la petite morte

      В сущности, это даже не жертва. По крайней мере, долгое время Шейн считал именно так.       В средней школе, когда один из его одноклассников впервые нашёл в интернете порно и показал его на стареньком телефоне, украденном у старшего брата, Шейн понял: с ним что-то не так. Он понял, что должен испытывать какие-то чувства, кроме острого и непонятного ощущения пустоты. У ребят были проблемы, телефон конфисковали, родителям позвонили. Собственное безразличие казалось Шейну наградой.       Вот с чего всё началось, — думает он.       Воздержание приносило награду. Почти во всех сферах его жизни.       Чем больше он сосредотачивался на учёбе и игнорировал те немногие возможности для общения, которые ему выпадали, тем больше его хвалили учителя и администрация, отправляя домой с оценками «отлично» и блестящими табелями, которые можно было повесить на холодильник. Чем больше он молчал, тем меньше его беспокоили и тем меньше окружающие замечали, что он не такой, как все.       Когда в старших классах Шейн стал серьёзнее относиться к хоккейным тренировкам, он научился сочетать физическую сдержанность с ментальной: контролируя то, на чëм он сосредотачивался в спортзале, он мог тренировать определённые части тела, чтобы они становились лучше, сильнее и помогали ему добиваться большего успеха на льду. Контролируя своё питание, он мог упорядочить свою рутину и избавиться от этой задачи, чтобы сосредоточиться на более важных вещах, таких как скауты, стипендии и перспективы.       Он не пьет. Не курит. Не ходит на вечеринки, не ввязывается в командные разборки. Он отказывается комментировать целый список вопросов, которые ему задают журналисты и репортёры, — некоторые из них он усвоил на собственном горьком опыте, и все они аккуратно разложены по категориям в приложении для заметок на его телефоне. У него есть комендантский час. Ритуалы. Будильники. Правила, которые он никогда не озвучивал, но если он их не соблюдает, то весь день, неделя, сезон, год идут наперекосяк.       И да. Он не занимается сексом.       Дело не в том, что у него нет возможности. С этим как раз всё в порядке. Во всяком случае — со времён драфта. Или, скорее, когда он стал проспектом. Шейну гораздо сложнее выкроить время для себя, чем просто смириться с тем, что его постоянно окружают другие люди.       Он знает, что люди хотят его заполучить. Или, по крайней мере, фантазируют о нём. Он в курсе, что люди вешают на стены журнальные развороты с ним, что они флиртуют с ним, просят у него номер телефона, бесстыдно предлагают уйти из любого заведения, куда Шейна затащили в какой-нибудь вечер, томно опуская ресницы и касаясь его руки лёгкими, как перышко, пальчиками.       Из-за этого у него возникает ощущение, что он снова в средней школе. Как будто Шейн должен что-то чувствовать, но не чувствует, как будто он стоит в стороне и наблюдает, а не участвует.       Дело в том, что на самом деле его это не беспокоит. Жизнь идёт своим чередом: сначала хоккей, а всё остальное мелькает где-то там, на заднем плане. Пальцы на его руке ощущаются как помехи на экране телевизора, как вода. Они появляются и исчезают, и в конечном счёте это не имеет значения. Всё дело в воздержании, потому что воздержание — это то, что он выбирает сам, а не то, что можно считать проблемой.       Так что всё в порядке.       Все в порядке, он об этом не думает, у него есть хоккей, а это важнее. Ему не нужно думать о другом. Это просто факт, а Шейну нравятся такие факты.       Факт: Шейн играет в хоккей. У Шейна хорошо получается играть в хоккей.       Факт: Шейн умеет сдерживать себя, и именно это позволяет ему добиваться успеха в хоккее. Это основа его карьеры. Да и всей его жизни.       Факт: Шейн возбуждается, глядя на Розанова в душе.       И это как раз один из фактов, — думает он, покрываясь холодным потом, — который отличается от других. +       Только после того, как Розанов закрывает за собой дверь гостиничного номера Шейна, тот начинает понимать, что произошла какая-то недосказанность. Возможно, он сам в этом виноват. — Я подумал, мы могли бы… поговорить, — предлагает Шейн, засунув большие пальцы в карманы и чувствуя, как колотится сердце. — Хочешь присесть?       Розанов, который не спеша осматривает номер, медленно поворачиваясь к Шейну, отвечает: — Не-а. Не особо.       А потом костяшки его пальцев скользят по бедру Шейна под футболкой, взгляд темнеет, и он решительно приближается, устремив взгляд к югу от глаз Шейна. Его прижимают к стене лопатками, но он едва ли это замечает — то ли из-за того, что Розанов хватает его за затылок, не давая удариться, то ли из-за того, что все его прикосновения к Шейну ощущаются как электричество без статического разряда.       Но всё происходит быстро, так чертовски быстро, и Шейн не понимает, что, чëрт возьми, он делает. И когда Розанов прижимается к нему ещё сильнее, его тело такое твёрдое и тёплое… такое тёплое, что Шейн выдыхает: — Подожди.       Розанов замирает в нескольких сантиметрах от его губ и поднимает глаза на Шейна. Его большой палец всё ещё упирается в бедро Шейна. Шейн вздрагивает. — Не хочешь? — спрашивает Розанов, ненадолго опуская взгляд на его губы. — Дело не в этом, — отвечает Шейн, пожалуй, слишком поспешно. — Просто я не… э-э… не занимаюсь этим…       Уголок рта Розанова дёргается, и в напряжённой атмосфере между ними проскальзывает легкая ирония. Шейн бы закатил глаза, если бы не чувствовал себя так, будто кто-то наступил ему на грудь. — Чем… этим?       Он хочет, чтобы Розанов отошёл на несколько шагов, чтобы он мог подумать.       Он хочет, чтобы Розанов подошёл ещё ближе.       Шейн переминается с ноги на ногу между Розановым и стеной и выдыхает. — Я пытаюсь сказать, что я… я соблюдаю целибат.       Он готовится к той реакции, которую, как ему всегда казалось, он вызывает у парней в раздевалке: взрыву смеха или удивлению, шуткам о его харизме или сексуальности. Он собирался смотреть куда-то поверх плеча Розанова, но его охватывает болезненное любопытство, и он не может отвести от него взгляд. — Це-ли-бат, — повторяет Розанов, морщась от этого слова. Его хватка на бедре Шейна немного ослабевает, но он не отпускает его. — И что это значит? — спрашивает он. — Это значит, что у меня нет… э-э… у меня нет… ну, понимаешь, — мямлит Шейн, а затем, видя, что Розанов по-прежнему молчит, догадывается, что тот на самом деле не понимает. — …секса, — неловко заканчивает он.       Голова Розанова запрокидывается, он делает вдох, а затем опускает подбородок к груди. — А. Ты девственник.       На этот раз Шейн действительно усмехается и переминается с ноги на ногу. — Это не… совсем так. У меня были возможности, просто… короче, целибат означает, что ты просто решаешь не заниматься сексом.       Брови Розанова взлетают вверх, а затем резко опускаются. — Всё равно не догоняю. И зачем ты это делаешь? Типа, какое-то наказание? — Стратегия, — поправляет его Шейн.       