Кровать, гроза и два идиота.

                  «Тьма — это не конец. Это просто место, где свет становится заметнее».       Все замолчали, привыкая к темноте и прислушиваясь.       — Он же сейчас включится, правда? — спросил Чонин, и его голос дрогнул.       — Вот это отпуск мы себе замутили… Офигеть! — усмехнулся в темноте Хан, нарушая гнетущую тишину. — Зато точно запомним его.       — Не, ну я не просил всё так буквально воспринимать, — произнёс Минхо, все расхохотались, и повисшее в комнате напряжение лопнуло как мыльный пузырь.       — Эй! — раздался голос Чана. — Спокойно, всем спокойно! Где-то обязательно должен быть генератор… Ну, или свечи, на крайний случай. У кого телефоны заряжены, пойдёмте в кладовую поищем что-нибудь.       Почти все отправились с Чаном, а Чонин пошёл искать место, где теоретически могла быть сеть, чтобы позвонить дяде.       Хёнджин сидел на полу, вцепившись в плед. Он ненавидел грозы. С детства. Каждая вспышка заставляла его сердце пропускать удар. Он знал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать. Головой он понимал, что в самой грозе нет ничего страшного и случаи попадания молнии крайне редки, но логика в эти моменты отключалась, оставляя только липкий страх и трясущиеся внутренности.       — Лино-хён, ты здесь? — позвал он, когда грохот повторился. Его голос предательски дрогнул на последнем слове.       Хёнджин ненавидел себя за эту слабость. Из всех тех, кто находился в доме, он позвал именно Минхо. Не Чана, как самого старшего и надёжного. Не Чанбина, которого считал лучшим другом. А именно Минхо…       «Почему он?» — пронеслось в голове. Но ответ пришёл быстрее, чем сам вопрос успел созреть в его голове. Потому что только перед Минхо он мог показать свою слабость. Только ему Хёнджин мог позволить увидеть свой страх. И потому, что именно его хотел видеть в такой момент рядом.       Эти умозаключения казались странными и нелогичными, но сейчас у него не было желания и хоть какой-то способности копаться в причинах того, почему так, а не иначе.       Минхо, который как раз шарил на полках в кухне в поисках зажигалки или фонарика, замер. Он обернулся в темноту, не просто услышав, а почувствовав этот голос. В нём звенела такая уязвимость, что у Минхо сжалось сердце.       — Я здесь, Хёнджин-а, — ответил он, подходя ближе. — Что случилось? Тебя напугала гроза?       — Не говори глупостей, — фыркнул тут же Хёнджин, почувствовав некоторую уверенность, но в следующую секунду очередная молния осветила комнату, и он вздрогнул, прикусив губу.       Минхо увидел, как он дёрнулся, как его пальцы вцепились в обивку дивана.       — Хёнджин, — голос Минхо стал мягче, потеряв всю свою обычную колкость. Он подошёл и сел напротив Хёнджина на край дивана. — Ты боишься?       — Я не… — начал Хёнджин, но в этот момент очередной раскат грома, казалось, ударил прямо по крыше, и он инстинктивно, по-детски, рванулся вперёд, буквально вжимаясь в плечо Минхо.       Минхо на секунду застыл. В его объятиях оказался испуганный, дрожащий Хёнджин, который отчаянно пытался сохранить достоинство, но при этом спрятал лицо у него на шее.       — Ох… — выдохнул Минхо. — Всё будет хорошо, Хёнджин. Случаи попадания молнии в дома…       — Заткнись, — прошептал Хёнджин, но руки его не разжались. — Просто… посиди со мной.       Сердце Минхо забилось где-то в горле. Он медленно, словно боясь спугнуть, обнял его одной рукой, притягивая ближе.       — Я здесь, — тихо сказал он. — Я не дам тебя в обиду.       — Смешно, — прошептал Хёнджин. В его голосе уже почти не было страха. Была лишь тихая благодарность.       Снаружи по-прежнему бушевала стихия. Ветер завывал в трубах, дождь хлестал по стеклам, тёмное ночное небо разрезали яркие всполохи молнии, а внутри, в полной темноте, два парня сидели в обнимку, и это было странно, и вроде неправильно, и одновременно с тем — самое правильное, что случалось с ними за последние годы.       — Знаешь, — прошептал Минхо, аккуратно касаясь губами его волос. — Когда я был маленьким, я тоже боялся. Я прятался под одеяло с игрушечным котом, который был чуть меньше меня ростом.       — И что? Помогало?       — Ну, раз я тут сейчас сижу с тобой, значит, от страха не умер. Вот кот, правда, не пережил мои чересчур жаркие обнимашки и лишился уха. Или хвоста, не помню уже.       Хёнджин фыркнул, но немного расслабился и отодвинулся.       — Ты идиот!       — Я знаю. Зато ты улыбаешься уже! — Минхо провёл рукой по его спине, поглаживая успокаивающе. — Судя по количеству времени между громом и молнией, гроза уже уходит, скоро всё утихнет. Мы можем просто пойти к нам в комнату и подождать окончания там. Хочешь?       Быстрый кивок в ответ. Вся эта ситуация сильно вымотала его. К тому же, ему не хотелось почему-то, чтобы другие видели его таким уязвимым. Нет, он, конечно, доверял парням. Знал, что никто не посмеётся над его страхами. Никто не подденет, не уколет. Но всё же что-то внутри хотело в этот момент быть только с одним человеком. С тем, который сейчас так мягко заглядывает в его глаза, подсвечивая их лица фонариком от телефона.        «Линия Мажино» была собственноручно разрушена её создателем. Подушки разлетелись по полу, когда Минхо сел на кровать. Теперь они лежали рядом, касаясь плечами.       Молния, вопреки словам Минхо, не спешила уходить. Может, её вспышки стали чуть реже, а грохот грома чуть тише.       — Почему ты такой… колючий, хён? — спросил Хёнджин почти шёпотом, хотя сейчас их никто слышать не мог.       — А почему ты притворяешься, что я тебе безразличен?       — Я не притворяюсь.       — Лгун.       Минхо повернулся на бок и поднялся на локоть, положив голову на ладонь. Он протянул руку и убрал прядь волос с лица Хёнджина, заправив ее за ухо. Его пальцы задержались на чужой щеке. Этот жест был интимнее секса. Интимнее сотен слов. Хёнджин почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Каким беспорядочно-рваным вдруг сделалось собственное дыхание. Он лежал с закрытыми глазами. Под веками всё мерцало серебристыми помехами.       Минхо провёл тыльной стороной ладони по вспыхнувшей щеке Хёнджина. Нежно очертил пальцами скулы. Подушечкой большого, едва касаясь, проскользил по нижней пухлой влажной губе. Эта близость, запах, шум дождя за окном — всё это опьяняло и сбивало сердечный ритм.       — Знаешь, — голос Минхо прозвучал немного хрипло от волнения. — Я ведь так говорил: «Хёнджин мой». Мне всегда казалось, что это какая-то вселенская аксиома. Что мы созданы друг для друга. Как бы ни смешно это звучало в нашем мире.       — Ты сотню раз говорил это везде, где только можно. Никто не воспринимает это всерьёз, — голос Хёнджина дрогнул.       — Это никогда не было шуткой, Хёнджин-а. Вернее, это было шуткой для всех, кроме тебя.       Хёнджин всё еще лежал с закрытыми глазами, будто боясь, что если он их откроет после всех слов Минхо, то мир перевернётся с ног на голову.       — Знаешь, когда в детстве я чего-то сильно боялся, мама всегда обнимала меня, целовала в обе щёки и в макушку и говорила, что у меня в самый лучший ангел-хранитель, который никогда не даст меня в обиду, — прошептал он. — И я ей верил.       Он вздохнул и в этот самый момент почувствовал, как его губы накрыли чужие. Мягкие и тёплые.       Минхо не торопился. Лишь положил руку на горящую щёку, поглаживая её пальцами.       Хёнджин зажмурился ещё сильнее. Но не оттолкнул. Лишь перестал дышать, вбирая в себя чужое дыхание. Сердце гулко билось прямо в ушах. Пальцы комкали простыню, не находя правильного положения, пока неосознанно не вплелись в мягкие чужие волосы, притягивая ближе и, наконец, жадно отвечая на поцелуй.       Стон сорвался с губ Минхо, проникая внутрь Хёнджина и ломая последние стены. В ушах всё также шумело, но сейчас он почувствовал вкус чужих губ. Вкус его хёна.       Больше не хотелось обманывать себя. Хотелось целовать и быть тем, кого так страстно целуют. Их языки сплетались, играя и узнавая друг друга. Дыхания не хватало, и они с трудом оторвались, чтобы вдохнуть порцию кислорода.       — Теперь я могу сказать, что поцелуев с парнем было три. — Выдохнул, тяжело дыша, Минхо, упираясь лбом в чужой.       Сердце Хёнджина всё ещё колотилось где-то в горле. Губы горели, и на языке остался привкус — мятный, чуть солоноватый и уже такой необходимый. Он целовал Минхо. И это ощущение — осознание того, что он не шутил, что это не игра, — разливалось где-то в груди тёплой, почти болезненной волной.       — А почему не три с половиной? И что это вообще за половина? — Хёнджин, всё ещё с поплывшим взглядом, смотрел в тёмные глаза перед собой. Его голос звучал чуть хрипло от волнения, от непривычного, щемящего душу счастья. Рука невольно потянулась к лицу Минхо, но тот, перехватив её, поцеловал чужие пальцы. Каждый по очереди. Не пропуская ни одного.       — Наверное, действительно пришла пора признаться. Мне очень стыдно, но… Когда мы жили ещё в одной комнате, однажды вышло так, что кроме нас с тобой никого не было ночью. Ты очень сильно устал после тренировки и вырубился сразу после душа. А я… Я сидел рядом и смотрел, как ты спишь. Как поднимается и опускается твоя грудная клетка. Как ты улыбаешься и хмуришься во сне. Твои губы… Они так заманчиво были приоткрыты. И я не выдержал. Я знал, что это неправильно и что так делать нельзя. — Минхо прикрыл глаза и покачал головой. — Моё сердце готово было выскочить из грудины от волнения, но я наклонился и накрыл твои губы своими. На доли секунд, но это были самые лучшие секунды в моей жизни. С тех пор я не переставал мечтать, что однажды смогу это сделать снова, только в открытую. Вот. Можешь меня теперь начинать ненавидеть и называть извращенцем. — Минхо откинулся на подушку и выдохнул, будто скинул тяжёлую ношу с плеч.       Хёнджин молчал, переваривая услышанное. Он не ощущал злости. Не ощущал ничего такого, что можно было бы назвать негативным.       — Я не злюсь на тебя, хён. Мне… Но спасибо, что признался, — выдохнул он.       Хёнджин повернулся на бок, и его взгляд очертил идеально красивый профиль Минхо. За окном блеснула очередная молния, осветив прямой нос, чуть приподнятую верхнюю губу и длинные ресницы, которые Хёнджину всегда хотелось пересчитать.       Минхо отзеркалил позу Хёнджина, повернувшись к нему лицом. В его взгляде не было и намёка на сарказм. Вся колючесть ушла глубоко на дно. Осталась лишь тихая, беззащитная нежность, которую он так долго прятал за маской вредного хёна.       Они лежали какое-то время молча, просто глядя друг на друга. Хёнджин не выдержал первым.       — Перестань так смотреть. И поцелуй уже меня…       Минхо не нужно было просить дважды. Он прильнул к губам Хёнджина так, будто ждал этой просьбы целую вечность. Хотя, по сути, так и было. Поцелуй получился нежным, робким. Словно они подростки, впервые открывшие мир взрослых отношений и чего-то запретного. Губы Минхо были мягкими, тёплыми, и почему-то пахли мятой. Хёнджин выдохнул в его рот, запуская пальцы в волосы, прижимая ближе.       Минхо с тихим мычанием углубил поцелуй, скользнув перед этим языком по нижней губе Хёнджина. Страстно, жадно, но так осторожно, будто он боялся сломать что-то очень дорогое и важное. Он покрывал поцелуями его лицо: скулы, глаза, кончик носа, уголки губ, заставляя Хёнджина таять и тихо выдыхать стоны.       — Я так долго хотел этого. Так долго ждал и уже не смел надеяться, — прошептал Минхо, прижимаясь лбом к чужому. — Каждый раз, когда ты смеялся, когда танцевал, когда злился на меня… Я так хотел впиться в эти губы… Терзать их, кусать и вылизывать…       — Ты слишком прямолинейный, хён! И ты смущаешь меня своими словами, — прохныкал Хёнджин. — А мы просто идиоты, — прошептал следом, и на его губы растянулись в улыбке. — Я ведь хотел того же самого, но мне казалось, что ты надо мной просто издеваешься.       — Как ты мог не замечать, что я готов был для тебя на всё, Хёнджин-и?       — Я ревновал тебя к Джисону. Эти ваши шуточки на грани…

      — А я готов был убить Чанбина с его одержимостью тобой. Подожди! Ты ревновал меня к Хану? — Минхо засмеялся, уткнувшись лбом в чужой.       — Нет, — соврал Хёнджин, очевидно покраснев, но тут же сдался, получая ещё один поцелуй. — Ладно. Да. Это было невыносимо. Иногда мне казалось, что это всё не для фансервиса, а по-настоящему…       Погода продолжала бушевать за окном, но им было всё равно. Они лежали, переплетя пальцы, болтая обо всём на свете, и постоянно целовались под аккомпанемент дождя и постепенно уходящей грозы, пока сон окончательно не сморил их.

