Выбор летучей мыши

За длинным дубовым столом в просторной мастерской Нерданель сегодня было не в меру много душ. Вся былая теснота и тишина дома окончательно рассеялись, уступив место многоголосому гулу голосов. Из чертогов Мандоса вернулись все те, кто, казалось, был потерян для мира навсегда. Отец семейства, Феанаро, сидел во главе стола, все еще ошалело оглядывая свои вновь обретенные ладони и хмуро косясь на притихших, но глубоко преобразившихся старших сыновей. Рядом шумно переговаривались остальные братья, делясь невероятными историями своего внезапного освобождения и не веря собственному возвращению к свету Амана. Малышки сидели чуть поодаль, довольно переглядываясь и с аппетитом уплетая бабушкин пирог. Они посматривали на вернувшихся дядей и деда с легким превосходством, присущим тем, кто в одиночку перевернул вверх дном весь привычный порядок Валинора. Майтимо и Маглор, сидевшие бок о бок, молча ловили взгляды своих дочерей. На лицах братьев читалась немыслимая, оглушительная смесь гордости, облегчения и все еще не угасшего смущения перед тем, какими методами эта свобода была добыта. Самой матери семейства среди этого шумного празднества не было. Как только засов чертогов Мандоса пал, и справедливость была восстановлена, темная майэ бесшумно поднялась в воздух. Взмахнув кожистыми крыльями, она улетела прочь, уводя за собой всю огромную ангбандскую стаю обратно за море, на просторы опустевшего Эндорре. Феанаро долго вглядывался в лица своих старших сыновей, замечая каждую новую деталь: глубокие шрамы на лице Майтимо, его отсутствующую руку и сожженные пальцы Маглора, которые больше не дрожали от воспоминаний о Сильмарилле. Но больше всего создателя Камней поражало то смирение, что читалось в их глазах — черта, совершенно немыслимая для его гордого потомства. Затем его взгляд обратился на трех девушек, сидевших рядом и весело перемигивающихся. — Кто эти юные девы, что сидят за моим столом? — громогласно вопросил Феанаро. — И почему они смотрят на Владык Нолдор с таким явным превосходством, словно сами Валар у них на посылках? Майтимо и Маглор одновременно замерли, и их лица мгновенно залила густая, пунцовая краска, вернув им то самое сокрушительное смущение, от которого они едва избавились за годы тихой аманской жизни. Братья переглянулись, судорожно соображая, с чего именно начать рассказ о летучих мышах Химринга, шелковых лентах, отданных родичам Камнях, какими именно методами Намо был вынужден открыть врата своих неприступных чертогов. — Это наши дочери, отец, — тихо, но с глубокой гордостью произнес Маглор, осторожно накрывая ладонью руку своей темноволосой малышки. — И поверь, тебе лучше не знать, на что они способны ради своей семьи. Нерданель лишь мягко улыбнулась, глядя на растерянного мужа и своих вернувшихся сыновей, и молча пододвинула поближе к Феанаро блюдо с пирогом, понимая, что впереди у них целая вечность, чтобы привыкнуть к новостям их удивительного дома. — Исполнили ли вы Клятву? — спросил Феанаро, и этот вопрос заставил всех за столом мгновенно умолкнуть. — Где Сильмариллы? Майтимо и Маглор одновременно замерли, чувствуя, как вся былая ярость и тяжесть векового обета в одно мгновение блекнут перед лицом этой новой, шумной реальности. Братья переглянулись. Лицо старшего дернулось, а младший лишь горько и тихо вздохнул, переведя взгляд на свои сожженные пальцы. — Камни у Валар, отец, — ровно и твердо ответил Майтимо, прямо встретив тяжелый и требовательный взгляд создателя самоцветов. — Клятва мертва. Она испила нас до дна, сожгла наши руки и едва не швырнула нас в вечное