Розанов наклоняет голову. — То есть ты не занимаешься сексом, — медленно произносит он, — из-за… из-за хоккея? — Ну, — Шейн пожимает плечами, — из-за него тоже.       Соблазнительная линия губ Розанова дрожит, и на этот раз уголки его рта пытаются приподняться, но тут же снова опускаются. Когда Шейн осмеливается поднять взгляд и посмотреть ему в глаза, он сразу замечает едва сдерживаемый смех.       Он поднимает обе руки и кладёт их на плечи Розанова. — Если собираешься вести себя как мудак, то… — Холландер, — останавливает его Розанов. — У меня много секса, верно?       Шейн сверлит его взглядом. — Я должен похвалить тебя? — А ещё я потрясающий хоккеист. — Я… — начинает Шейн, но слова застревают у него в горле. Буквально с любым другим в лиге его рассуждения подтвердились бы. Но этот… Розанов такой… блядь. Он не может думать об этом. Не прямо сейчас. — Ну, это вопрос спорный, — бормочет он понуро. — Нет. Это доказанный факт. Мы всегда участвуем в одних и тех же соревнованиях, нас всегда обсуждают вместе. Мы оба в топе, Холландер. — Что ты, мать твою, хочешь сказать? — Секс не сделает тебя плохим, — прямо говорит Розанов. — Может быть, он даже сделает тебя лучше. Может быть, таким же хорошим, как я. Расслабит тебя. Ты очень напряжён, Холландер, ты знал об этом?       Шейн стискивает зубы, но не отстраняется, когда руки Розанова скользят по его предплечьям, разминая напряжённые мышцы. — Я сосредоточен. — Ты возбуждён. — Я не возбуждён. — А. Значит, твой член просто так встаёт каждый раз после душа? — спрашивает Розанов. — Да пошёл ты, — огрызается Шейн, сжимая кулаки у ключиц Розанова. Он и не заметил, что до этого всё так и держал руки в карманах. — Я не… я могу думать, что ты… да похуй, ладно. Неважно. Я просто могу себя контролировать.       Что-то в лице Розанова заставляет его колебаться. — Не заниматься этим… сексуально? По-твоему? — Нет, — усмехается Шейн. В этом-то и вся суть, — думает он. Воздержание это не сексуально. Суть в том, чтобы сдерживаться, и на это у него есть причины. Это работает. Это всегда, чëрт возьми, работало, и он не обязан объясняться перед Ильёй Розановым.       Проходит минута, Розанов не сводит глаз с лица Шейна, а тот с белых костяшек его пальцев, прижатых к тёмной ткани его пиджака. Кажется, будто под кожей что-то есть. Чëрт, так глупо. — Зачем я здесь, Холландер? — бормочет Розанов.       Шейн поднимает взгляд, застигнутый врасплох. — В смысле? — спрашивает он слабым голосом. — Ты просил номер моей комнаты. — И ты дал его, — говорит Розанов. Он слегка наклоняется, чтобы не терять зрительный контакт. — Ты же видел, что я был возбуждён, да?       Он сглатывает, и в горле у него щёлкает. — Да. — Знаешь, что я испытываю к тебе? Как ты выразился? Неважно? Так вот это неважно означает, что я считаю тебя горячим и сексуальным и хочу заняться с тобой сексом. И наш секс, полагаю, тоже мог бы быть горячим.       Всё тело Шейна под одеждой покрывается румянцем. Он… объективно говоря, в курсе, что люди называют его таким. Об этом пишут в интернете, в статьях в журналах и в рекламных контрактах, и он знает, что он не плохо выглядит. Но даже его школьная подруга, с которой он был близок к тому, чтобы пойти до конца, относилась к нему в — лучшем случае — нейтрально.       Она хотела заняться сексом и была явно разочарована и немного раздражена, когда у неё ничего не вышло, как будто Шейн отказался выгулять её собаку или вынести мусор. Все остальные это делали. Шейн её понимает. Но когда дело доходило до его тела, она не проявляла особого энтузиазма. Это был его единственный сексуальный опыт до хоккея и всего остального, и он даже не осознавал, насколько часто возвращается к нему.       Как же так вышло, что люди не смогли его захотеть. Как же так вышло, что это не причинило ему боли, ведь Шейн тоже никого не хотел.       Но. Но он хочет.       Сегодня.       Прямо сейчас. — Думаешь, я сексуальный? — Да, — тут же отвечает Розанов. Ему приятно. — И когда ты дал мне номер комнаты, я думал, мы займёмся сексом. — О, — Шейн смотрит на их ноги. — Я, э-э-э. Мне жаль. Если ты разочарован. Я не… я никогда этого не делал. Раньше.       Он уже говорил эту часть, но Розанов достаточно любезен, чтобы не тыкать его этим. Он задумчиво кивает, наклоняет голову. — С мужчиной? — Я имел в виду… — Шейн колеблется, — да. И это тоже.       Розанов напевает что-то себе под нос, непривычно тихий. Шейн по-прежнему остро ощущает все места, где они соприкасаются, и это ощущение усиливается по мере того, как молчание затягивается. Его собственные липкие ладони лежат на вороте Розанова, пальцы Розанова снова скользят вниз по рукам Шейна, от них поднимаются мурашки, большие пальцы слегка поглаживают запястья Шейна.       Его губы шевелятся раньше, чем он успевает что-то обдумать, и собственный голос звучит отстраненно. — Значит, если мы не займёмся сексом, ты, наверное, не захочешь… — Чего не захочу, Холландер? — терпеливо переспрашивает Розанов, когда тот не заканчивает мысль.       Шейн смотрит на его губы. — Остаться.       Он пожимает плечами. — Есть и другие вещи, которые мы можем делать, не занимаясь сексом. — Например? — спрашивает Шейн. — А что, если, — предлагает Розанов, отводя одну руку и прислоняя её к стене рядом с головой Шейна, — я тебя поцелую. Только поцелую. А если будет слишком, ты мне скажешь, и мы остановимся.       Чëрт. Это плохая идея. Но, типа… Это же компромисс, да? Розанов не стал над ним смеяться. Он не повёл себя как мудак. Может, они оба что-то из этого извлекут. И технически ничего не изменится. Это же поцелуй, а не секс.       Он облизывает губы. — Просто поцелуй? — Просто поцелуй, — подтверждает Розанов. — Я не буду трогать тебя больше нигде. Даже если у тебя встанет. — Пошёл в жопу, — усмехается Шейн, и Розанов улыбается в ответ. Шейн ещё раз смотрит на его пиджак, теребит мезинцем декоративную пуговицу с заклепками и успокаивается. — Думаю, мы могли бы… могли бы попробовать. — Это не нарушает ни одно из твоих правил? — уточняет он, приподняв бровь.       Шейн качает головой. — Нет.       Другая рука Розанова соскальзывает с его запястья, но ненадолго сжимает кулак Шейна, прижатый к его плечу. Он наклоняется так близко, что чувствует на своём лице его тёплое дыхание. Глаза Шейна трепещут. — Ты хочешь, чтобы я остановился, но сам меня сюда толкаешь, да? — шепчет он.       Шейн ошеломлённо кивает. Его голова наклоняется вперёд, теперь он ближе к Розанову, чем к стене, его рот приоткрыт в ожидании. Но Розанов не торопится, их носы соприкасаются, затем острый нос Розанова касается щеки Шейна, а мятное дыхание перебивает запах сигаретного дыма. Ему не должно быть приятно. Не должно быть… блядь, неужели Шейну кажется, что это горячо?       Они ещё немного сближаются, Розанов наклоняется к Шейну, а тот отшатывается. Это происходит так незаметно, что Шейн сначала ничего не понимает, но когда до него доходит, он, чëрт возьми, пылает; его лицо, грудь, всё под одеждой. И лишь малая часть этого ощущения — стыд. Остальное — сплошь желание, — думает он.       