***

      Утро встретило их серым, затянутым тучами небом, но дождь уже стих. Хёнджин проснулся первым. На том самом месте кровати, на котором хотел спать изначально. Ночью он даже не заметил, когда Минхо уступил ему эту половину.       Хёнджин чувствовал тепло тела Минхо, обнимающего его со спины. Губы невольно расплылись в улыбке от этой близости. Тёплая ладонь лежала у него на животе, дыхание щекотало затылок, и каждое движение грудной клетки Минхо отдавал в спину лёгкой вибрацией.       Он замер. Боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Вчерашняя ночь сейчас уже казалась сном — слишком ярким, слишком правильным в этом сером и неправильном утре, чтобы быть реальностью. Но тело помнило каждое прикосновение. Каждое слово, сказанное шёпотом в темноте, под аккомпанемент раскатов грома. И это тепло за спиной было настоящим, не дающим поводов для сомнений.       «Это случилось», — пронеслось в его голове. — «Всё это время он не врал… не шутил…»       Он медленно повернулся, стараясь не разбудить Минхо. Тот беззаботно спал, и его лицо в утреннем свете выглядело ангельски красиво, мягко и спокойно. Никакого сарказма, никакой дерзости. Просто Ли Минхо, который целовал его прошлой ночью как самого дорогого человека. Который нашептал ему столько нежных слов, что Хёнджин сбился со счёта.       — Просыпайся, соня, — прошептал Хёнджин, касаясь кончика носа губами. Провёл пальцами по спутанным волосам Минхо, убирая прядь с закрытых глаз. Невесомо, будто всё ещё не хотел будить, вопреки своим же словам.       Минхо поморщился, открыл один глаз и хрипло произнёс:       — Если ты сейчас не поцелуешь меня, я не смогу функционировать или опять превращусь в колючего кота.       — А это шантаж, — усмехнулся Хёнджин и наклонился, оставляя быстрый, лёгкий поцелуй на его губах.       — Приемлемо. Но как только мы почистим зубы, я жду настоящего поцелуя. С языком и так далее. — пробормотал Минхо, пряча лицо в подушку.       Хёнджин расхохотался, откинувшись на подушку, и ущипнул Минхо за бок.       — Не наглей, хён. Не всё сразу.       — Если бы я наглел, то ты бы сейчас уже стонал подо мной. Или… — Минхо приподнялся на локте и посмотрел на Хёнджина серьёзным взглядом, в котором уже растворились остатки сна. — Или ты хочешь быть сверху? Если что, я готов к этому…       — Да, бля, Лино, ну не с утра же обсуждать такие вещи! — Хёнджин моментально покраснел, прикрыв лицо ладонями. — Дай мне осмыслить вчерашний вечер хотя бы. Мне стыдно-о-о, боже! Ты невыносимый!       — Но я таким тебе и понравился, мой Хёнджин-и!       Выходить из комнаты не хотелось. Теперь это была не просто комната. Она стала их маленьким миром. Но запах кофе, доносящийся с кухни, и голоса ребят выманили их в гостиную.       Все уже сидели за столом, сонные, потрёпанные ночным происшествием. Чанбин, копошившийся у плиты, обернулся, когда они вошли. Его взгляд мгновенно скользнул по Хёнджину, потом по Минхо. Что-то в их позе, в том, как они стояли чуть ближе, чем обычно, показалось ему подозрительным.       — Вы двое, — медленно произнес Чанбин. — Спали нормально? Эта гроза, свет пропал… А потом и вы пропали…       — Мы отлично выспались! — ответил Минхо со своей обычной ухмылкой, усаживаясь за стол и специально садясь рядом с Хёнджином. — Хёнджин сегодня был идеальным соседом. Он даже не храпел, а только…       — Лино, заткнись, пожалуйста, — буркнул Хёнджин, краснея. — А то я за себя не отвечаю.       — Ты покраснел? — Чанбин нахмурился. — Ты никогда не краснеешь, Хёнджин.       — Ты просто не замечал, — отрезал Хёнджин.       Чанбин покачал головой. Его «чутьё на измену» вопило. Чанбин сел напротив Хёнджина и всё утро не отводил от него взгляда. Минхо, напротив, был спокоен и расслаблен. Он налил Хёнджину кофе, пододвинул ему сахарницу, поправил ему воротник футболки. Все эти жесты были настолько естественными, что остальные начали переглядываться.       — А они сегодня слишком милые, — заметил Хан, кивнув на Минхо и Хёнджина, жуя тост. — Прям медовый месяц.       — Заткнись, Хан, — синхронно сказали Хёнджин и Минхо, затем посмотрели друг на друга и одновременно фыркнули.       Чанбин сжал вилку так, что она немного согнулась.       «Я же говорил», — подумал он. — «Украл. Этот проклятый Минхо украл мою драгоценность. Я просто на сто процентов уверен».       Весь день они старались вести себя как обычно. Минхо был всё таким же язвительным. Хёнджин огрызался на него, но без прежней резкости. Но стоило им остаться где-то вдвоём, Минхо обхватывал Хёнджина за талию, притягивая к себе, пока никто не видел, и целовал в шею, в нос, в губы, оставляя за собой мурашки.       — Прекрати, хён, — шипел беззлобно Хёнджин, хотя сам наслаждался, подставляясь под поцелуи и хихикая.— Нас могут увидеть.       — Ну и пусть, — шептал Минхо. — Так даже веселее. Однажды они всё равно узнают.       А в гостиной Чанбин жаловался Феликсу, потому что Джисон сбежал от него, не выдержав нытья.       — Лино так смотрит на Хёнджина, — говорил Чанбин. — Ты видел? У него взгляд как у кота, который дорвался до сметаны.       — Может, они наконец нашли общий язык, — пытался успокоить его Феликс.       — Язык, говоришь? — Чанбин застонал. — А вдруг Минхо сманил его на свою сторону? Что я буду делать без Хёнджина? Ещё вчера они враждовали и перегавкивались, а сегодня Минхо поправляет ему волосы, и Хёнджин принимает это абсолютно спокойно. Нет, что не так…       — Бинни, — мягко сказал Феликс. — Если Хёнджин счастлив… Ты разве не этого для него хотел?       Чанбин задумался. Действительно, смех Хёнджина сегодня звучал по-другому — легче, искреннее. Он не играл. Он действительно был счастлив. И, возможно, Чанбин видел его таким впервые за долгое время.       — Хорошо, — вздохнул Чанбин. — Но Минхо я всё равно этого не прощу. Он — чудовище, которое похитил мою Красавицу.       Феликс громко рассмеялся на это сравнение.       В обед Чанбин спустился на кухню, чтобы выпить воды, и застал там Хёнджина, который возился с овощами, сосредоточенно нарезая морковь неровными кружочками. На шее у него болтался амулет на кожаном шнурке — подарок Чанбина на день рождения пару лет назад. Тот самый, который он дома почти не снимал.       Чанбин заметил это, и сердце приятно кольнуло. Он улыбнулся, подходя ближе.       — Ты не умеешь резать, — сказал он, забирая нож. — Дай сюда. А то порежешься.       — Я умею!       — Да, я вижу. Морковь разной толщины — это новый кулинарный тренд?       Хёнджин надулся, но отдал нож. Чанбин быстро, ловко нарезал овощи, поглядывая на Хёнджина.       — Ты счастлив, Джинни? — спросил он вдруг, не поднимая глаз. — По-настоящему?       Хёнджин замер. Посмотрел на Чанбина, потом на свои руки.       — Да, — ответил он тихо. — Прости, Бинни. Я знаю, что…       — Не надо, — перебил Чанбин, поднимая голову и улыбаясь. — Просто… если бы я мог выбрать для тебя кого-то, я бы выбрал видеть тебя счастливым. С кем угодно. Даже с этим котом.       Хёнджин фыркнул, но в глазах блеснула благодарность.       — Ты — мой самый лучший друг, Бинни. Самый близкий. Ты ведь это знаешь.       — Знаю, — буркнул Чанбин, возвращаясь к моркови. — Иди уже отсюда, хорёк мелкий, мешаешь только. Позови кого-нибудь, кто умеет чистить картошку.       Хёнджин рассмеялся и вышел из кухни. А Чанбин стоял у плиты и чувствовал, как внутри разливается что-то странное: смесь грусти, облегчения и неожиданной гордости.

***

      Света до сих пор не было. Шторм повредил линии электропередач, и дядя Чонина сказал, что ждать помощи не стоит ещё как минимум день. Но ребята уже не унывали. Они нашли во дворе старый каменный очаг и развели костёр.       Минхо был в своей стихии. Он умело раздувал огонь, размахивал щипцами и командовал процессом приготовления еды.       — Феликс, докинь ещё дров. Хан, перестань ныть, что голоден — ты не один такой. Хёнджин, отойди от огня, обожжёшься, — командовал он, но его голос на последней фразе стал мягче.       — Я не маленький, — фыркнул Хёнджин, но отошёл подальше.       — Какой послушный, — тихо, чтобы слышал только Хёнджин. Тот закатил глаза, но уголки его губ дрогнули.       Чанбин, который пытался приготовить мясо, пару раз чуть не уронил шампуры, и Минхо, вздохнув, отобрал у него инициативу.       — Иди посиди с Сынмином, Бинни. Ты сегодня слишком нервный.       — Я не нервный, — огрызнулся Чанбин, но отошёл.       Когда мясо было готово, все расселись вокруг костра. Пламя играло на их лицах, отбрасывая витиеватые тени. Минхо сидел рядом с Хёнджином. Он нашёл руку Хёнджина, лежащую рядом на скамейке, и незаметно переплёл их пальцы.       — Ты сегодня выглядишь великолепно, — тихо сказал Минхо, когда все отвлеклись на гитару Хана.       — А разве я не всегда великолепен? — парировал Хёнджин, но его щеки порозовели.       — Скромность не твоё, я понял.       — А тебе разве нравятся скромные парни?       — Мне нравишься лишь ты, — не упустил шанса сделать комплимент Минхо.       Они понимающе улыбнулись друг другу.