небытие, из которого нет возврата. — Мы не исполнили её в том виде, в каком клялись на площади Тириона, — негромко добавил Маглор, качнув головой и мягко прижимая к себе темноволосую дочь. — Но мы вернули камни миру. Один ушел в самое сердце земли, второй — в глубокую пучину вод. Их достали оттуда не войной и не кровью. Наша жена выменяла их у Валар на нашу свободу. Твоё наследие послужило тому, чтобы весь наш род сегодня снова сидел за этим столом. Феанаро вскинул голову, его глаза вспыхнули опасным, яростным огнем, а кулаки судорожно сжались на дубовой столешнице, готовые обрушить гнев на сыновей, признавших свое отступничество перед лицом всего дома, но слова младшего сына долетели до его разума с некоторым опозданием, заставив пламя гнева мгновенно смениться полным, граничащим с удушьем изумлением. Кулак так и остался висеть в воздухе, а сам творец самоцветов шумно втянул воздух и внезапно сильно поперхнулся, закашлявшись от неожиданности. — Что ты сказал?! — прохрипел Феанаро, когда судорожный кашель наконец утих, а его глаза округлились так, словно он снова увидел Моргота на пороге Форменоса. — Жена... ваша?! Майтимо и Маглор синхронно опустили взгляды, и по их шеям стремительно пополз густой, несмываемый румянец, выдавая всю глубину их многолетнего, тщательно скрываемого смущения. Остальные вернувшиеся братья, от Куруфина до близнецов Амрод и Амрас, замерли с открытыми ртами, переводя ошалелые взгляды со старших на отца. — Да, отец, наша, — собрав остатки мужества, глухо подтвердил Майтимо, и его уцелевшая левая рука невольно потянулась к воротнику, словно тот стал ему резко мал. — Одна на двоих. Волей Валар и по ее собственному... настоятельному ультиматуму. Феанаро медленно перевел взгляд на Нерданель, безмолвно вопрошая, в каком именно безумном мире он очнулся после веков заключения в Мандосе, но супруга лишь невозмутимо подлила ему в кубок свежего молока, давая понять, что расспросы только начинаются. — Она майэ. И Камни... что мы погубили... она вернула Валар, не руша Клятвы, но отдавая их как выкуп за наши грехи... в руки нашей... родни по браку. Айнур все одна семья, теперь и наша тоже. Вот, у старших из семьи они и хранятся, и это не оспоришь. — озвучил Маглор самое немыслимое в этой истории. Феанаро несколько мгновений сидел неподвижно, пытаясь уложить в голове услышанное, а затем его плечи начали мелко подрагивать. Творец самоцветов откинулся на спинку стула, закинул голову и вдруг разразился громоподобным, безудержным смехом, который эхом раскатился под высокими сводами каменной мастерской. Братья испуганно переглянулись, ожидая привычной вспышки ярости, но их отец смеялся так искренне и громко, что на его глазах даже выступили слезы. — Ультиматум Валар... о браке втроем... кто из майэ мог их принудить к этому?! — сквозь смех прохрипел Феанаро, утирая слезы широким рукавом и с восторгом глядя на пунцовых старших сыновей. — Я уже восхищен! Манвэ. Варда. Намо. Эти святоши, вечно поучавшие нас законам и благочестию... Приняли ультиматум от своей младшей сестренки и благословили грех ради моих Камней! Ну надо же! Они растоптали собственные правила, лишь бы обрести право на Сильмариллы! Родственнички... Мало было мне Ноло. Куруфин и Келегорм, сидевшие напротив, наконец отпустили затаенное дыхание и тоже начали прыскать со смеху, понимая, какой сокрушительный удар по святости Владык Арды нанесла эта загадочная майэ. — Это еще дедушка не знает, какой ультиматум мы Намо выкатили, чтобы тот всех отпустил, — прыснули сестры, заговорщицки переглядываясь между собой. — Это похлеще Сильмариллов было! — Да признавайтесь уже, какой! — хором потребовали Майтимо и Маглор, подавшись вперед. Отцы девочек до тех пор были в полном неведении, иначе бы не просили с такой настойчивостью, надеясь наконец разгадать тайну внезапного спасения всей своей остальной семьи. Юные хулиганки, не дожидаясь долгих уговоров, дружно зажмурились и раскрыли общее на всех осанвэ, транслируя его прямо в разум каждого сидевшего за столом.