Игра продолжается. Розанов дразнит его, а потом отстраняется. Сердце Шейна бешено колотится. Должен ли он сделать первый шаг? Не то чтобы он этого хотел. Ему нужен тот Розанов, что был внизу, в душе, — уверенный и прямолинейный, с которым хотеть чего-то кажется гораздо проще, чем на самом деле. Рука Шейна крепче сжимает его пиджак, когда он делает это снова, и с его губ срывается тихий, разочарованный и, несомненно, отчаявшийся звук.       Розанов целует его.       Их губы соприкасаются, наконец-то, напряжение в плечах Шейна спадает, и он подаётся навстречу. Это медленный, размеренный поцелуй-проверка. Слишком скоро Розанов отстраняется со вздохом, тяжело дыша и облизывая нижнюю губу, на которой остались слюни Шейна. — Всё в порядке? — Ага, — хрипит Шейн.       Розанов улыбается. — Ещё? — Да.       Второй раз — совершенно случайно, конечно, — Шейн слегка притягивает его к себе за пояс, разворачивает ладонь и прижимает её к шее Розанова. Руки Розанова остаются на его талии, но он не может удержаться и тянется к лицу Шейна, трогая его волосы, шею, челюсть, и тихо постанывает ему в рот.       Это не то же самое, что целоваться с бывшей. Всё совсем не целомудренно, не неловко и не скованно. Розанов целуется так, будто знает, что делает, и это, в свою очередь, заставляет Шейна почувствовать, что он тоже, вроде как, знает, что делает.       Его язык, такой чужой во рту Шейна, делает всё горячее и мягче. Шейн осторожно прижимается к нему своим языком, и Розанов стонет, двигаясь ещё ближе, словно не может насытиться.       Всё так громко. Шейн может слышать их чавкающие звуки, когда они прерываются, чтобы глотнуть воздуха, непристойную, отчаянную дрожь Шейна, когда рука Розанова обхватывает его горло, чтобы он мог дотянуться языком до его рта. Он останавливается, чтобы спросить, не против ли Шейн, и тот чуть не сталкивается с ним лбами, торопясь повторить.       В конце концов движения становятся более медленными и размеренными. Шейн с удивлением обнаруживает, что в таком ритме ощущения не менее яркие, и его тело снова расслабленно прислоняется к стене, позволяя Розанову поддерживать его. Их дыхание учащается, ладони становятся влажными, а Шейн потеет под одеждой. Он хочет снять её, но не может заставить себя оторваться от Розанова.       Не то чтобы он собирался. Вообще-то.       К тому времени, когда Розанов наконец отстраняется, одарив его последним томным, снисходительным поцелуем, Шейн чувствует себя так, будто у него нет костей, и в то же время ему кажется, что он вот-вот выпрыгнет из собственного тела. Это не плохо, это не похоже на статическое электричество. Он прижимается к бедру Розанова, и тот тоже напряжён. Никто из них ничего не говорит. — Мне пора, — вздыхает Розанов, проводя большим пальцем по щеке Шейна. Чувство, которое он испытывает, слишком похоже на разочарование, чтобы его можно было игнорировать. — А. Точно, да, конечно. — Мне, э-э. Нужно разобраться с проблемой, да? — уточняет Розанов, намеренно прижимаясь бёдрами к бедру Шейна. — О, — снова говорит Шейн, внезапно посерьёзнев. Он и забыл, что большинство людей просто что-то делают, когда у них встаёт. Он откашливается. — Прости.       Розанов надувает губы и качает головой. — Не извиняйся. Ты… — он задумчиво мычит и наклоняет голову, оттягивая нижнюю губу Шейна большим пальцем и наблюдая, как она возвращается на место. — Ты умеешь удивлять, Холландер. Ты вызываешь у меня любопытство.       Шейн краснеет и смотрит в пол. — Это… хорошее слово… да.       Они ненадолго отстраняются друг от друга, и Шейн, прислонившись к краю кресла и соединив колени, наблюдает, как Розанов поправляет волосы перед зеркалом. Всё растрепалось из-за пальцев Шейна. А он ведь даже не заметил этого. — В следующий раз, когда мы будем в одном городе, — говорит ему Розанов в отражении, его голос хриплый, а губы распухли и покрылись синяками, — дай мне знать, если захочешь повторить. — Серьёзно? И такое тебя устроит? — спрашивает Шейн. Ему всё ещё слишком хорошо, чтобы обращать внимание на то, с каким энтузиазмом он спрашивает. — Мне не доставляет удовольствия заниматься сексом с теми, кто этого не хочет, Холландер, — невозмутимо говорит ему Розанов. Он оборачивается, вставая в паре футов от Шейна, и поправляет воротник пиджака. — Но, как я и сказал, ты вызываешь у меня любопытство. Если ты хочешь целоваться, возбуждаться и не прикасаться ко мне, мы будем целоваться, возбуждаться и не прикасаться друг к другу. Не так уж сложно.       Но почему? — хочет возразить Шейн. — По ту сторону двери целый город людей, которые готовы с тобой потрахаться.       Он не спрашивает. — Да, ладно. Это… э-э… круто.       Опустив руки, Розанов мгновение смотрит на Шейна, и на его лице медленно расплывается улыбка. Он смеётся, словно непреднамеренно, а затем делает шаг вперёд и снова обхватывает лицо Шейна пальцами.       Шейн с готовностью подчиняется, когда Розанов запрокидывает его голову и наклоняется, чтобы запечатлеть на его губах пару прощальных поцелуев. — Очень, очень большое любопытство.       Хм. Его рука скользит по щеке Шейна, похлопывая его.       А потом он уходит, и Шейн смотрит ему вслед. Он останавливается у двери, чтобы сказать «Спокойной ночи, Холландер», и Холландер отвечает ему «Спокойной ночи» и ждёт, пока он полностью не уйдет, прежде чем упасть на матрас и перевести дух.       Его лицо покалывает. В груди что-то теплеет. Чертовски болит рот. Он болит, и это прекрасно, и он не думает, что нормальные люди просто так целуются друг с другом. Но в этом-то всё и дело, не так ли? Он, чëрт возьми, не знает.       Шейн приподнимается на локтях, слегка раздвигает ноги и представляет, как возвращается Розанов, говорит какую-нибудь глупость вроде «Я кое-что забыл» или «Ты мне нужен», а потом подходит к Шейну, прижимает его к кровати и дрочит ему, пока тот не кончит. Шейну не придётся ни о чëм думать. Это будет не его решение, так что он не ошибётся.       Но Розанов не возвращается. Остаются только Шейн и его глупый, сбитый с толку член, твёрдый и раздражающий, у него между ног. Он очень осторожно прижимает ладонь к нижней части живота, а затем опускает её обратно на прохладную, ничем не примечательную простыню. Его член, грëбаный предатель, кажется, ещё больше возбуждается от этого отказа.       Шейн стонет и закрывает лицо рукой, чтобы не смотреть на него. Ладно, он справится: с глаз долой — из сердца вон.       Он смотрит на синяк у себя на губе в зеркале в ванной, пока оно не запотевает. Похуй. +       На этот раз «Бостон» побеждает, и Розанов выглядит таким самодовольным засранцем, что, когда он во время рукопожатия сообщает Шейну номер своей комнаты, тому даже не нужно особо напрягаться, чтобы запомнить его.       