***

      Ночью, когда все разошлись по комнатам, Чанбин не мог уснуть. Он вышел на террасу, спустился к морю и сел на песок, глядя на тёмную воду. Волны накатывали на берег с ровным, успокаивающим шумом. Он сжимал в руке пустую банку из-под колы и бездумно крутил её, чувствуя, как внутри всё ещё колет где-то под рёбрами.       «Идиот, — думал он о себе. — Ты же видел, как он на него смотрит. Все видели. Кроме тебя».       — Можно?       Чанбин вздрогнул. Голос Минхо раздался совсем рядом, и он не сразу понял, что тот уже стоит в паре метров, не решаясь подойти ближе.       — Я занят, — буркнул Чанбин, не оборачиваясь.       — Врёшь, — Минхо всё-таки опустился на песок рядом, оставляя между ними приличное расстояние. — Ты просто сидишь и страдаешь. Давай поговорим.       — О чём?       Минхо помолчал, глядя на линию горизонта, уже почти слившуюся с тёмным небом.       — Я не буду извиняться, — сказал он наконец. — Потому что я не жалею. Но я хочу, чтобы ты знал: я никогда не делал что-то специально, чтобы тебя задеть. Это просто… случилось. Или нет. Это случилось давно, просто ты не замечал.       Чанбин усмехнулся, но в усмешке не было злости. Только горечь.       — Ты думаешь, я не знал? Думаешь, я не видел, как ты на него смотришь на каждом выступлении? Как ты ищешь его глазами? — Чанбин повернул голову и посмотрел на Минхо в упор. — Я знал. Я просто надеялся, что он не ответит. Что у него не хватит внимательности разглядеть в тебе то, что разглядел я.       — И что же ты разглядел? — тихо спросил Минхо.       Чанбин отвернулся. Снова уставился на море.       — То, что рядом с тобой он смеётся по-другому. Что его плечи расслабляются, когда ты рядом. Что он позволяет тебе быть рядом, даже когда злится. — Чанбин провёл рукой по лицу, устало выдыхая. — Я знал, что проиграл. Я просто не хотел признаваться себе в этом.       Минхо молчал. Волны шумели, и где-то вдалеке кричали чайки.       — Я не буду говорить тебе «береги его», — продолжил Чанбин, и в голосе прорезалась стальная нотка. — Потому что ты и так будешь. Ты же на него молишься, Лино, я видел. Просто… если ты когда-нибудь сделаешь ему больно — по-настоящему больно — я не знаю, что сделаю тебе. Но, думаю, ты и не захочешь этого узнать.       Минхо кивнул, принимая угрозу спокойно. Без вызова, без желания огрызнуться.       — Справедливо, — сказал он. — Я бы на твоём месте сказал то же самое.       Они посидели ещё минуту в тишине. Неловкой, но уже не враждебной.       — Он сказал, что я его лучший друг, — вдруг произнёс Чанбин, и в голосе послышалось что-то почти детское.       — Я знаю.       — Это несправедливо. Возможно, я хотел быть ему больше, чем другом. — Чанбин горько усмехнулся. — Но, наверное, лучший друг — это тоже неплохо. Это больше, чем у есть у многих людей.       — Наверное, — эхом отозвался Минхо. И чуть тише добавил: — Ты правда хороший, Бинни. Я знаю, что тебе было больно. Но я рад, что у него есть ты.       Чанбин фыркнул, пряча улыбку.       — Не надо меня утешать, Лино. Я ещё не настолько сдался.       — Я и не утешаю, — улыбнулся Минхо, поднимаясь. — Просто говорю. Не привыкай к комплиментам, от меня их больше не услышишь.       — Обойдусь, — буркнул Чанбин, но когда Минхо уже развернулся, чтобы уйти, добавил почти неслышно: — Эй, Лино.       Минхо обернулся.       — Сделай его счастливым, а? Потому что если ты его разочаруешь, я тебя по кусочкам разберу.       — Договорились, — серьёзно ответил Минхо.       Чанбин фыркнул, провожая его взглядом.       Он остался сидеть на песке, глядя на море. Где-то внутри боль всё ещё жила — тупая, ноющая. Но рядом с ней, странным образом, появилось что-то другое. Лёгкость? Спокойствие? Он не мог подобрать слова. Но когда он поднялся и пошёл в дом, у него впервые за день не ныло, не тянуло в груди.       Минхо вернулся в дом, заходя так тихо, как только мог, не желая разбудить Хёнджина. Но тот не спал.       — Где ты был так долго, хён? — спросил он сонным голосом.       Минхо улыбнулся. Было непривычно и оттого так приятно, что его кто-то ждёт.       — Болтал с Чанбином. Он всё понял и очень переживает за тебя.       Хёнджин вздохнул.       — Да, мы тоже днём разговаривали. Иди уже ложись, я замёрз без тебя.       — Лино, — спросил Хёнджин, лёжа чуть позже на чужом плече. — Ты и правда так долго думал обо мне? Все эти годы?       — Я думал о тебе каждую минуту, когда ты не смотрел. И когда ты смотрел тоже. Ночью. Днём. Когда тренировался. Это была настоящая пытка, — признался Минхо, гладя его по волосам.       — Тогда почему не признался раньше? Ведь мы столько раз гуляли вместе? Ходили вдвоём кушать? Я практически жил в твоей комнате…       — Потому что боялся, что ты отвергнешь меня. Или рассмеёшься. И я потеряю тебя как друга. Как самого важного и близкого человека. У нас же всегда была эта игра в «кошки-мышки». Я не знал, как её остановить или перенести в другую плоскость. — Минхо вздохнул. — Я подумал, что быть для тебя другом, возможно, важнее и ценнее, чем кем-то большим. Но чем старше мы становились, тем сложнее мне было сдерживаться.       Хёнджин приподнялся и посмотрел на него. В темноте его глаза блестели.       — И что ты думаешь делать теперь?       Минхо улыбнулся.       — Теперь… — он резко перевернулся, нависая над Хёнджином и опираясь на руки. — Теперь я буду делать с тобой всё, что захочу. Бери ответственность за то, что я столько лет страдал молча.       Поцелуй. Нежный, медленный, впитывающий каждый звук, каждый вздох, каждое движение губ. Руки Минхо скользили по телу Хёнджина, изучая, запоминая. Хёнджин выгнулся навстречу, запуская пальцы ему под футболку, чувствуя горячую гладкую кожу.       — Минхо… — выдохнул он.       — Да, мой хороший, — прошептал Минхо, покрывая поцелуями его длинную шею, выдающиеся тонкие ключицы. — Я здесь. Я так сильно хочу тебя. Всего. Без остатка.       Каждое слово сопровождалось поцелуем и ответным стоном.       Их интимность была совсем не похожа на пошлые сцены из фильмов. Они говорили без слов, но со всей нежностью и страстью, накопившейся за годы. Поцелуи были то глубокими, жаркими, голодными, кусачими, до сталкивания зубами, до стонов в губы. То вдруг становились невесомыми, как прикосновение лёгкого порыва морского ветра или крыльев бабочки —ласкающие дыханием, щекотные и прохладные. Они не могли насытиться, просачиваясь друг в друга, проживая вместе эти новые для себя чувства и ощущения.       Минхо был нежен до дрожи. Заботлив и внимателен. Он считывал взглядом желания Хёнджина и позволял ему вести там, где тот хотел.       — Не останавливайся, — прошептал Хёнджин. — Пожалуйста… Я хочу всё с тобой. Слышишь, хён.       — Боже, Джинни, ты сводишь меня с ума, — охрипшим от частого дыхания голосом проговорил Минхо, стаскивая совсем не красиво, не по-киношному, но зато быстро шорты с Хёнджина и свои собственные. Они путались в одежде, сталкивались лбами и тихонько смеялись. Хёнджина вцепился в плечи Минхо, когда тот потянул его футболку через голову, и на несколько секунд они застряли, запутались в ткани. И это было так глупо, но так по-настоящему, что Хёнджина наконец отпустила внутренняя скованность.       Кожа к коже. Горячий душ вместе. Первые неловкие попытки растяжки со смехом и сдерживаемыми стонами. Слишком много смазки, слишком мало опыта. Минхо зашипел, когда Хёнджин случайно сильно поцарапал его ногтями, но не остановился, шепча: «Прости, прости, котёнок…», и целуя каждый сантиметр, до которого мог дотянуться. Хёнджин выгибался ему навстречу, и каждый раз, когда пальцы касались чувствительного места внутри, он вскрикивал, впиваясь в чужие плечи.       Хёнджин дрожал и плавился под чужими руками и поцелуями. Под влюбленным взглядом, под нежными и горячими словами на ушко, от которых мурашки обсыпали его тело.       — Только не спеши, пожалуйста… Мне немного страшно…       — Не бойся, котёнок! Мы всегда можем остановиться. — Хёнджин покачал отрицательно головой.       — Нет, хочу, чтобы этот день закончился именно так… С тобой… Во мне… — Минхо шумно выдохнул на это откровение, и его взгляд потемнел от желания.       Хёнджин лежал перед ним такой близкий, такой доверчивый и открытый. Его мечта сбывалась прямо сейчас. И дело даже не в том, что он медленно, сдерживаясь изо всех сил, но не выпуская из виду ни одного движения сдвинутых бровей Хёнджина, ни одного стона, входил в него сантиметр за сантиметром, погружаясь в узость и жар чужого тела.       Дело было в том, что сейчас Хёнджин стал действительно его… И душой, и телом. Он так долго этого ждал, что сейчас ему не хватало воздуха в лёгких, мыслей в голове, и хотелось просто орать на весь мир о своей любви. Хотелось спрятать его внутрь себя и оберегать.       — Сейчас нужно немного потерпеть, котёнок… Хорошо? — Минхо склонился, оставляя поцелуй на опухших губах.       — Да, боже… Да, Минхо! А-пх! — Хёнджин задохнулся, выгибаясь, когда Минхо полностью вошёл в него. Было тесно. Было почти больно — как будто его разрывали изнутри. Хёнджин закусил губу, чувствуя, как по щеке скатывается слезинка — от напряжения, от боли, от ощущения нежности, с которой Минхо смотрел на него. Опустив голову, Минхо сцеловал эту влагу.       — Тебе уже лучше, Джинни?       — Да.да, хён… Пожалуйста… Не останавливайся…       Ладонь обхватила лежащий на животе член, влажный, увитый венами. Такой же красивый, как и его хозяин. «Жаль, что нельзя стать первым и единственным в мире амбассадором этого члена» — дурацкая мысль вспыхнула в голове Минхо, заставив его на секунду улыбнуться, глядя на то, как правильно и красиво тот смотрится под его пальцами. Как скользит ладонь по нему, сжимая и заставляя выделяться каплям предэякулята.       Это возбуждало ещё больше. Фрикции стали резкими, глубокими, выбивающими с каждым новым проникновением хриплые стоны. Хёнджин, покрытый испариной, обхватил Минхо ногами, пытаясь стать ещё ближе. Принять ещё глубже. Разметавшиеся по подушке волосы, сбитое дыхание, прикрытые глаза, влажные, манящие губы. Он был прекрасен. Как всегда, но сейчас особенно. Так, как его не увидит никто, кроме того, кто сейчас нависает сверху, роняя капли пота на вздымающуюся грудь.       — Минхо, я… Сейчас…       — Давай вместе, любимый…       Минхо накрыл чужие губы своими, наваливаясь сверху и стискивая чужие плечи своими ладонями. Мокрые тела склеились без сантиметра воздуха, пока последние, самые глубокие, но самые рваные толчки не довели обоих до финала.       Измотанные, уставшие, но счастливые они заснули, когда небо уже наконец очистившись от туч, начало светлеть.

