мëд для синих губ

Джухун не пришёл в семь — он снова сидел на подоконнике, курил одну за одной и смотрел, как сеульские огни зажигаются в отдалении, там, где живут люди, у которых есть причина куда-то идти и кого-то ждать, а у него такой причины не было, и если быть честным до конца, то он никогда не собирался идти, потому что прийти к малознакомому мужчине домой — это уже перебор даже для него, даже для человека, который никогда не умел говорить «нет» и всегда считал, что его тело принадлежит не ему, а тому, кто смотрит, но с Джеймсом всё было иначе, и Джухун не мог объяснить себе — чем именно, просто где-то глубоко, под рёбрами, шевелился тот самый дурацкий инстинкт, который он считал давно убитым, и этот инстинкт говорил: «Не ходи, это опасно, этот человек не такой, как другие, этот сломает тебя не так, как ты привык, а по-настоящему», и Джухун почему-то верил этому голосу больше, чем своему желанию. А желание было безумным. Он прождал до девяти — просто сидел на подоконнике, курил и смотрел на телефон, который молчал, и в этом молчании было что-то окончательное, какая-то страшная, бесповоротная тишина, которая говорила громче любых слов: «Ты сделал выбор, и этот выбор — остаться здесь, в своей пустой квартире, с облупленными стенами и запахом табака, и не узнавать, что было бы, если бы ты набрал тот номер или сел в автобус и поехал в Каннам, в ту самую стеклянную высотку, где живёт человек с пиздецки красивым лицом и руками, которые умеют делать больно так, что хочется умереть и воскреснуть одновременно». В одиннадцать он лёг спать, даже не раздеваясь, свернулся калачиком на матрасе и провалился в тяжёлое, мутное забытьё, где не было снов, только пустота и звук собственного дыхания, слишком громкий в тишине. На следующий день он выкинул визитку. Нет, сначала он долго держал её в руках, вертел, смотрел на чёрные буквы — «James», без фамилии, без ничего, — а потом сжал в кулаке, разжал, снова сжал и, когда на ладони выступили капельки пота, а картонка стала мягкой и тёплой от его тепла, он просто разорвал её пополам, потом ещё раз пополам, и ещё... И выбросил клочки в мусорное ведро, не глядя, и даже не смотрел, как они падают — белые, рваные, похожие на снег в этом грязном, пропахшем одиночеством помещении. «И правильно, — сказал он себе, глядя в треснутое зеркало, где его отражение выглядело бледным, опухшим после бессонницы и такого же пустого, как эта квартира. — И правильно, нехер, не маленький уже, чтобы бегать за первым встречным, который ударил тебя в клубе и сунул визитку в задний карман». Он даже усмехнулся — криво, одними уголками губ, — но усмешка вышла жалкой, потому что внутри всё сжалось от мысли, что этот «первый встречный», возможно, был единственным, кто смотрел на него не как на мясо. А как на... Кого? Но Джухун запретил себе об этом думать. Жизнь пошла своим чередом — серая, однообразная, похожая на заезженную пластинку, где каждый день повторяет предыдущий, и даже боль перестала быть острой, превратившись в ровный, ноющий фон, к которому он привык настолько, что почти перестал замечать. Работа — смены в маленькой кофейне в двадцати минутах ходьбы от дома, где начальница, женщина лет пятидесяти с вечно недовольным лицом, называла его «ты, как тебя там», потому что запомнить имя было выше её сил, а Джухун и не обижался — ему было всё равно, как её называть, лишь бы платили хоть какие-то деньги и не лезли с расспросами; он варил кофе, вытирал столики, улыбался посетителям той самой пустой, механической улыбкой, которая ничего не значила, но которую никто не отличал от настоящей, потому что людям всё равно, главное, чтобы им улыбались и чтобы кофе был горячим. Сонхён заходил почти каждый день — без предупреждения, просто толкал дверь, и колокольчик над входом звенел, и Джухун уже знал этот звон, отличал его от других, хотя никогда себе в этом не признавался. — Выглядишь как дорогая шлюшка, буду твоим сутенёром в будущем, — говорил Сонхён, плюхался на стул у окна и смотрел на Джухуна своими тёмными, немного безумными глазами, в которых всегда горел какой-то странный, нездешний огонь, как будто он знал что-то, чего не знали другие, или делал вид, что знает. — Хорошая идея, — отвечал Джухун, ставя перед ним американо без сахара, потому что Сонхён пил кофе только так, и это была единственная