В ту же секунду перед мысленным взором потрясенных эльфов развернулась детальная, живая картина: мрачные, величественные покои Владыки Судеб, окутанные утренним полумраком, и сам грозный Намо, который испуганно пробирался по спальне через сплошной ковер из голых дев. На постели, под столом, в кресле, на террасе — повсюду мирно сопели обнаженные кожистые крылатые бестии. Образ оказался настолько ярким и немыслимым для святого Валинора, что в мастерской повисла оглушительная тишина. Красные были уже все. От вернувшихся братьев до самого Феанаро, чья гордая челюсть едва не коснулась дубовой столешницы от масштаба девичьего коварства. Майтимо и Маглор закрыли лица ладонями, окончательно сгорая от стыда, но теперь хотя бы понимая, почему Судья Арды так поспешно нарушил собственные законы и отпустил весь их род. За столом не покраснели только сами затейницы, которые с абсолютно невинным видом продолжали болтать ножками. — Но кто эти бесстыдницы?! — шокировано прошептала Нерданель, первая обретая дар речи и растерянно глядя на внучек. — Наша армия, — гордо ответила младшенькая, усаживаясь поудобнее и победно вскидывая подбородок. — Моя, если уточнять. После того как я их матриарха насмерть заела, вся стая Ангбанда слушалась только нас. Куда приказала — туда они и легли. — Матриарха... стаи... Ангбанда... ЗАЕЛА?! — шокированный Феанаро уставился на малышку, которой на вид было лет семь, тогда как остальные две сестры выглядели заметно взрослее. Великий творец, чья воля когда-то вела за собой весь народ нолдор, теперь выглядел полностью обескураженным, переводя взгляд с крошечной детской фигурки на своих притихших старших сыновей. Его могучий разум, способный разгадать тайны строения камней и кристаллов, решительно отказывался укладывать в единое целое грозное имя Тхурингветиль и эту маленькую девочку, которая с самым невинным видом сидела за столом. — Ну да. И отравилась ею, — спокойно ответила девочка, качнув аккуратной головой и ничуть не смутившись его грозного вида. — Мне мама с папой новое тело делали, когда я первое утопила. За столом снова повисла звенящая тишина, в которой Куруфин подавился куском хлеба, а Келегорм едва не выронил свой кубок. Майтимо при этих словах мгновенно вспомнил ту отчаянную, полную ярости и скорби безумную ночь в своей запасной спальне, и его лицо вновь залил густой румянец смущения, смешанный с облегчением от того, что его погибшее дитя действительно вернулось к ним обратно. Феанаро медленно перевел взгляд с семилетней девочки на Майтимо, и его лицо отразило такую глубокую гамму чувств, какой на нем не видели с начала времен. Шок, недоверие и искреннее восхищение смешались в его глазах, когда он наконец осознал, что его старший сын не просто связал свою жизнь с майэ, к тому же, судя по всему... тёмной? — а ухитрился изменить сами законы сотворения плоти ради спасения собственного дитя. — Новое тело сделали... — глухо повторил Феанаро, и его голос впервые за вечер прозвучал почти растерянно. — Майтимо, Нельяфинвэ, как ты... как вы вообще ухитрились совершить такое без дозволения Манвэ и чертогов? Старший брат лишь сильнее сжал край стола своей левой, сожженной рукой, чувствуя, как