мëд для синих губ

Квартира пахнет ничем, ну, то есть совсем ничем — ни жареным луком из-под двери, ни дешёвым стиральным порошком, который въедается в одежду навсегда, ни даже той затхлой сладостью, которая появляется, когда человек живёт в помещении достаточно долго, чтобы стены запомнили его дыхание, потому что здесь никто не живёт долго, здесь Джухун просто ночует, когда тело слишком сильно напоминает, что ему нужна горизонтальная поверхность, а больше у него ничего и нет; матрас на полу, серый, в пятнах, которые он даже не пытался вывести, простыни нет, он спит на голом, в чём пришёл, свернувшись калачиком, как собака, которую выгнали из тёплой будки, но она всё равно возвращается к порогу, потому что больше идти некуда. Окно без штор выходит на такую же серую, обшарпанную стену соседского дома, и если долго смотреть в это окно ночью, можно убедить себя, что ты не в Сеуле, не в центре одного из самых огромных городов мира, а в какой-то бетонной коробке, которая затерялась между этажами, и никто никогда не найдёт тебя здесь, и Джухун сидит на подоконнике, поджав босые ноги, курит одну за одной и смотрит, как сеульские огни зажигаются в отдалении, там, где живут настоящие люди — они ужинают семьями, ссорятся из-за немытой посуды, целуют детей перед сном, планируют завтрашний день, а здесь только тишина, такая плотная, что закладывает уши, такая глубокая, что он слышит, как кровь шумит в сосудах, как бьётся где-то под рёбрами сердце, ровно, монотонно, без всякого смысла, просто потому что привыкло. Он тушит сигарету о подоконник, даже не глядя — нащупывает окурок пальцами, нажимает, вдавливает в белый пластик, и тот оставляет после себя маленький чёрный кратер, Джухун смотрит на него секунду, потом трёт подушечкой большого пальца, размазывает сажу, делает ещё хуже, ещё грязнее, а потом трёт снова и снова, пока подушечка не становится серой, а подоконник — испорченным окончательно, и говорит вслух: «Плевать», — голос звучит глухо, будто он не разговаривал несколько дней, или недель, или так долго, что уже и не вспомнить, когда последний раз ему нужно было произносить слова для кого-то, кроме себя. Тело ноет не от голода — он привык к голоду, он почти не замечает его, только иногда живот скручивает так сильно, что приходится сидеть согнувшись, но это быстро проходит, — нет, ноет от чего-то другого, от глухой, тянущей боли, которая не имеет ни физической причины, ни названия, ни лекарства, она внутри, под рёбрами, в горле, когда он пытается сглотнуть, в кончиках пальцев, которые иногда немеют без всякой причины, и Джухун знает, что это пройдёт, если выпить, или уколоться, или если кто-то ударит его достаточно сильно, достаточно больно, чтобы внутренняя боль на секунду отступила перед внешней, более понятной, более честной. Он смотрит на телефон — восемь вечера, рановато для клуба, но нормально для того, чтобы позвонить Сонхёну, который, наверное, ещё на работе, таскает коробки на том складе, куда устроился две недели назад, после того как его уволили из кофейни за то, что он разбил дорогую кофемашину, а доказывать, что это был не он, Сонхён не умеет — он вообще не умеет доказывать, он умеет только кивать и уходить, — и Джухун набирает сообщение: «Выходи, посидим», отправляет, ждёт минуту, вторую, третью, телефон вибрирует: «Устал как собака, давай завтра?», и Джухун смотрит на экран — буквы плывут перед глазами, он не спал почти двое суток — и не отвечает, просто откладывает телефон на подоконник и смотрит на свои руки. Длинные пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями — он грызёт их с детства, с тех самых пор, когда