привычка, которую Джухун запомнил за все годы их дружбы. Сонхён усмехался, делал глоток, морщился — кофе был слишком горячим, — и они замолкали, и это молчание было не тяжёлым, а каким-то своим, понятным только им двоим, тем молчанием, которое не нужно заполнять словами, потому что слова иногда значат меньше, чем просто присутствие другого человека рядом. Сонхён был нежным — по-своему, не так, как нежные люди в кино, а как-то странно, с надрывом, с истерикой в голосе, когда что-то шло не так; он мог обнять Джухуна посреди улицы, просто потому что «ты выглядишь так, будто кто-то умер, такой грустный, я хочу обнять тебя! », и в этом объятии было столько отчаянной, почти животной нежности, что Джухун иногда не знал, куда девать руки и лицо, и стоял столбом, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это редкое, хрупкое тепло, которое Сонхён дарил ему, ничего не прося взамен. Но у Сонхёна были свои тараканы — огромные, мохнатые, с которыми он не справлялся и даже не пытался; он мог пропадать на несколько дней, а потом появляться с синяками в таких местах, куда обычно не падают, и на вопросы отвечал: «Упал» — так же, как и Джухун, и они оба знали, что это неправда, но никто не лез, потому что у каждого была своя правда, которую не хотелось рассказывать даже самому близкому человеку. — Ты чего такой скукоженный? — спросил Сонхён однажды, глядя на Джухуна поверх чашки, и в его глазах была тревога, которую он пытался спрятать за усмешкой, но получалось плохо. — Опять не спишь? — Сплю, — соврал Джухун, хотя последние три ночи он провёл, глядя в потолок и слушая, как за стеной сосед сверлит стену — или ему просто казалось, что сверлит, потому что в голове поселился тот самый звон, который не проходил уже несколько недель, с тех самых пор, как Уён в последний раз ударил его головой об стену, и Джухун отключился на пару минут, а когда очнулся, вокруг никого не было, только холодный пол и вкус крови на губах. Он не жалел, что выкинул визитку — или убеждал себя, что не жалеет, и это почти получалось. В конце концов... У него было, куда пойти. Бойцовский клуб был единственным местом, где Джухун чувствовал себя почти нормально — подвал в старом районе, где пахло потом, кровью и чьей-то безнадёгой, где собирались такие же, как он, искалеченные, злые, отчаявшиеся люди, которым боль нужна была как воздух, как наркотик, как единственное доказательство того, что они ещё живы. Он почти не дрался сам — предпочитал подставляться, просить, провоцировать, чтобы его били, и в этом было что-то нездоровое, что-то такое, от чего нормальные люди отворачиваются с брезгливостью, но здесь, в этом подвале, никто не осуждал, потому что у каждого был свой пунктик, своя царапина, своя история, которую не рассказывают вслух. Парни, с которыми он выходил на «спарринги», сначала смущались — не каждый день встречаешь человека, который просит: «Сильнее, бей сильнее», — но потом привыкали и били, и Джухун ловил каждую секунду этой боли, ловил ртом, как рыба, выброшенная на берег, и чувствовал, как внутри распускается тот самый тугой узел, который не давал ему дышать ровно. Но даже этого становилось мало — боль притуплялась, делалась плоской, невкусной, и Джухун начинал искать новые способы, новые удары, новых людей, которые могли бы пробить эту броню равнодушия, под которой он прятался годами. За этот месяц у него был только один раз — Уён, парень с третьего этажа его дома, которого он подцепил в том же клубе, где познакомился с Джеймсом, только Уён был проще, понятнее, не таким опасным; он согласился на жёсткий секс, бил, душил, и в какой-то момент Джухун почувствовал то самое — когда воздуха нет, когда лёгкие горят, когда мир сужается до одной маленькой точки, пульсирующей в такт сердцу, — и он закатил глаза, и его тело начало биться в мелких, неприятных судорогах, которые он не мог контролировать, и это было кайфово, блядь, так кайфово, как давно уже не было. Но Уён испугался. — Ты чего? — голос Уёна дрожал, когда он отпустил его горло и отшатнулся, как от прокажённого. — Ты чего, еблан? Ты... ты отключаться начал, ты... У тебя судороги! — Всё нормально, — Джухун попытался улыбнуться, но губы не слушались, и улыбка вышла кривой, какой-то перекошенной, и он чувствовал, как по лицу текут слёзы — не от боли, нет, от того, что его