Выбор летучей мыши

Года сменяли друг друга, пока не пришла пора семнадцатилетия трех сестер. В этот день, едва луна коснулась зенита, они улетели вместе со своей матерью, бесшумно поднявшись в ночное небо и скрывшись за горизонтом. Братья и Нерданель ждали их возвращения, но когда крылатые тени снова показались в воздухе, они летели тяжело, неровно, оседая на весеннюю траву сада. Вернулись... все израненные, и, как сразу стало ясно по воцарившейся тишине, вернулись не все. Мать семейства, не проронив ни слова, стремительно прошла мимо застывших мужей, закрылась в спальне, одна, и затихла там в глухом, непроницаемом молчании. Пока бабушка и отцы, дрожащими руками разрывая бинты, принялись лечить раны двух оставшихся малышек, омывая их целебными отварами, уцелевшая рыжая сестра сквозь слезы и кашель заговорила, прижимаясь к широкой груди Майтимо. — Сестра... она саму Тхурингветиль загрызла! Матриарха! — горячо шептала девочка, пока отец бережно обрабатывал рваную рану на её плече. — Теперь стая наша! Вся стая Ангбанда, папа! Все летучие мыши Севера теперь подчиняются нам! Но сестричка... она отравилась этой гадиной, её ядовитой кровью, когда рвала ей горло. А Тхурингветиль перед смертью... пап, она смеялась над нами. Смеялась, что мы дочери висельника, что тебя на скале держали... Теперь она там сама висит, на собственных кишках, на тех самых скалах! А сестра... ей стало совсем плохо уже над морем, на обратном пути. Яд разлился по телу, посмертная месть Тхури догнала её. Мы пытались держать её в воздухе, изо всех сил уцеплялись когтями, но она теряла силы сама тащила нас вниз. Она сказала: «Тогда и вы не долетите». И укусила маму, чтобы та отпустила и спаслась сама. И нырнула. Сама в воду пошла. Она знала, что не долетит до Амана.. Вторая сестра, темненькая, прижалась к Маглору, её крылья судорожно вздрагивали, но в глубоких глазах, унаследованных от майэ, горел яростный, торжествующий огонь. — А я Гортхаура перепищала! — звонко, срываясь на ультразвук, добавила она, ловя ладонь отца. — Он ведь тоже явился, и обернулся огромным нетопырём, хотел подчинить стаю себе после смерти матриарха. А я его таким ультразвуком приложила, что чуть не сдох! Он змеей обернулся, на лету. Змеи ж глухие, им звук не страшен! Прям в небе, пап! И как шмякнулся!!! Маглор, застывший с зажатым в руке чистым холстом для перевязки, медленно опустил руки. Его пальцы задрожали, а в сознании древнего певца нолдор произошел полный сдвиг. Он ведь прекрасно помнил горькое известие о том, как когда-то великий государь Финрод Финдарато состязался с Сауроном в силе песен могущества — на пределе эльфийской магии — и трагически проиграл тому в его мрачной твердыне. Маглор пытался осознать эту невероятную, дикую вариацию песенного поединка, понимая, что его собственная темноволосая дочка ухитрилась сотворить немыслимое, то, на что не отваживались величайшие витязи эльдар, победив Врага чистой, сокрушительной силой своего ультразвукового писка и заставив его позорно рухнуть с небес глухой змеей. — «Перепищала»... — повторил он, растерянно улыбаясь. — Слышал бы Финдарато! * * * Глубокой ночью, когда измученные горем и ранами дочери наконец уснули под присмотром Нерданель, майэ бесшумно толкнула дверь и проникла в запасную спальню Майтимо. Она накинулась на него со всей страстью, исступленно и яростно прижимаясь к его груди, словно пытаясь заглушить физической близостью невыносимую внутреннюю боль. Старший феаноринг вздрогнул и резко отшатнулся от нее, перехватив ее тонкие запястья своей уцелевшей левой рукой. — Как ты можешь... сейчас? — хрипло и горько спросил он, глядя в ее темные, полные слез и безумного огня глаза. — Наша дочь погибла в море всего несколько часов назад, а ты... — Надо сейчас, — горячо зашептала она, вырывая руки и притягивая его лицо к себе. — Надо сейчас, Майтимо! Я майэ, у меня есть сила, но я не могу вернуть её фаа сама, просто соткав из пустоты. Эльфская половина нашей девочки тянет её душу к чертогам или к земной плоти, её духу нужно новое тело. Давай скорее делать ребенка. Это будет она. Она вернется, я чувствую её присутствие, она ждет! Майтимо замер, потрясенный этой внезапной, дикой надеждой, граничащей с безумием, и той непостижимой тайной природы майар, о которой он никогда прежде не слышал. Гнев и растерянность отступили перед отчаянной верой матери, готовой переступить через законы смерти ради возвращения своего дитя. Он сдался ей, позволяя увлечь себя на постель, и ответил на ее яростную страсть со всей силой своего исстрадавшегося существа, пока за окном валинорская ночь уступала место первым бледным предрассветным теням. * * * Девять месяцев спустя, точно в положенный срок, под крышей дома Нерданель