под тяжелым отцовским взглядом его лицо начинает гореть с новой силой. — Она пришла ко мне ночью, сразу после гибели девочки в море, — тихо, но твердо ответил Майтимо, не опуская глаз. — Она сказала, что эльфская половина нашей дочери тянет её душу обратно к земной плоти, но сама она, как майэ, не может соткать фаа новое тело из пустоты. Ей нужна была моя кровь. Наша общая воля. Мы просто... рискнули. И она вернулась. Феанаро долго молчал, барабаня пальцами по дубовой столешнице, а затем его губы медленно тронула гордая, хищная улыбка истинного мастера, который оценил безупречность чужого замысла. — Значит, обошли законы Валинора с помощью чистой природы Айнур, — с явным удовольствием подытожил верховный нолдо, удовлетворенно кивая. — Без спроса, без поклонов этим святошам на Таникветиле. Моя кровь, точно моя кровь! Майтимо, мальчик мой, я всегда знал, что у тебя светлая голова, но чтобы додуматься до такого... И всё же, кто она, ваша общая жена? Откуда в ней эта сила, способная удерживать стаю Врага и диктовать условия Намо? — У мамы крылья! — внезапно ответили девочки, заговаривая втроем сразу и перебивая растерянных отцов. — И у нас тоже есть! — похвасталась рыжая близняшка, гордо расправляя плечи. — Она в папу влюбилась еще когда над Химрингом летала, — добавила темненькая, хитро прищурившись на пунцового Майтимо. — И поспорила с сестрами, что он ее не порубит, а женится! Она нам сама рассказывала, когда мы летать учились. — Мамина сила в том, что она любит, — серьезно произнесла семилетняя малышка, заглядывая в глаза деду. — И пап. И нас. — А еще мама говорила, — заговорщицки понизила голос третья сестра, и в ее глазах на миг отразилась вся мудрость майарской природы. — Когда светлые любят, они сами ломаются. Отдают всех себя, до последнего вздоха. А когда тёмные любят — они мир ломают, чтобы он отдал им любимых. Феанаро застыл, пораженный этими словами, и его гордое сердце нолдо, когда-то поднявшее бунт против Валар ради своего наследия, дрогнуло от глубокого, интуитивного узнавания. Он медленно перевел взгляд на Майтимо и Маглора, которые сидели, не поднимая глаз, окончательно обезоруженные этой простой и страшной истиной, которую их темная жена пронесла сквозь эпохи Белерианда прямо в их аманский дом. Создатель Сильмариллов, сокрушивший покой Валинора ради своих Камней, слишком хорошо понимал эту безумную, неодолимую силу, готовую ломать устои мира ради того, что дорого сердцу. Он медленно поднял глаза, окинул взглядом своих притихших старших сыновей. — Ломают мир, говорите, — протянул Феанаро, и в его голосе послышалось странное уважение. — Что ж, у Майэ и ее дочерей определенно есть характер. Настоящие женщины Первого Дома, хоть и крылатые. Майтимо и Маглор лишь обреченно вздохнули, чувствуя, как краска стыда медленно сходит с их лиц, уступая место первому за долгие столетия облегчению. * * * Солнце Амана мягко освещало террасу, где за низким каменным столом сидели трое. Финдекано, вернувшийся из чертогов Мандоса в своем прежнем величии, до сих пор с некоторым недоверием рассматривал собственные ладони. Рядом с ним Финдарато, чей лик сиял первозданным светом, задумчиво перебирал тонкими пальцами струны лежащей на коленях лютни. Майтимо сидел напротив них, устало откинувшись на спинку кресла и баюкая левую, сожженную руку. — Намо отпустил всех потомков Финвэ оптом, — негромко произнес старший феаноринг, прерывая затянувшуюся тишину. — Чтобы ни за кем больше не возвращались. Ему одного утра в собственных покоях хватило с головой. — Твоя дочь... загрызла Тхурингветиль? Прямо зубами? — Финдекано качнул головой, и его темные косы, переплетенные золотом, качнулись. — За то, что та ее тобой-на-Тангородриме дразнила? Ох... да-а. Настоящая твоя кровь, Нельяфинвэ. Упрямая и страшная в своем гневе. — Моя дочь, — Майтимо слабо улыбнулся, и в его серых глазах мелькнула тень былой гордости. — Вся в мать. — Твоя дочь... пере...