снова оставляют, от того, что даже этот, казалось бы, нормальный парень, который согласился на всё, даже он не выдержал, даже он испугался. — Нет, не нормально, — Уён натягивал штаны дрожащими руками и не смотрел на Джухуна — смотрел в стену, в пол, в потолок, куда угодно, только не на него. — Ты больной, Ким Джухун, ты реально больной, я так не могу, я не хочу в тюрьму, я не хочу, чтобы ты... чтобы ты умер во время перерихона, а я... — Не умру, — Джухун хотел сказать это твёрдо, уверенно, но голос сорвался, и вышло жалко, почти по-детски, как будто он просил его остаться, как будемумолял: «Ну пожалуйста, ну ударь меня ещё, ну сделай мне больно, я без этого не могу, я без этого рассыпаюсь». Уён ударил — последний раз, в лицо, на прощание, — и этот удар был злым, не аккуратным, таким, от которого разбивается губа и из носа течёт тёплая, липкая кровь, и Джухун упал на пол, а дверь хлопнула, и он остался один в чужой комнате, на чужой постели, с чужой кровью на губах. «Так продолжаться не может», — сказал Уён перед уходом, и эти слова застряли в голове Джухуна, как заноза, и он прокручивал их снова и снова, лёжа на бетонном полу и глядя в потолок — там была трещина, похожая на молнию, и он рассматривал её уже в сотый раз, потому что смотреть на что-то ещё не было сил, или желания, или смысла. Нос всё ещё кровил, капли падали на серый бетон и растекались тёмными, почти чёрными лепестками, и Джухун не вытирал их — просто лежал и слушал, как за стеной кто-то смеётся, и этот смех был таким нормальным, таким обычным, будто мир не рухнул, будто ничего не случилось, будто он, Джухун, не лежал сейчас в луже собственной крови и не понимал, что даже для того, чтобы быть избитым и выебанным, он слишком много для этого мира. Он не плакал — просто лежал и думал о том, что Уён был последним, кто соглашался на такое, и что теперь придётся искать нового, а искать уже не хотелось, потому что все они одинаковые — сначала кивают, говорят «да, я понял, да, я могу, заебал со своим нытьём», а потом видят его, настоящего, и бегут, сломя голову, потому что нормальные люди не должны хотеть такой боли, нормальные люди не бьются в судорогах от удушья и не называют это счастьем. — Сука, — сказал Джухун в пустоту, и голос его сорвался, и он не понял, смеётся он или плачет, потому что чувство было каким-то странным, половинчатым, как будто он застрял между «хорошо» и «плохо» и не мог выбраться уже очень долго.

***

Через неделю он пошёл с Сонхёном в клуб — снова, опять, тот же самый или другой, не важно, потому что все клубы одинаковые, когда тебе всё равно; Сонхён тащил его за руку, говорил что-то весёлое, искренне пытался его развеселить, и Джухун улыбался, чтобы Сонхён отстал, но улыбка выходила натянутой, как старая резинка, которая вот-вот лопнет. Он был весь в синяках — свежих и старых, жёлтых, фиолетовых, зелёных, как карта боевых действий, развернувшихся на его теле; зрение садилось уже не по дням, а по часам, и Джухун щурился даже при тусклом свете, пытаясь разглядеть лица, которые расплывались и двоились, и он уже привык к этому, просто привык, как привыкают к тому, что небо — голубое, а трава — зелёная, как привыкают к тому, что мир постепенно становится размытым пятном, в котором иногда проступают чёткие, острые края. Они много пили — Джухун нарочно, чтобы отключиться, чтобы не думать, не вспоминать, не сравнивать; Сонхён — за компанию, потому что он не умел пить по-другому, он пил всегда будто в последний раз, будто завтра наступит конец света и нужно успеть всё, что не успел, и Джухун смотрел на него и думал, что, наверное, любит этого странного, нежного, немного ебанутого парня, который единственный не бросил его, даже когда видел самое страшное. В какой-то момент Сонхён отделился от него — пошёл за новой порцией выпивки или в туалет, Джухун не понял и не запомнил, просто моргнул, и друга не стало рядом, и он остался один посреди танцпола, под оглушительную музыку, которая била в барабанные перепонки и отдавалась в позвоночнике глухими, ритмичными толчками. А потом он увидел, как какой-то мужчина схватил Сонхёна — высокий, очень высокий, с чёрными волосами и с таким лицом, от которого у нормальных людей подкашиваются колени, потому что это было лицо хищника, спокойного, уверенного, знающего свою силу и не сомневающегося