раздался первый крик новорожденного младенца. Дева родила девочку, но едва Майтимо бережно принял кроху на руки, все замерли в благоговейном и трепетном молчании. Из мягких пеленок на отца и собравшуюся вокруг семью посмотрело дитя со странно умными, глубокими и совершенно не по-детски осознанными глазами. С первых же недель развитие крохи в интеллекте явно опережало её младенческий возраст. Она не пищала без толку, внимательно прислушивалась к разговорам взрослых, улавливая малейшие интонации, и невероятно быстро училась понимать окружающий мир. Две старшие сестры часами сидели у колыбели, завороженно наблюдая за каждым движением малышки и безошибочно узнавая в её хитрых и смышленых взглядах прежние повадки своей погибшей в море сестрицы. Майтимо, глядя на то, как дочка крепко сжимает его сожженный палец своей крошечной ладошкой, впервые за долгие эпохи улыбнулся по-настоящему открыто и спокойно, понимая, что их странная семья окончательно одолела саму смерть. * * * — Стая — моя, — безмолвно, но непреклонно заявила малышка, едва только смогла впервые обернуться в крошечное кожистое существо. Она не стала ждать долгие годы и полетела заявлять свои права на наследство Ангбанда сразу, как только её новые крылья окрепли для броска через море. Старая, одичавшая без матриарха стая, почувствовав знакомую волю и силу духа, беспрекословно подчинилась своей вернувшейся предводительнице, признавая её неоспоримую власть. * * * В один из вечеров с тихим, зловещим шелестом тысяч крылатых теней летучие мыши тучей опустились на деревья и мраморные выступы в саду их аманского дома. Небо над усадьбой Нерданель буквально почернело от этого живого ковра. Юные полумайэ, ведя за собой младшую сестру, вошли в трапезную и очень серьезно сказали застывшим у стола отцам: — Мы не просто так стаю увели, — произнесла темноволосая дева, скрестив руки на груди. — Мы хотим проучить Намо. Маглор с Майтимо после этих слов окончательно потеряли дар речи, а серебряный кувшин едва не выскользнул из ослабевших пальцев старшего брата. Замыслить поход против самого Владыки Судеб в его собственных неприступных чертогах Мандоса силами ангбандских тварей — такого безумия благословенный Валинор не видел со времен похищения Сильмариллов. — Мы его... скомпрометируем, — заговорщицки подмигнула темненькая, понизив голос. — Будто он жене изменил. И чтобы избежать обиды и гнева Вайрэ, он сделает всё, как мы попросим. До такого же додуматься надо было. Майтимо только тяжело прижал ладонь к лицу, чувствуя, как у него начинает дергаться веко от масштаба девичьего коварства. — Но сначала нам надо подговорить Ирмо, — подала голос младшая, та самая, со странно умными глазами, усаживаясь на край стола. — Он нам проспорит. А потом усыпит брата в качестве уплаты проигрыша. — На что вы спорить собрались, шальные? — только и прошептал Маглор, хватаясь за сердце и бледнея сильнее прежнего. — Секрет! — хором отозвались рыжие сестры, пряча хитрые улыбки. — Главное, что Владыка Снов пойдет у нас на поводу и погрузит Намо в такой глубокий сон, что тот ничего не почувствует, пока мы будем шалить в его покоях. А потом он ка-а-ак проснется! Майтимо и Маглор сидели, не шевелясь, понимая, что стая Ангбанда за окном — это лишь вершина айсберга, а настоящая угроза спокойствию Валинора сейчас стоит прямо перед ними, полная решимости довести свой безумный замысел до конца. * * * Три сестры явились в цветущие сады Лориэна на исходе дня, когда над озером Лореллин поднялся легкий серебристый туман. Ирмо, Владыка Снов, встретил их среди благоухающих деревьев, удивленный столь дерзким визитом юных полумайэ. Спор завязался быстро: они сошлись на том, кто из них сумеет придумать самое искусное, глубокое и завораживающее сновидение, способное поразить воображение соперника. Первым свое творение являл Ирмо. Он лишь слегка взмахнул рукой, и пространство вокруг них подернулось зыбкой пеленой, погружая сестер в созданный им морок. Владыка Снов соткал видение невероятной красоты: перед глазами дев развернулись древние, еще не тронутые тенью сады Валинора, наполненные первозданным светом Древ. Воздух дышал ароматами цветов, которых мир не видел уже многие эпохи, а в вышине плыли облака, переливающиеся всеми оттенками золота и лазури. Сон Ирмо был идеален, безмятежен и полон такого глубокого, умиротворяющего покоя, что рыжие близняшки на мгновение завороженно замерли, едва не поддавшись этому сладостному забытью. Однако самая младшая сестра лишь хитро прищурилась, оценивая безупречную работу Вала, и едва приметно повела тонкой ладонью, рассекая туман Ирмо. Мраморные колонны и золотые деревья Владыки Снов мгновенно растаяли, уступая место совершенно иному видению. В её сне открывали