кто-то сказал ему, что у него красивые руки, «кукольные» — сказал тот человек, или не тот, Джухун не помнит, он просто знает, что после этих слов он начал их кусать, грызть ногти до крови, обдирать кутикулу, делать всё, чтобы они перестали быть красивыми, чтобы их нельзя было рассматривать, чтобы их не хотелось трогать, и он сжимает пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, потом разжимает, смотрит на белые полумесяцы, которые остаются на коже, и думает: нет, не надо беречь. Джухун встаёт с подоконника, ноги затекли, по телу пробегают иголки, он идёт в ванную — маленькую, тесную, с облезлой плиткой и зеркалом в трещине, смотрит на себя: лицо как тофу, бледное, мягкое, без единой морщины, без единого намёка на то, что он вообще способен на что-то взрослое, серьёзное, настоящее, большие глаза, пухлые губы, которые кто-то однажды назвал «созданными для поцелуев», ему девятнадцать, но выглядит он на шестнадцать, если не надеть чёрное и не подвести глаза как следует, а сегодня он наденет чёрное, сегодня он подведёт глаза. Он красится медленно, не спеша, потому что это ритуал, потому что это момент, когда он может перестать быть собой и стать кем-то другим — тем, кто не боится взглядов, тем, кто ищет их сам, — чёрный карандаш, чёрные тени, немного, только под нижнее веко, чтобы придать взгляду ту самую болезненную, уставшую глубину, и он уже знает, что Сонхён, если увидит, скажет: «Выглядишь как проститутка», а он усмехнётся и ответит: «Дорогая. Выгляжу как дорогая проститутка». Он выбирает одежду долго — для того, кто обычно не парится и носит одно и то же по две недели, сегодня он копается в пакетах с вещами, разбросанных по углам, перебирает, отбрасывает, снова ищет: сетчатая майка, которая ничего не скрывает, под ней видно и ключицы, и родинку на левом плече, и то, как вздымается грудь с маленькими розовыми сосками, когда дыхание учащается, любимые скинни-джинсы, обтягивающие всё, что можно и нельзя, потому что в них он чувствует себя — Джухун не знает, как это назвать, — невидимым или наоборот, слишком заметным, или тем, кого можно взять, не спрашивая, и это ощущение, когда тебя могут взять, не спрашивая, почему-то успокаивает, снимает то самое внутреннее напряжение, которое копится днями, неделями, годами. Он смотрит на себя в зеркало — в трещину, которая делит его лицо на две половинки, — красивый, пустой, доступный. Он берёт с тумбочки маленький прозрачный пакетик с застёжкой-зиппер, порошок внутри белый, мелкий, как сахарная пудра, смотрит на него секунду, потом достаёт зеркальце, карточку, аккуратно высыпает дорожку, разравнивает, втягивает носом, зажмуривается, трёт переносицу, и тело расслабляется — не сразу, сначала всё сжимается, а потом разжимается, как пружина, которую наконец отпустили, голова становится лёгкой, ватной, расстояния теряют смысл, и в зеркале напротив уже не он, а чужой парень, красивый, пустой, идеальный. Выходит в ночь. Сеул встречает его влажным, тяжёлым воздухом, который сразу же лезет в лёгкие, смешиваясь с ещё не выветрившимися химией, неон вывесок, гул машин, чужие голоса, и Джухун идёт в клуб — не в тот, где бывают нормальные люди, где танцуют парами и пьют дорогие коктейли, а в тот, где на тебя смотрят как на мясо, где полумрак скрывает лица, и никто ни о чём не спрашивает, и он внутри — музыка бьёт по ушам так, что сердце начинает биться в такт или ему только кажется, что начинает, бас просачивается сквозь кожу, вибрирует в груди, в животе, в кончиках пальцев, дым, вспышки стробоскопов, смутные силуэты, и Джухун пробирается к барной стойке, заказывает виски, выпивает залпом, не чувствуя