Сегодня они в номере Розанова, весьма просторном, и там стоит большой удобный диван, а Розанов умеет убеждать, что целоваться на диване гораздо приятнее, чем стоя. Он чертовски прав, решает Шейн.       Теперь, когда его вес распределён по подушкам и не приходится постоянно удерживать его на себе, он может ещё меньше думать о своём теле. Розанов лежит на нём, широкий, крепкий, не уступающий Шейну в силе и выносливости, даже если единственное, что они делают, — это трахаются языками.       Они оба блядски возбуждены, одно из бёдер Шейна зажато между ног Розанова — это произошло после того, как несколько минут назад Шейн снова перекатился на него. Он чувствует себя потерянным, охваченным безумием, которое, наверное, не должно его так возбуждать, но возбуждает. Их руки скользят по одежде друг друга, уже не просто нерешительно, а откровенно жадно.       Время от времени бёдра Розанова под ним вздрагивают, он дёргается, бормочет какие-то ругательства и извинения, как будто ничего не может с собой поделать. Глядя на это, Шейн чувствует себя на вершине мира — он сомневается, что кто-то когда-либо отказывал ему в чëм-то, что кто-то когда-либо делал с ним такое.       Жалкое зрелище для них обоих.       И неистово горячее.       Разочарование возвращается, когда Розанов, поморщившись, хватает его за бёдра и слегка приподнимает. Отрицание звучит ещё резче и настойчивее, чем раньше. Шейну хочется возразить. — Блядь, — вздыхает он глубоко, протяжно и обречённо, откинувшись головой на спинку дивана. — Блядь, Холландер. Тормозим. Стоп. Остановка.       Шейн, успевший за то время, что он говорил, провести губами по челюсти Розанова, отстраняется и спрашивает: — Что случилось? — Если мы по-прежнему придерживаемся правила не заниматься сексом, нам лучше остановиться, — предупреждает Розанов. Он снова ëрзает под Шейном, приоткрыв рот. — Я, э-э… я уже близко. — О, — произносит Шейн, как будто они оба не знали, что это может произойти. Он слегка отстраняется и смотрит на внушительную выпуклость в штанах Розанова. Он не видел её с тех пор, как они приняли душ. — Ну, это не то, что… Я имею в виду, что по правилам… для меня секса не должно быть.       Розанов моргает. — Чëрт, ты меня запутал, Холландер. Говори яснее. — Ты можешь кончить, — выпаливает Шейн, переводя взгляд с лица Розанова на его грудь. — Если хочешь. — Если я хочу кончить, — медленно повторяет он, а затем снова ругается на русском. — Уверен?       Шейн кивает. — Да. Уверен.       Он больше ни о чëм не спрашивает. Через несколько секунд он порывисто убирает руку, которая так заботливо массировала бицепс Шейна, и засовывает её себе в штаны, едва не сломав пуговицу, а затем обхватывает себя пальцами.       Розанов стонет ещё громче, почти как в порно, слегка приподнимая спину над диваном и насаживаясь на собственный кулак. Наверное, это приятно, — отстранённо думает Шейн. Его мозг в этот момент как будто не в сети, и он вдруг отчетливо осознаёт, сколько слюны у него во рту.       Должно быть, у Розанова тоже. Он вытаскивает руку из трусов, а другую из-под Шейна. Его штаны сползают ниже, обнажая твёрдый член с блестящей головкой, который смотрит в сторону Шейна, и какая-то безумная часть мозга Шейна вздыхает и произносит «вот он», как будто это драгоценный артефакт, а не член, который он видел всего один раз, может быть, две минуты.       Поднеся ладонь ко рту, Розанов демонстративно сплевывает в неё, а затем снова обхватывает себя рукой. Шейн видит, как напрягаются все мышцы его тела, как по щекам и груди разливается румянец, когда он быстро и грубо мастурбирует. — Блядь, — выплёвывает он. — Приятно?       У Розанова вырывается стон. — Просто охуенно, Холландер! — рычит он, а затем хватает Шейна за волосы и притягивает к своему рту.       Они страстно и самозабвенно целуются несколько секунд, самообладание Розанова даёт трещину, он ругается и прикусывает губу Шейна. И это приятно, чертовски приятно, и Шейн бы целовался с ним всю ночь напролёт, если бы мог, но ему кажется, что Розанов долго не продержится после такого поцелуя, а он хочет… он правда хочет…       Шейн поднимает голову, позволяя Розанову влажно и жадно целовать себя в шею и за ухом, пока смотрит, как тот дрочит. Он желал бы знать, так ли Розанов ведёт себя, когда остаётся один, или он притворяется, или ему просто так не хватает внимания, или это Шейн довёл его до такого состояния.       Интересно, дрочил ли Розанов когда-нибудь на него… Но Шейну, конечно же, не хватает смелости спросить.       Розанов ласкает себя с непринужденностью человека, который, должно быть, делал это сотни раз, и Шейн наблюдает за его движениями, запоминая их, сам того не осознавая. Ритм, давление, то, как он поворачивает запястье, чтобы обхватить крайнюю плоть, которой нет у Шейна. Пару раз он опускает кулак до самого основания и сжимает его, издавая тихий стон, а в другой раз остаётся на самом верху, и тонкая липкая белая струйка стекает от головки к большому пальцу, прежде чем он снова начинает быстро и жёстко надрачивать свой член. — Ты уже близко? — спрашивает Шейн.       Розанов, чëрт возьми, всхлипывает у его подбородка, заикаясь, пока его бёдра подаются навстречу его кулаку. — Так близко, — бормочет он, тяжело дыша прямо в шею Шейна.       Не успев одуматься, Шейн, отчаявшийся, жадный и эгоистичный, закидывает ногу на Розанова, чтобы тот не дëргался, а затем хватает его за запястье и отводит руку от его члена. Розанов стонет и пытается вырваться. — Чего?.. — успевает произнести он, прежде чем Шейн наклоняется и продолжает с того места, на котором Розанов остановился.       Он поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как глаза Розанова закатываются, а затем быстро опускает взгляд и смотрит, как его собственный кулак снова и снова заглатывает и выплёвывает член Розанова. Он такой скользкий, твёрже, чем думал Шейн, но при этом странно мягкий, и ему хочется взять его в рот, но больше всего ему хочется увидеть, как кончает Розанов.       Блядь. Он хочет быть тем, кто заставит Розанова кончить.       Это происходит всего через несколько секунд. Шейн делает точно так же, как это делал Розанов, и через пару фрикций тот кончает, забрызгивая спермой тыльную сторону ладони Шейна.       Шейн продолжает двигаться, подгоняемый чистым адреналином и бредовыми идеями, пока Розанов не начинает хныкать, не становится слишком чувствительным и не обхватывает его запястье дрожащими пальцами, чтобы заставить его сбавить темп и остановиться. На плече Шейна, там, где футболка немного сползла, остались следы от зубов. Сейчас он их почти не чувствует.       Когда Шейн оглядывается на Розанова, тот закрывает глаза рукой, его грудь тяжело вздымается и опускается, пока он пытается отдышаться. Наконец его ладонь соскальзывает с подбородка и падает на живот, а Розанов смотрит на Шейна безумным взглядом. — Что. За. Нахуй, — выдыхает он.       