пищала Гортхаура? — Финдарато медленно перевел ошеломленный взгляд на подошедшего к террасе Маглора, который молча оперся о мраморные перила. — Аж так, что он глухой змеей прям с неба шмякался? Маглор лишь обреченно развел руками и кивнул, подтверждая немыслимое. Финдарато, который сам когда-то состязался с Сауроном в силе песен могущества и трагически проиграл тому в его мрачной твердыне, теперь пребывал в полном, звенящем ступоре от такой дикой вариации музыкального поединка. — Ее мать меня из огненной пропасти выудила, когда я туда уже успел прыгнуть, — глухо добавил Майтимо, переводя взгляд на сад, где среди деревьев мелькали рыжие девичьи головы. — Схватила на лету и вытащила. — Мне тут Ирмо жаловался, — Финдарато качнул головой, вспоминая недавнюю прогулку по садам Лориэна. — Ходил сам не свой, бледный как полотно. Говорил, что проиграл им спор и теперь до конца Арды не может развидеть сон, который твоя младшая ему показала. — Да про что сон-то был? — Финдекано подался вперед, загораясь неподдельным любопытством. — Как Король и Королева Арды, — Маглор заговорил тихим, монотонным голосом, от которого у Майтимо снова начал дергаться глаз. — С Морготом. Втроем. Целуются взасос. Со счастливыми лицами. Девочки этим теперь... хвастаются. Говорят, Лориэн до такого сна сам бы в жизнь не додумался. — Ох, да... и правда кошмар, — Финдекано на мгновение зажмурился, тщетно пытаясь выкинуть из головы только что услышанную картину. — Теперь понятно, почему Ирмо признал себя проигравшим. Против такого у Валы сна просто не было шансов. * * * Младшая из девочек подошла к Феанаро, гулявшему в саду среди цветущих кустов миртовых деревьев, и тихонько потянула его за складку парадного плаща. Верховный нолдо остановился, сверху вниз взглянув на семилетнюю кроху со странно умными глазами. — А ты по своим маме с папой скучаешь? — негромко спросила она, заглядывая ему прямо в лицо. — Прабабушка уходить не захотела... И прадедушка с ней остался. Она сказала, мол, хочет тишины. Феанаро лишь тяжело вздохнул, вспоминая свою мать Мириэль, которая предпочла остаться в чертогах вечного сна, и отца Финвэ, разделившего с ней этот покой. Но тут малявка хитрым образом усмехнулась, и в ее глазах вспыхнул знакомый, чисто майарский огонек запредельного озорства. — Но это она не угадала, — заговорщицки понизила голос девочка, оглядываясь на окна дома. — Не будет там тихо. Мы у Намо ключ от калитки стырили. Будем в гости лазить. Ты с нами, дедушка? Погнали? Творец самоцветов на мгновение лишился дара речи, осознав, что неприступные врата Мандоса, которые не могла сокрушить ни одна сила в мире, теперь открывались обычной ворованной отмычкой в руках его семилетней внучки. Он сокрушенно покачал головой, чувствуя, как у него самого начинает кружиться голова от перспектив такого родства. — Вы так и к Морготу за Двери Ночи лазейку найдете, — проворчал Феанаро. Глаза девочки мгновенно загорелись живым, искренним интересом, а кожистые крылышки под платьем едва заметно встрепенулись. — А это где? — звонко спросила она, подаваясь вперед. И Феанаро в ту же секунду отчетливо понял: «Язык мой — враг мой». Своим неосторожным словом он только что указал им новую, самую опасную цель в Эа. Теперь они же точно туда полезут.