вкуса, заказывает второй, третий, голова плывёт, тело становится лёгким, почти невесомым, он выходит на танцпол и двигается лениво, пластично, плавно — как водоросль в тёплой воде, как что-то, у чего нет костей, нет воли, нет желания быть собой. На него смотрят, всегда смотрят, мужчины, женщины, кто-то с отвращением, кто-то с любопытством, кто-то с голодом, который он научился распознавать за секунду, и Джухун ловит эти взгляды, скользит по ним, как по поверхности воды, и в каждом ищет что-то, то, чего не хватает, то, что заставило бы его почувствовать себя живым, но не те, не те, не тот, а потом он видит его. В дальнем углу, за столиком, который почти не освещён — только слабый отсвет откуда-то сверху, золотистый, холодный, — сидит мужчина, один, весь в чёрном, костюм, рубашка, даже галстук, как будто он пришёл сюда не танцевать, а подписывать документы о чьей-то смерти, лица не разглядеть, только плечи, широкие, уверенные, и руки окрапленные сетью голубых вен, длинные пальцы сжимают бокал с чем-то тёмным, в другой руке — телефон, он смотрит в экран, подсвечивая себе лицо, и Джухун видит его профиль: острые черты, высокие скулы, прямая, чёткая линия челюсти, как лезвие, которым можно резать и точно такой же нос, прямой, высокий, острый. Джухун замирает посреди танцпола, кто-то толкает его плечом, кто-то что-то говорит, но он не слышит — он смотрит на этого мужчину и не может отвести взгляд, и думает: «этот», хотя не знает, что значит «этот», но тело знает, тело уже приняло решение, и Джухун идёт к нему — не напрямую, в обход, через толпу, как будто случайно, как будто его просто вынесло волной, — останавливается рядом, слишком близко, почти вплотную, мужчина не поднимает глаз, и Джухун говорит: — Вы такой скучный, — голос громкий, чтобы перекрыть музыку, но внутри он дрожит, он не боится — он никогда не боится, в этом его сила, в этом его проклятие, — но внутри всё равно что-то трепещет, как будто он стоит на краю обрыва и знает, что сейчас прыгнет. Мужчина поднимает голову, и Джухун забывает, как дышать, потому что лицо красивое и опасное, — чёрные глаза, глубокие, бездонные, в которых ничего нельзя прочитать, алые губы, чуть сжатые, и в том, как он смотрит — сверху вниз, даже когда сидит, — есть что-то, от чего у Джухуна немеют пальцы и подкашиваются коленки, что-то знакомое, что-то, о чём он не хочет думать, не сейчас. — А ты всегда так разговариваешь с незнакомыми, мальчик? — голос низкий, спокойный, и в нём нет ни капли интереса, возможно, даже скользит тень небрежности. — Только с красивыми мужчинами, — Джухун улыбается шире, чем нужно, ярче, чем чувствует, пустая улыбка, наглая, как пощёчина, и мужчина смотрит на него секунду, потом переводит взгляд обратно на телефон и бросает коротко: «отвали, мальчик», но Джухун не уходит. Он делает шаг ближе — теперь его колено почти касается колена мужчины, он чувствует тепло чужого тела через тонкую ткань джинс, наклоняется, обдавая его запахом виски и дешёвых духов, и шепчет почти в губы: — Что, не нравлюсь? Слишком дёшево? Или боитесь, что я вас засажу? Так не бойтесь, я совершеннолетний, мы можем пошалить. Он трогает свой воротник — сетчатую ткань, под которой виднеется ключица, родинка, тонкая нитка позвоночника, уходящая вниз, — жест получается нарочитым, театральным, но он знает, что это работает, и мужчина поднимает глаза снова, медленно, очень медленно, и смотрит — не на лицо, на тело, скользит взглядом по ключицам, по бёдрам, по стройным ногам, по тому, как Джухун стоит, выставленное вперёд бедро, выгнутая спина, узкая талия, которую можно двумя руками обхватить, и невероятно