Мир вокруг начинает расплываться — жужжание кондиционера в отеле, его собственная пугающе неудобная эрекция, прижимающаяся к ноге Розанова, сперма Розанова, всё ещё сочащаяся на тыльной стороне его ладони. — Прости. Чëрт, э-э. Прости, надо было тебя спросить… я не подумал… — Холландер. — Розанов снова хватает его за запястье и сжимает. — Остановись. Всё хорошо. Правда, правда хорошо. Уверяю тебя. Можешь трогать меня сколько угодно. Я не против.       Он слегка приподнимается на локте, тянется к столику позади них и достаёт из коробки несколько салфеток. Шейн ошарашенно наблюдает, как Розанов вытирает его руку, костяшки пальцев и между ними, а затем бросает использованную салфетку на декоративный журнальный столик слева от них.       Другой рукой он снова касается затылка Шейна, его волос, шеи, подталкивая его к себе для поцелуя. Шейн ласкает его языком, пока не успокаивается. Он близок к… к чему-то.       Когда они отстраняются друг от друга, влажные и липкие от слюны, Розанов нежно сжимает его бедро. — Ты уверен, что не хочешь…? — Нет, — говорит Шейн. Он качает головой. — Я… я не хочу. — Ладно, — соглашается Розанов. Он не думает, что убедил кого-то из них, но Розанов всё равно убирает руку. Шейн хочет вернуть её на место, как только Розанов придёт в себя.       Они остаются там ещё немного, до тех пор, пока сердце Шейна не перестаёт бешено колотиться в груди, а боль между ног не становится терпимой, чтобы он мог натянуть толстовку и вернуться в свой номер, не вызвав ни у кого и у себя самого лишнего удивления.       Розанов смеётся ему вслед, а Шейн, выходя в коридор, показывает ему средний палец через плечо, делая вид, что не ухмыляется. +       Шейн сломался.       Он просыпается по будильнику. Выполняет привычные действия. У него запланированы встречи, тренировки и игры, он заучивает свои реплики и, когда нужно, выдавливает из себя улыбку или протягивает руку для рукопожатия перед камерами.       А ещё он просыпается по ночам от того, что ворочается, пока простыни не становятся влажными, и мечтает о грубых руках, мягких губах и о том, как его имя звучит на сильных русских нотах, когда его уже невозможно сдерживать.       Он не кончает. Но уже близок к этому. Срань господня, он слишком близок       Это какой-то кошмар по теории рефлексов Павлова. Шейн видит рекламу нижнего белья той же марки, что носит Розанов, и у него встаёт. Он случайно проходит мимо мужчины, от которого в аэропорту пахнет табаком, и у него встаёт. Он смотрит на отдалённо напоминающий тот же комплект подушек для дивана и, о да, — у него встаёт. Если он не придумает, как это остановить, насмешливые заголовки газет не заставят себя ждать. Шейн Холландер: твёрдый и на льду, и, судя по всему, за его пределами.       И всё же ничто не сравнится с тем, что происходит при личной встрече. Сексуальное влечение Шейна так долго оставалось на нейтральном уровне, что теперь, когда он вкусил запретный плод, оно вырвалось на волю. Никаких тормозов, никакого сопротивления. Лишь эта дерзкая ухмылка, это прерывистое «всё в порядке?», этот взгляд полного удовлетворения на лице Розанова, когда он кончает. Своего рода приглашение, хотя Шейн знает, что это не так. Как будто что-то первобытное в теле Розанова взывает к нему, насмехается над ним, как и настоящий Розанов: ты бы тоже мог чувствовать себя так же охуенно, Холландер.       Блядство. Он сломался. Он сломался, и ему придётся бросить хоккей и досрочно завершить карьеру, потому что его центр тяжести сместился, и всё, о чëм он может думать, — это член Розанова, как в какой-то извращённой, космического масштаба шутке.       Только после холодного душа и неудовлетворённых желаний в одинокой постели он осмеливается признаться себе, что, может быть, — может быть — ему просто нужно переспать с кем-нибудь.       Если бы только всё было так просто. Блядь. + — Ты хочешь того же? — Розанов выдыхает прямо ему в лицо ароматами мяты, дыма и слюны, и прижимает Шейна к стене.       Отныне стало слишком легко поддаться этому чувству, поддаться ему; тому, как их тела сливаются воедино, как рука Розанова лежит на его подбородке, а рука Шейна — на его талии, как их губы притягиваются друг к другу. Пока он думает, Розанов целует его в уголок губ, что, как ни странно, чертовски усложняет задачу.       Но… — Я подумал, может быть…       Розанов слегка отстраняется, потирает руку, приподнимает бровь. — Может быть?.. — Просто… — Шейн облизывает губы, хватает Розанова за плечи и слегка отталкивает. — Скажи, если я должен остановиться, хорошо? — Хорошо, — протягивает он.       Подавшись вперёд, он, повинуясь инстинкту, прижимается губами к очаровательной родинке прямо между ключицей и плечом Розанова. Розанов одобрительно мычит и кладет руку на затылок, но у Шейна есть цель. Он должен сосредоточиться.       Он просовывает руку под край майки без рукавов, в которой ходит Розанов, и, откинувшись назад, легко стягивает её с него. Ладони Шейна прижимаются к упругой груди, пальцы раздвигаются, осторожно надавливая, чтобы повторить то, что Розанов сделал с ним в прошлый раз, схватив его, когда он застонал.       Он проводит кончиками пальцев по волосам на груди Розанова и по одному из его сосков, стараясь, чтобы его движения не были похожи на поглаживания по голове и животу. Мышцы под тёплой кожей напрягаются, но Розанов настолько щедр на прикосновения и стоны, что, возможно, ему это удаётся.       Колено, которое он просунул между обтянутыми джинсами бёдрами Розанова, слегка сгибается, губы Шейна скользят вниз, к грудным мышцам Розанова, а рука скользит по рельефному прессу. Он закрывает глаза, целуя верхнюю часть рёбер Розанова, а затем, не выдержав, опускается на колени. — Чëрт, — тихо и протяжно стонет Розанов, запуская руку в волосы Шейна и глядя на него сверху вниз. — Правда хочешь встать передо мной на колени, Холландер?       У Шейна горит всё лицо. Он чувствует жар по всему телу. Он безнадёжно кивает, уткнувшись лбом в джинсы. — Да.       Ногти Розанова царапают его кожу на затылке, заставляя дрожать. Затем его костяшки, грубые, но нежные, касаются щеки Шейна. Наконец он подцепляет двумя пальцами его челюсть и приподнимает, заставляя запрокинуть голову.       Он прижимает большой палец к нижней губе Шейна и смотрит, как тот приоткрывает рот. — Как давно ты об этом думал?       Шейн сглатывает. — Очень давно.       Рот Розанова делает эту ужасную, удивительную вещь — кривится в уголках. Свет лампы играет в его глазах — голубизну поглощают набухшие чёрные зрачки. — Тогда я не буду заставлять тебя ждать, хорошо?       Он тут же снова прижимается лицом к коленям Розанова, и это унизительно — как сильно он этого хочет, — но в то же время… безопасно? Здесь, внизу, тише и теплее, пол под его согнутыми коленями кажется устойчивым, а бёдра Розанова — крепкими, как колонны. Джинсовая ткань на его щеке делает всё это реальным настолько, что он не может не обращать на неё внимания: она сухая и грубая на фоне его раскрасневшейся кожи и влажного рта.       