похвала? От Арсения Сергеевича? Того самого, который смотрел на него как на поганку? Он открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «спасибо», но слова застряли., потому что Попов вдруг сделал шаг вперёд, сократив расстояние до полутора метров, и теперь смотрел не на табуретку, не на станки, а прямо на Антона. Взгляд был тёплым. Нет, не так – мягким, усталым и каким-то... виноватым, что ли. – Я, наверное, был с вами слишком строг. – продолжил Арсений Сергеевич тише. – Вы стараетесь, я же вижу. Эти две недели... вы проделали большую работу. Кабинет в порядке, журнал заполнен, ученики слушаются, ну или хотя бы притворяются. – он усмехнулся, и эта усмешка была не ледяной, а почти живой. Настолько, что Шаст не мог поверить своим глазам. – Но вы сами себя изводите, Антон Андреевич, это тоже видно. Антон стоял, вцепившись пальцами в край верстака, и чувствовал, как к горлу подступает что-то горячее – то ли стыд, то ли облегчение, то ли ещё что-то, чему он не хотел давать имя. – Арсений Сергеевич, я... – голос сел, пришлось откашляться. – Я не хочу подводить вас, и школу тоже, да и ребят. Я правда стараюсь, просто... ну не получается у меня. – Руки не из того места. – проговорил Попов, и в его голосе вдруг проскользнула странная, почти нежная нотка. – А вы знаете, Антон Андреевич, из какого места должны расти руки у учителя? Не из плеч, нет. Из сердца, а с этим у вас всё в порядке. Повисла тишина, в которой Антон боялся пошевелиться, боялся посмотреть в глаза Попову, потому что если посмотрит – то увидит там что-то, что перевернёт всё. – Я позвал вас не ругать. – сказал Арсений после паузы. – Я хотел сказать, что ваш месячник... можно считать закрытым досрочно. Вы справляетесь, правда есть одно «но». Антон напрягся. Вот он, подвох. – Вы курите за забором с девятиклассниками. Это не нарушение правил, но это... непедагогично, так скажем. Я понимаю, что вы взрослый человек, но для них вы всё ещё учитель. А учитель, который курит с учениками, пусть даже за забором, размывает границы. – Я не буду вас наказывать. Просто прошу вас подумать об этом, ладно? Антон кивнул и вдруг, неожиданно для себя, спросил: – А вы... вы когда-нибудь курили, Арсений Сергеевич? Директор посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом медленно кивнул. – В институте, вот только бросил, когда стал завучем. Понял, что не могу требовать от других того, что делаю сам. Это тот же принцип, Антон Андреевич. Личный пример – как прописано нашим дорогим Макаренко. Они стояли друг напротив друга – высокий, растерянный, в пятнистой куртке и кроссовках, и другой, ухоженный, в идеальной рубашке, с лёгкой тенью усталости под глазами. И между ними было что-то неуловимое – не дружба, не субординация, а какое-то странное, почти электрическое «существование», которое не объяснишь никакими педагогическими терминами. – Ладно, – сказал наконец Попов, разрывая эту тишину. – Уже поздно, вы идите домой, Антон Андреевич. Завтра новый день, и табуретки сами себя не сделают. Он развернулся и пошёл к выходу, но на пороге замер, как тогда Антон в его кабинете. – И знаете... – бросил он через плечо, не оборачиваясь. – Та табуретка, что у вас в углу... Она уже не такая кривая, как раньше. Прогресс всё-таки. Дверь закрылась, а Шастун остался один в мастерской, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Он перевёл взгляд на ту самую табуретку – свою гордость и позор. Действительно, сейчас она стояла почти ровно – одна ножка всё ещё косила, но уже не так заметно, и сиденье почти не скрипело. «Не такая кривая, как раньше», повторил он про себя, «Это он про табуретку или про меня?» Он закрыл мастерскую, вышел в коридор, прошёл мимо кабинета директора. Свет там уже не горел, что означало, что Арсений Сергеевич уже ушёл, ну или просто сидел в темноте, думая о чём-то своём. Антон вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется вернуться, постучать, да спросить: «А вы... вы правда думаете, что у меня всё в порядке с сердцем?» Но он не постучал, он вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный осенний воздух и достал сигарету. И, поднеся зажигалку к кончику, замер. Антон выругался сквозь зубы, убрал сигарету обратно в пачку и сунул упаковку в рюкзак. Зато потом, всю дорогу до дома, он улыбался как дурак, и сам не мог понять – то ли от того, что услышал похвалу, то ли от того, что сказал её сам Арсений Сергеевич, то ли от того, что впервые за долгое время почувствовал – он не безнадёжен.