белоснежная кожа, — долгий взгляд, оценивающий, холодный. — Ты пьян, — говорит мужчина ровно. — Немного, — Джухун кривит губы. — А вы трусите поиграться с пьяным хорошеньким телом? Мужчина ставит бокал на стол, медленно, так медленно, что каждое движение словно на замедленной съемке, Джухун смотрит на его пальцы — длинные, чистые, с идеальными ногтями — и чувствует, как всё внутри замирает в ожидании, и мужчина подаётся вперёд, его голос понижается до шёпота, который перекрывает музыку: — Ты хочешь, чтобы я тебя ударил? Лучше не зли меня и съебись отсюда. Мне не до твоих игр, мальчик. Джухун не отвечает, только облизывает губы и не уходит, упрямо стоя на месте. И тогда мужчина встаёт — он выше, немного выше, но достаточно заметно, — и когда он смотрит сверху вниз, Джухун чувствует себя маленьким, ничтожным, доступным. Удар прилетает неожиданно — быстро, резко, коротко, по скуле, не сильно, вполсилы, но хлёстко, как пощёчина, которую раздают за провинность, и Джухун мотнул головой — в глазах потемнело на секунду, на губе лопнула какая-то мелкая ссадина, солёный вкус металла, — но он не отшатнулся, он подался ближе и улыбнулся, криво, кроваво, счастливо, и шепнул одними губами: — Спасибо, оппа. Он не мог это контролировать, внутри что-то щёлкнуло, разжалось, растеклось тёплым — не возбуждением, нет, узнаванием, — наконец-то боль пришла извне, наконец-то она стала понятной, настоящей, и всё, что копилось внутри, вся та мерзкая, липкая пустота, выплеснулось на секунду, оставив вместо себя только покой. Мужчина замер — впервые за вечер его лицо дрогнуло, не от страха, нет, от интереса, животного, холодного, опасного, — он смотрит на эту кровавую улыбку, на расширенные зрачки, на то, как Джухун стоит, расслабленно, открыто, готово, и не может отвести взгляд, и спрашивает тихо: — Ты сука, кто такой? — Куколка, — Джухун улыбается. — Ваша на сегодня, мой Господин. Мужчина хватает его за запястье — жёстко, до хруста, — рывком тянет ближе к своему телу, от которого исходит жар даже через ткань пиджака, который наверное стоит дороже жизни Джухуна, разворачивает и ведёт сквозь толпу, мимо танцующих бухих в хлам тел, мимо барной стойки, в глубь коридора, туда, где свет не горит, где пахнет хлоркой и дешёвым освежителем воздуха, и Джухун не сопротивляется, ноги сами перебирают по липкому полу, тело плывёт, в голове шумит, но в груди тепло. Кабинка туалета, металлическая дверь с щеколдой, мужчина заталкивает его внутрь, закрывает замок — щелчок, тишина, — здесь тесно, стены почти сходятся, они стоят друг напротив друга, грудью в грудь, и дыхание мужчины пахнет виски и дорогим табаком, Джухун чувствует этот запах и закрывает глаза. — Я спросил: ты кто? — голос тихий, ровный, но в нём что-то вибрирует, как будто мужчина сдерживается. — Уже ответил. — Ты похож на... — мужчина не заканчивает, замолкает, вглядывается в лицо Джухуна, в полумраке — в скулы, в губы, в родинку на щеке. — На кого? На про... — Ни на кого, — резко обрывает он, не давая Джухуну договорить. Он припечатывает Джухуна к стене — одной рукой за плечо, второй за подбородок, задирает голову вверх, впивается взглядом: — Не ври мне никогда. — Что вы имеете ввиду? В любом случае, я не умею врать. Мужчина целует его — не романтично, больно, жёстко, берёт без спроса, кусает губы, нижнюю, потом верхнюю, проводит языком по крови, которая выступила из ранки, и Джухун стонет — не от боли, от того, что его наконец-то берут, без вопросов, без «можно», без фальшивой ебучей нежности, — он тянется к мужчине, хочет ответить, хочет запустить пальцы в чёрные волосы, притянуть ближе, вжаться всем