Он осторожно проводит ладонями от коленей Розанова к его бёдрам, обхватывает их пальцами и тянет, пока джинсы и трусы не сползают вниз. Он стягивает их до середины бедра, но потом сдаётся, и его внимание быстро переключается на другое.       Он стонет, ощущая тяжесть члена Розанова у себя во рту, а Розанов громко ругается, проводя пальцами по его голове, словно хочет вцепиться в волосы Шейна. Но Шейн рад, что тот этого не делает, что Розанов позволяет ему самому исследовать территорию. Время, которое он не намерен тратить впустую.       Его рот уже влажный и скользкий от слюны после поцелуев, а губы настолько опухли, что ему не составляет труда прикрыть ими зубы. Он закрывает глаза и насаживается на член, ощущая на языке соль и кожу, пока толстая головка Розанова не упирается ему в горло. Шейн с любопытством вдыхает через нос и сглатывает.       На этот раз Розанов ругается по-английски, и Шейн чувствует, как в груди у него разливается гордость, когда он отстраняется и начинает двигаться в своём ритме. Из-за нервозности все ощущения были обострены до предела, но по мере того, как он погружается в процесс, он начинает чувствовать ещё больше: жар тела Розанова, его твёрдость во рту Шейна, пряный привкус возбуждения, запах мыла, пота и дыма, который, кажется, окутывает его со всех сторон.       Ладони Шейна скользят вверх по его бедрам, по мышцам, по волоскам, кончики пальцев впиваются в ягодицы, притягивая его ближе. Теперь он слышит, как тяжело дышит Розанов, как его рука хлопает по стене над головой Шейна, а другая всё глубже зарывается ему в волосы.       На этот раз он всë-таки хватает Шейна за голову и осторожно поворачивает её то вперед, то назад. Мозг Шейна улавливает эти движения, запоминает их, и он не может удержаться, чтобы не взглянуть на лицо Розанова: вздёрнутый подбородок, приоткрытый рот, глубокая морщина на лбу. Шейн касается рукой напряжённых мышц внизу живота, и Розанов шипит, дëргая его за волосы, чтобы отстранить.       Он отступает на шаг, опускает руку и начинает громко и бесстыдно мастурбировать прямо перед Шейном.       Всё происходит слишком быстро, чтобы понять, чего именно хочет Шейн — чтобы это было на его лице, на его теле или во рту. Всё это кажется таким далеким по сравнению с волной возбуждения, которая накатывает на него, когда он смотрит, как Розанов мастурбирует, и вдруг, к своему удивлению, Шейн понимает, что он близко.       Он опускает руку, засовывает её под штаны и крепко обхватывает пальцами основание члена, проклиная себя за то, что не заметил, как использовал ногу Розанова для трения.       Его голова падает на бедро Розанова, он слегка дрожит, кончая себе на ладонь, прикрывающую Шэйна, его глаза зажмурены, он резко и размеренно вдыхает, напрягая все мышцы, чтобы сдержать оргазм. — Холландер, — слышит Шейн через минуту. — Ты…? — Я в порядке. Просто… мне просто нужна минутка.       Чистая рука Розанова неуверенно возвращается к его волосам. Теперь это совсем другое прикосновение: не хватающее, не направляющее, не удерживающее, а просто лёгкое. Рука скользит по волосам от висков к затылку, снимая напряжение. — Ты же знаешь, что ничего плохого не случится, если ты расслабишься, да? Неважно, случайно или… намеренно, — тихо и осторожно говорит ему Розанов. — Нет ничего плохого в том, чтобы позволить потрогать себя или почувствовать что-то приятное. Если хочешь.       Это самая искренняя его реплика за все время. Она слишком сильно смахивает на беспокойство, и член Шейна наконец-то понимает намёк, он ослабляет хватку и вытаскивает руку из штанов, отстраняясь от Розанова. — Знаю, — говорит Шейн. — Знаю. Я просто… я быстро приму душ.       Руки Розанова опускаются, а Шейн, схватившись за стену, поднимается на ноги, морщась от остаточной чувствительности и от того, что его член всё ещё пульсирует в разорванных боксерах. Он видит, что Розанов хочет что-то сказать, но передумывает и отходит в сторону, чтобы дать Шейну возможность, хоть и хромая, добраться до ванной, сохранив хоть каплю гордости.       Он запирается в ванной, закрывает дверь и первым делом включает холодную воду, чтобы не слышать, как Розанов шумит по ту сторону двери. Не видеть его лица.       Душ, по всей видимости, ужасен, и Шейн ненавидит каждый сантиметр крошечных ледяных лезвий, которые обрушиваются на него, пока он не смывает с себя весь жар и не начинает чувствовать себя оцепеневшим. Он смотрит на то, что у него между ног, тем же взглядом, каким смотрит видео с проигранными матчами, — с тем же чувством обречённости, которое, как он уже знает, закончится разочарованием. Когда его член снова расслабляется и прижимается к бедру, Шейн берет мыло и быстро заканчивает душ, желая поскорее лечь спать.       На этот раз это не кажется достижением. — Ты… ты всё ещё здесь, — тупо произносит он, выходя из ванной в полотенце, и замирает при виде Розанова, который, скрестив руки на груди, стоит, прислонившись к столу.       Услышав его голос, Розанов оборачивается и небрежно указывает на безвкусную репродукцию, висящую на стене рядом с ним. — Ага. Любуюсь искусством.       Шейн моргает, глядя на него, пока тот отталкивается от стола и приближается к нему, уже одетый.       Почему он не ушёл? — задумывается Шейн.       Розанов протягивает руку, и Шейну остаётся только моргнуть в ответ. — Дай мне свой телефон.       Он снова поднимает глаза на Розанова. — Что? — Я дам тебе свой номер, — терпеливо объясняет он. — Чтобы ты мог написать мне, если передумаешь насчёт следующего раза. — Следующего раза? — Холландер, — говорит он. — Телефон. Дай его сюда.       Подойдя к тумбочке, Шейн достаёт телефон и включает его — дополнительная мера предосторожности, вызванная его страхом случайно позвонить матери или ещё кому-нибудь до встречи с Розановым, — а затем услужливо протягивает его Розанову.       Шейн смотрит на него, не отрывая взгляда от пола между ног Розанова, и, не особо надеясь на успех, набирает новый контакт. Даже его привычная паранойя не в силах его остановить.       Когда Розанов возвращает телефон, тот кажется тяжелее. Шейн обхватывает его пальцами и крепко сжимает. — А теперь я оставляю тебя прийти в себя после ледяной ванны, да?       Шейн слегка пожимает плечами и усмехается. — Это была не… — Знаю, — перебивает его Розанов. Он раздражённо улыбается Шейну, переминается с ноги на ногу и смотрит на дверь. — Отдыхай, Холландер.       Он склоняет голову. — И ты тоже, Розанов.       Оставшись в одиночестве, Шейн забирается под холодные простыни и думает о его словах: ничего плохого не случится, если ты расслабишься и нет ничего плохого в том, чтобы позволить себя трогать или почувствовать что-то приятное, пока эти мысли не повторяются так часто, что слова сливаются воедино.       Однако воздержание всё равно не теряет своего значения. Вот так. +       Дать Розанову свой номер было большой, очень большой ошибкой.       