в своём праве брать то, что он хочет. Джухун не думал — он рванул вперёд, оттолкнул кого-то плечом, кого-то локтем, продираясь сквозь потные, липкие тела, и крикнул: «Отпусти его, мразь!», и даже сам удивился, как громко это прозвучало, как зло, как будто он защищал не Сонхёна, а себя, себя прежнего, того, кого никто не защитил тогда, когда это было нужно. Сонхён оглянулся — его лицо было растерянным, немного испуганным, но не таким, как будто его похищают, а таким, как будто он не понимает, что происходит, и Джухун рванул к нему, уже замахиваясь, уже готовый ударить этого высокого, красивого мудака, который посмел трогать его друга, когда чья-то рука сжала его запятье — больно, железно, невыносимо, — и дёрнула назад, и он врезался спиной во что-то твёрдое и живое, и под лопатками заныло от удара. — Не лезь, — сказал голос над самым ухом, низкий, спокойный, такой знакомый, что у Джухуна перехватило дыхание, он поднял голову и увидел Джеймса — того самого, из клуба, с ахуенным, красивым лицом и глазами, которые смотрели на него без удивления, как будто они так и должны были встретиться, как будто это было неизбежно, как рассвет или смерть. Тот самый высокий мужчина с чёрными волосами — продолжал держать Сонхёна, а Сонхён смотрел на Джухуна и открывал рот, как выброшенная на берег рыба, и Джухун хотел крикнуть ему что-то, но не успел, потому что Конхо развернул Сонхёна и увёл — не грубо, не больно, а как-то по-хозяйски, как будто имел на это полное право, и Сонхён даже не сопротивлялся, просто пошёл, оглядываясь на Джухуна с каким-то странным, потерянным выражением на лице, и Джухун хотел рвануть за ним, но рука Джеймса всё ещё сжимала его запястье, не отпуская. — Отпусти, — сказал Джухун, и голос его дрожал — от ярости или от страха, он не понял. — Отпусти, мне надо... — Не надо, — перебил Джеймс, и в его голосе не было ни злости, ни даже раздражения, только та самая спокойная, ледяная уверенность, которая заставляла Джухуна неметь и терять способность думать. — Конхо с ним ничего не сделает. А ты... ты совсем больной, да? На себя посмотри. Джухун хотел что-то ответить — что-то злое, колкое, чтобы защититься, чтобы Джеймс не видел, как его трясёт, но он открыл рот, и вместо слов из него вырвался тот самый звук, который он ненавидел больше всего — тошнота подкатила к горлу внезапно, как удар под дых, и он не успел отвернуться, не успел сдержаться, его просто вывернуло наизнанку, и горячая, кислая жижа попала на пиджак Джеймса — на дорогой, идеально сидящий, чёрный пиджак, который стоил, наверное, как год его жизни, и Джухун замер, понимая, что сейчас произойдёт что-то страшное. Джеймс посмотрел на свою грудь, потом на Джухуна — не сразу, а выдержав долгую, ледяную паузу, — и на его лице не было ни отвращения, ни злости, а было что-то другое, какая-то странная, почти усталая насмешка, будто он ждал чего-то подобного и даже немного рад, что ошибся не так сильно, как мог бы. — Ты, блядь, серьёзно? — спросил он тихо, так тихо, что Джухун расслышал только потому, что они стояли очень близко. Джухун хотел извиниться, хотел сказать, что он не нарочно, что он заплатит, что он... но не успел — мир перевернулся, и он почувствовал, как его закидывают на плечо, как железные руки сжимают его тело, и голова закружилась, и в глазах потемнело, а потом он понял, что Джеймс просто нёс его к выходу, как мешок с мусором, как нашкодившего щенка, и ему было больно от того, как кости упираются в чужое плечо, но эта боль была почти приятной, почти знакомой, почти той, которую он искал всё это время. Он отключился ненадолго — или надолго, он не знал, — а очнулся уже в машине, в кожаном, пахнущем дорогими духами кресле, и его тело было пристёгнуто ремнём безопасности, и во рту было сухо и горько, как после похмелья. Джухун не понимал, где находится, пока не услышал голос: — Только попробуй заблевать машину, я, блядь, заставлю тебя слизывать это языком, — это был голос Джеймса, спокойный, даже усталый, но в нём чувствовалась та самая сталь, от которой по спине бежали мурашки. — Сиди спокойно. Джухун хотел сказать что-то — например, «извините» или «спасибо», или «отвезите меня домой, я не хочу к вам», — но сознание снова поплыло и он провалился в темноту, даже не успев понять, куда они едут и что будет, когда он снова откроет глаза.