телом, но только касается затылка — и сразу получает пощёчину, звонкую, обжигающую, унизительную. — Я не давал разрешения. Джухун замирает, щека горит огнём, там, где пальцы мужчины оставили красный след, он не плачет, только дышит часто-часто, как зверёк, и внутри становится горячо, так горячо, что он почти задыхается, и он шепчет — чуть слышно, одними губами: — Извините, я больше не буду. Мужчина смотрит на него — две секунды, три, четыре, как приговор, как ожидание казни, — и вдруг его лицо остаётся ледяным, но в глазах что-то мелькает, голод, удивление, что-то другое, более хищное, более опасное. Звонит телефон. Мужчина отстраняется — резко, как будто его ошпарили, — достаёт аппарат из кармана пиджака, смотрит на экран, кривится, как от зубной боли, нажимает отбой и убирает обратно. — Работа, я здесь по работе, — бросает коротко и начинает поправлять воротник — двумя пальцами, большим и указательным, тянет край ткани, расправляет складку, приглаживает сгиб, педантично, спокойно, абсолютно безразлично к тому, что секунду назад он целовал незнакомца в туалете ночного клуба, и Джухун смотрит на это движение, на его пальцы, на воротник, на то, как мужчина поправляет галстук, застегивает пуговицу на пиджаке, и чувствует, как земля уходит из-под ног, и думает: «Боже, как же это...», но не может найти слово, оно застревает в горле, такое же вязкое и липкое, как эта тишина между ними. Но в джинсах так тесно, что раздражает. Мужчина оборачивается на секунду, достаёт из кармана визитку — белую, строгую, с тиснёным именем — и, не глядя, засовывает её за спину Джухуна, прямо в задний карман узких джинс, а следом — шлепок, громкий, звонкий, очень больной, по половинке задницы, через ткань джинсы, и Джухун всхлипывает — не от боли, нет, от неожиданности, — и внутри всё обрывается, а потом закипает снова. — Позвонишь, — говорит мужчина, не спрашивает, приказывает. — Когда научишься себя вести. И выходит, не оглядываясь, дверь хлопает, и по помещению проносится тишина, и Джухун остаётся один — в кабинке, на дрожащих ногах, с горящим лицом и визиткой в кармане, которая жжётся через ткань сильнее, чем пощёчина, стоит так минуту, может, две, смотрит на закрытую дверь и чувствует, как сердце колотится где-то в горле, потом вытаскивает визитку — белый картон, чёрные буквы, «Чжао Юйфань», на другой стороне «Джеймс» и номер, — и думает: значит, этот мужчина с именем Чжао Юйфань иностранец, и шепчет в пустоту: — Как же ты меня... Не заканчивает, потому что не знает, какое слово поставить в конце. Дома он не раздевается, садится на матрас, поджав ноги, сжимает визитку в ладони, смотрит на потрёпанный жизнью телефон, смотрит на визитку, снова на телефон, набирает номер — не звонит, просто набирает, смотрит на светящиеся цифры в темноте, на белые символы, которые складываются в имя человека, ударившего его сегодня, и говорит себе: — С ума сошёл, Джу, ты чекнулся. И улыбается — криво, кроваво, счастливо, словно произошло что-то поистине хорошее в его поганой жизни. — Блять, как же я сошёл с ума. Он нажимает «вызов». Гудки — один, второй, третий, сердце колотится где-то в горле. — Слушаю. Голос — ровный, холодный, как будто он ждал, и Джухун открывает рот, но не может сказать ни слова, воздух застревает в лёгких, язык прилипает к нёбу, тишина, а потом голос в трубке говорит: — Я понял. Завтра с семь. Я пришлю адрес сообщением. Не опаздывай, кукла. Короткие гудки. Джухун смотрит на экран, на визитку в другой руке и думает: «Он даже не спросил, кто это. Он знал. Он знал, что я позвоню». Страшно? Да. Хочется ещё? Да. До чёртиков, до ебливого стояка в узких джинсах.