Он заходил в контакт «Лили» чаще, чем готов признаться, просматривал очень краткие, но, как правило, весьма откровенные сообщения и пару случайных фотографий просто с тусклым освещением, чтобы не бросались в глаза.       Он чёртов отступник.       Шейн никогда раньше не переписывался с такими людьми. И ему нравится присылать самые рискованные, откровенно развратные сообщения прямо перед игрой.       Самое паршивое во всём этом то, что Шейн действительно стал играть лучше. Он не суеверен и, как правило, готов приписать свою недавнюю победную серию чему угодно, только не грëбаному развратному Розанову. Но на самом деле всё просто. И дело даже не в том, что Розанов вообще не отстаёт от него. Хотя это заставляет ликовать что-то внутри него. Дело в грязных словах, которые он подбирает, набирает и отправляет Шейну.       От них он вибрирует.       Из-за них он становится смертоносным.       Все его инстинкты и чувства обостряются до предела. Ему отчаянно хочется выплеснуть энергию, почувствовать холод на лице, когда он скользит по льду, ощутить удары, услышать свист клюшки, когда он загоняет шайбу в ворота. В каком-то смысле это заставляет его вспомнить, за что он, чëрт возьми, любит то, чем занимается.       Всё, что связано с хоккеем, управляется, регламентируется, контролируется. Но сам хоккей его чистая страсть. Он не думает. Он просто делает и он есть, и в кои-то веки всё остальное не имеет значения.       В обычные дни игра является его отдушиной. Он может не обращать внимания на сообщения Розанова из другого часового пояса, пока адреналин не уляжется, а радость от победы не заставит его почувствовать себя немного самодовольным и не даст забыть о желании, которое превратилось в фоновый шум.       Но потом они снова играют с «Бостоном».       Спорим, ты бы много кончил в первый раз.       У меня уже был оргазм, придурок.       Недавно? — пишет Розанов. Преднамеренно?       Шейн делает паузу.       Отвали.       Ты такой мокрый, что я могу видеть это сквозь штаны.       ? Нет, блядь, не можешь.       Правда. И это так заводит. На мгновение появляется всплывающее окно с сообщением. Хочешь заняться кое-чем интересным?       Типа чего?       Розанов присылает в ответ эмодзи с дьяволом. Если сегодня я выиграю, то, может быть, увижу, насколько мокрым я могу тебя сделать, не доводя до оргазма. Мне даже не придётся к тебе прикасаться. Но ты, наверное, будешь умолять.       Дохуя самоуверенный?       Ах, пиздец, как смешно. Тебя так легко заставить кончить, Джейн.       Да похуй. Ты всё равно не выиграешь, так что…       Ну и кто тут дохуя самоуверенный? — пишет Розанов. Затем: Ладно. Чего ты хочешь? Если тебе удастся победить самого талантливого хоккеиста лиги.       Шейн думает: то же самое, придурок.       Думаю, тебе просто придётся подождать и посмотреть, — пишет он.       Блядь.       Ты сейчас так же возбуждён, как и я?       Шейн захлопывает шкафчик и заканчивает надевать экипировку. Лёд, как всегда, такой знакомый и такой равнодушный. +       «Бостон» выигрывает с разницей в одно ёбаное очко. Это прерывает победную серию Шейна.       Он должен быть в ярости.       Он должен был быть, но это самая захватывающая игра, в которую он играл за весь сезон. Они с Розановым обменивались голами, как будто это была какая-то извращённая прелюдия, и Шейн желает знать, испытывает ли Розанов те же чувства, что и он, когда думает о грязных сообщениях, увековеченных в его телефоне.       Он понимает, что дело плохо, когда Розанов толкает его — сильно — к бортику, и Шейн, блядь, стонет. Так унизительно. Он никогда не видел, чтобы Розанов так широко улыбался, обнажая все свои зубы и демонстрируя дурные, очень дурные намерения. Он укатывается прочь, вместе с шайбой и гордостью Шейна.       И это его победный гол. Завтра, возможно, Шейн будет злиться.       Но сейчас… сейчас. — Что, поздравлений не будет? — выëбывается Розанов, впуская Шейна в свой гостиничный номер. На нём только спортивные штаны и ухмылка. — Думаю, я не воспользуюсь своим призом, пока ты не скажешь: о, Розанов, ты такой сексуальный и талантливый, умоляю тебя… — Пошёл в жопу, — огрызается Шейн. Затем он хватает Розанова за плечи и толкает к кровати.       Он сбрасывает ботинки, но на остальное уже нет времени. Это значит, что Шейн всё ещё полностью одет, когда спина Розанова с легким уф ударяется о матрас, а его лицо вытягивается от удивления и любопытства. Его большие тёплые руки лежат на бёдрах Шейна, нащупывая кожу.       Шейн неуклюже приземляется на колени, не в силах совладать с координацией. Вибрация, которую он ощущает, нарастает, а его привычный ритуал расслабления после игры прерывается из-за непристойных угроз Розанова. Как только он сошёл с катка, он начал думать о том, как далеко Розанов может зайти, о том, действительно ли он станет мокрым настолько, как обещал Розанов, о том, что может случиться, если… если Розанов не остановится и… — Поцелуй меня, — говорит Шейн, тяжело дыша и отчаянно желая что-нибудь сделать.       Голова Розанова отрывается от матраса, одна рука ложится на затылок Шейна, и он с прежним рвением тянет его к себе. Они целуются страстно и жадно, сплёвывая слюну, стискивая зубы и чертовски правдоподобно имитируя стон, который Шейн издал на льду. Только теперь всё тёплое, ничто не мешает, и Шейн так возбуждён, что ему хочется плакать, и это только сильнее заводит. Срань господня.       Он сильнее прижимается к нему, когда Розанов пытается перевернуться, и они оба стонут: Розанов, видимо, от того, что его прижимают к кровати и не дают пошевелиться, а Шейн от того, что из-за этого его член упирается в пояс спортивных штанов Розанова.       Давление, чëрт возьми, божественное. Шейн приоткрывает рот, и язык Розанова проникает внутрь, словно он только и ждал приглашения, коварный и глубокий, скользящий по нёбу и клыкам. Когда Шейн отстраняется, его зубы впиваются в пухлую нижнюю губу Розанова, и тот дрожит под ним.       Он сжимает кулаки на бёдрах Шейна, отворачивает его раскрасневшееся, нахмуренное лицо и смотрит вниз. — Чëрт, Холландер. Ты… это… — тяжело дышит он, потирая затылок Шейна. — Заткнись, — снова пытается сказать Шейн, хотя его речь невнятна. Глаза закатываются, в животе разливается горячее, густое и незнакомое чувство. — Заткнись уже, Розанов, — выдавливает он, но это больше похоже на скулёж.       Розанов каким-то чудом слушается. Тупой гул нарастает, превращаясь в грохот, и электричество искрит везде, где они соприкасаются. Шейн чувствует себя безумцем, знает, что после этого будет в ужасе от самого себя, но не может заставить себя остановиться.       Он наклоняется, чтобы прижаться губами к пульсу Розанова, почувствовать его биение между передними зубами и ощутить его вкус языком. Он твёрдый и сильный, и сейчас он в полной власти Шейна, и Шейн прижимается чуть сильнее и лихорадочно думает: он позволит мне оставить след. Губы Шейна скользят по его челюсти, подбородку, по губам и по другой стороне лица.       