глаза те, кто ушел насовсем, пробуждаясь от векового небытия целыми и невредимыми. Они смотрели вперед с бесконечной надеждой, и тут же улыбались им навстречу те, кто еще мгновение назад отворачивался в лютой ненависти, прощая былые обиды и пролитую кровь. Но это было лишь началом. Пространство сна расширилось, и в самом центре этого обновленного мира... возник Мелькор, самозабвенно целующийся с Манвэ и Вардой взасос. Втроем. И у всех троих были абсолютно счастливые, умиротворенные лица, лишенные даже намека на прежнюю вражду. Видение за секунду развеялось, возвращая прохладу лориэнских садов, а девочка лишь взмахнула длинными ресницами, глядя на застывшего Валу Сновидений. — А вот если бы его любили, он бы и не вредил, — рассудительно заметила она, складывая руки на груди. — Третий не лишний. Вот сколько минимум ног табуретке надо, чтобы она не падала? Три. На двух не усидишь. Ирмо лишь молча хлопал глазами, а его светлый лик вытянулся от невыносимого, оглушительного потрясения. Ничего подобного в чертогах Валинора не рождалось со времен создания Арды. Да и тогда ... ну, никогда до сих пор не рождалось! — Твой сон проснешься и забудешь, — добавила маленькая полумайэ, хитро прищурившись. — А мой ты до конца Арды теперь не развидишь. Владыка Снов медленно перевел дыхание, понимая, что перед глазами у него всё еще стоит та самая счастливая троица из финала девичьего сновидения. Против такой сокрушительной ментальной атаки у него не нашлось никаких возражений, и Ирмо тихо, но честно признал, что таки так и есть — этот спор он проиграл вчистую. * * * Намо проснулся от странного чувства тяжести и неясной тревоги. Владыка Судеб с трудом разлепил веки, пытаясь восстановить в памяти события вчерашнего вечера, но воспоминания обрывались на том, как он пил вино на открытой террасе. В голове стоял легкий туман, несвойственный правителю чертогов забвения. Попытавшись повернуться, он ощутил что-то совсем странное и чуждое покою его строгой обители. Повелитель Мандоса обнаружил, что спит, буквально обложенный девушками. Абсолютно голыми. Они были повсюду. Прямо на его массивной кровати, раскинувшись на серых шелковых простынях, безмятежно сопели штук пять. Намо в панике попытался опустить ноги на пол, но вовремя замер: ступить было решительно некуда. Одна дева спала прямо в его любимом кресле, закинув ногу за подлокотник. Под письменным столом, свернувшись калачиком, устроились еще три, нет, даже четыре. В темноту под кроватью Вала побоялся даже заглядывать — оттуда тоже доносилось чье-то мерное, сладостное сопение. Кое-как перемахнув через спящие тела, Намо на цыпочках выбрался в коридор, но легче не стало. Обнаженные девы заполонили все его личные покои: они спали на мраморном полу купальни, грелись на террасе, укутавшись в его парадные пледы, и рядами лежали на росистой траве закрытого сада. Не выдержав подобного посягательства на вековую святость чертогов, грозный судья Арды просто позорно сбежал из собственного дома, растворившись в серых туманах Мандоса. Лишь спустя несколько часов, собравшись с духом и восстановив мысленное равновесие, Намо решился вернуться в покои. К его огромному облегчению, наводнение прекратилось — никого из ночных гостий уже не было. Комната сияла привычной чистотой, если не считать одной-единственной девы, которая сидела на краю стола. Она была полностью и весьма скромно одета. Малышка со странно умными глазами посмотрела на растерянного Вала, поправила складку на юбке и негромко спросила: — И что, решишься ты открыть осанвэ этого утра жене? Для её гобеленов? Намо замер, представив, как Вайрэ Ткачиха увековечит эту поистине немыслимую «картину измены» на одном из своих великих исторических полотен, которые потом будет созерцать весь Валинор. — Я из рода Феанаро, — смело и твердо проговорла дева, прямо глядя в суровые глаза Владыки Судеб и ни на шаг не отступая перед его величием. — И я требую, чтобы те из моего рода, кто томится в твоих чертогах, были свободны вне всяких сроков и прежних приговоров. И проклятие с нашего дома потрудись снять. А не то... осанвэ твоей Вайрэ покажу... я. Про это всё. Намо, великий Судья Арды, перед чьим взором трепетали короли и герои, молча стоял посреди собственных покоев, взвешивая на весах судьбы гнев своей супруги Вайрэ и позор, который навсегда останется на великих гобеленах истории. Мысль о том, что весь Валинор увидит его, обложенного обнаженными ангбандскими девами под столом и в купальне, была поистине невыносимой и разрушительной для всего порядка Эа. Перед лицом такой изощренной, чисто майарской угрозы древние законы Мандоса дали трещину, и Владыка лишь тяжело, обреченно вздохнул, медленно кивнув головой в знак своего полного поражения.