В какой-то момент он смутно осознаёт, что Розанов больше не отвечает на его поцелуи. Он почти ничего не делает, только держит его за бёдра и шею, наблюдая, его рот приоткрыт, а взгляд скользит по лицу и телу Шейна. — Холландер, — отстранённо произносит Шейн. Возможно, это предупреждение. — Розанов, — отвечает он наугад. — Розанов. Роз…       Шейн зажмуривается, упирается рукой в кровать, приподнимает бёдра и — да, чëрт, чëрт, чëрт. Вот оно. Как же хорошо. Он не собирается… он не собирается… это просто адреналин.       Ему кажется, что он во сне. В том самом сне, который сводил его с ума последние несколько месяцев, в том самом сне, после которого он просыпается смущённым и неудовлетворённым и всё равно думает о Розанове. Он стонет, радуясь, что на этот раз всё по-другому, и падает на грудь Розанову. Он впивается пальцами в поясницу Розанова, прижимается носом к его шее, где пахнет потом и мылом, и пытается подтянуть колено повыше, чтобы прижаться к его бедру. Я мог бы к этому привыкнуть, думает он. Он действительно мог бы привыкнуть к этому. Правда.       Время замирает, и, должно быть, проходят считаные секунды, прежде чем Розанов хватает Шейна за затылок и поднимает его, чтобы тот мог вдохнуть, и их рты снова оказываются на одном уровне. — Холландер, — говорит он, на этот раз решительно. — Ты хочешь?       На этот раз всё не так сложно.       Он кивает и прижимается губами к губам Розанова, чтобы снова поцеловать его. Рука Розанова сжимает его волосы, а ноги наконец сдвигаются, притискивая Шейна к себе. Шейн давится звуком, который, он клянётся своей гребаной жизнью, никогда не издавал, а затем…       А затем он кончает.       Он замирает на долю секунду и растекается по Розанову жалкой лужицей, он трëтся о член Розанова в штанах, пускают слюни ему в рот, а в ушах у него стоит шум.       Всё возвращается медленно, одно за другим. Звуки, которые он издаёт, — хриплые, сдавленные и более высокие, чем ему хотелось бы. Собственный голос Розанова, низкий и ровный, произносит что-то, чего он не может разобрать. Его трясёт, и тугая резинка, которая обычно стягивает голову от макушки до копчика, внезапно ослабевает, как будто порвалась.       Он вздрагивает от пережитого, переворачивается на бок, и его вес смещается так, что Розанов может дотянуться до своего члена и кончить. Он жадно целует Шейна, тяжело дыша ему в губы, пока дрочит себе и стонет.       На несколько долгих мгновений мир кажется… более мягким, чем обычно. Не таким жёстким, как будто Шейн вот-вот порежется об острые края, которые сам же и заточил. Есть только тепло, дыхание, лёгкие прикосновения человека, который не смотрит на него как на товар или как на что-то, что нужно починить, и глубокое удовлетворение, которое не сравнится даже с хоккеем.       Но потом его штаны начинают остывать, пульс приходит в норму, и Шейн, поморщившись, переворачивается на спину. Потная одежда прилипла к коже. Он остаётся лежать, потому что его конечности словно превратились в мокрую набухшую лапшу, и единственное, что смущает его ещё больше, чем то, что только что произошло, — это то, что он не может встать на ноги.       Губы Розанова касаются его плеча, а затем Шейн чувствует, как тот стягивает с него футболку. На этот раз он не сопротивляется, позволяя Розанову раздеть себя, а затем исчезнуть за привычными салфетками после секса. Это подливает масла в огонь. Шейн закрывает лицо рукой, чтобы скрыть улыбку.       Через несколько секунд кровать снова прогибается, когда он возвращается, и Шейн чувствует, как те же губы прижимаются к его бедру. Затем к нижней части живота, потом к рёбрам. Жар его тела окутывает Шейна, словно тень, пока Розанов поднимается вверх, к его лицу. — Холландер, — бормочет он куда-то ему в грудь. Он целует Шейна в подбородок, а затем в локоть, которым тот прикрыл глаза. — Холландер. — М-м-м, — произносит Шейн. Очень красноречиво. Его тело всё ещё такое тяжелое, будто он только что отлично выспался. Это нормально? — Уходи. — Не-а. — Розанову удаётся вырвать руку — не такое уж и достижение, учитывая состояние Шейна, — и он садится на Шейна верхом, глядя на него сверху вниз. — Блядь. Ты такой горячий. — Потому что я кончил в штаны, как грëбаный подросток? — смущённо бормочет Шейн.       Розанов наклоняется, чтобы поцеловать его в шею, и Шейн закрывает глаза и поворачивает голову, чтобы получить еще. — Мм. Такой отчаянный. Такой нуждающийся, — говорит он, сжимая бедро Шейна. — Поговори со мной. Ты ведь долго ждал этого, да? — Я… — начинает Шейн, сглатывает. Открывает глаза. — Мне не стоило этого делать. — Нет. Холландер. — Он снова приподнимается, теперь с серьёзным выражением лица. — Нет. Если тебе понравилось, в этом нет ничего плохого. Тебе ведь понравилось? — Конечно, блядь, мне понравилось, Розанов.       И это, мать его, ещё мягко сказано. — Хорошо. Тогда всё в порядке.       Всё не может быть так просто, — думает Шейн. Но тут Розанов снова прижимается к нему губами, мир по-прежнему тесен и светел, и, может быть, ничего страшного, если он задержится в нём ещё немножко. — Ты победил, — вздыхает Шейн, когда Розанов снова прижимается к его шее. — Сегодня выбор был за тобой. — Так я и выбрал, — отвечает Розанов. — Я бы всё равно выбрал это. Я бы… блядь, Холландер. — Он издаёт разочарованный звук, словно не может подобрать слова. — Ты даже не представляешь. Ты даже не представляешь, как долго я буду думать об этом.       Шейн благодарит оргазм за улыбку, которая расплывается по его лицу, радуясь, что Розанов слишком увлечён тем, чтобы не оставить засос, и ничего не замечает. — Да? — В следующий раз ты позволишь мне? — А ты хочешь?       Розанов щиплет его. — А это не было очевидно? Я практически сказал: Холландер, ты такой горячий и сексуальный, я хочу заняться с тобой сексом. Но ты был так возбуждён, что даже ничего не заметил.       Шейн фыркает. — Иди на хуй. — Но я бы предпочёл, чтобы ты оказался на моём хуе, — горячо выдыхает Розанов прямо ему в ухо. Он приподнимается на локте, стараясь не давить на обмякший член Шейна, и целует его в щеку, чтобы посмотреть ему в глаза. — Конечно, мы не обязаны. Но я бы хотел довести тебя до оргазма. В следующий раз. Я буду умолять, Холландер. Имей в виду.       Звучит многообещающе. — В следующий раз, — вторит ему Шейн. — В следующий раз, — подтверждает он, не сводя глаз с Шейна и покусывая губу. Он стонет, когда Шейн не отводит взгляд — в таком состоянии ему проще не отводить взгляд, — думает он. — Ты меня погубишь.       Сам того не желая, Шейн выдыхает: — Как и ты меня.       Розанов смеётся, пародируя его акцент, и произносит то же самое в ответ, а Шейн целует его. И больше ничего не происходит +       После следующей игры Шейна в Сент-Луисе Розанов пишет ему: Видишь? Не проклят. Ничего плохого не случилось.       Шейн отвечает "да пошёл ты", всё ещё под впечатлением от своей сокрушительной победы, а затем присылает Розанову адрес, чтобы встретиться в следующий раз.