***

      На утро третьего дня небо наконец разъяснилось и очистилось. Буря ушла в прошлое, оставив после себя свежий воздух и яркое солнце.       Когда Минхо и Хёнджин вышли из комнаты, на кухне их встретила тишина. Все смотрели на них с таким видом, будто они только что вышли из ЗАГСа со свидетельством о браке в руках.       — Ну что? — спросил Хан, потирая руки. — Кажется, кто-то всё-таки выиграл?       — Вы о чём? — насторожился Хёнджин, оглядывая парней.       — О том, когда это всё-таки случится, — вздохнул Чонин. — Мы тут ещё при вашем заселении обо всём догадались, и пока вы… эм… строили из себя актёров, мы устроили тотализатор. Ставки были, когда же случится то, что судя по всему уже случилось.       — Я поставил на первую ночь, — поднял руку Феликс. — Я знал, что такая погода способствует таким разговорам.       — Я поставил на вторую, — сказал Чан. — И я выиграл!       — Ой, заткнитесь уже, а! — буркнул Минхо, пытаясь сохранить лицо. — Никакого чувства такта у вас. Могли бы сделать вид, что не замечаете. Весь вайб нам сломали…       — Какой может быть такт, — перебил его Сынмин. — Во-первых, ты вышел в его футболке наизнанку. Во-вторых, Хёнджин улыбается как Чеширский кот. В-третьих, Чанбин ночью рыдал в подушку от ревности и подтвердил все наши догадки.       Чанбин сидел в углу и мрачно пил кофе.       — Я не рыдал, — буркнул он. — Я просто… выражал эмоции, что потерял свою драгоценную жёнушку.       Хёнджин подошёл к нему и обнял.       — Бинни, ты же знаешь, ты всегда будешь моим лучшим другом.       — Лучшим? — фыркнул Чанбин. — А Лино тогда кто?       Хёнджин замялся на секунду. В голове пронеслась мысль, возникла сама по себе: «Лино — это всё. Это когда просыпаешься и первое, что ищешь глазами — его. Это когда его смех слышишь громче всех. Когда даже в его колкостях слышится «я тебя люблю».       Но вслух он сказал только:       — Лино — это Лино, — улыбнулся Хёнджин, бросив взгляд на своего уже парня. — Теперь он мой второй дом.       Минхо подошёл и встал рядом с Хёнджином, положив руку ему на плечо.       — Слушай, Бинни, — сказал Минхо с королевским спокойствием. — Если тебе так обидно, я разрешаю тебе любоваться на него. Но без рук…       — Эх, жаль нельзя убивать людей без последствий, — прошипел Чанбин, но в его глазах плясали смешинки.       — Попробуй, — парировал Минхо, притягивая Хёнджина ближе и целуя в висок.       Все застонали. Кто-то от умиления, кто-то от «диабетической комы», в которую теперь мог впасть каждый в радиусе нескольких метров от этой парочки.       — Вы такие… приторные, — сказал Хан. —Фу! Но я рад за вас. Серьёзно.       Остаток дня прошёл в их обычной сумасшедшей, но тёплой атмосфере. Они жарили на костре маршмеллоу, загорали и купались сначала в бассейне, а потом пошли вместе на море, которое к вечеру успокоилось и очистилось.       Минхо умудрялся одновременно заботиться о Хёнджине и язвить ему, что делало их отношения почти такими же, как и до этой ночи, но с небольшой, но достаточно весомой разницей. Они были друг в друге.       — Хёнджин, не лезь в воду, там медузы, — крикнул Минхо.       — Нет тут никаких медуз! Ты просто хочешь, чтобы я сидел рядом с тобой, — крикнул в ответ Хёнджин, но всё равно вышел и сел на песок рядом с ним.       — Да, — без тени смущения ответил Минхо. — И что?       Вечером они сидели на террасе и смотрели на закат. Минхо обнимал Хёнджина, а остальные развалились на шезлонгах, кто-то дремал, кто-то листал ленту в соцсетях.       — Знаешь, — тихо сказал Минхо, касаясь губами уха Хёнджина. — Я рад, что мы поехали сюда. И эта гроза… Ночь без света. Я рад, что всё случилось именно так.       — Почему? — спросил Хёнджин, поворачивая голову.       — Потому что именно в этих условиях мы разглядели и нашли то, что действительно важно. Свет лишь мешал.       Хёнджин улыбнулся и, накрыв их полотенцем, чтобы не смущать остальных, поцеловал его. Дремлющий неподалеку Чонин приоткрыл один глаз и тихо сказал:       — Прям как в фильме. Тьфу на вас!       — Да заткнись ты, мелкий! — рассмеялся Хёнджин, кидая в него подушкой.

***

      Этот отпуск, который начался для всех как побег от работы, для них двоих стал началом истории, которую они так долго скрывали в первую очередь от себя, за колкостями и подушками. «Линия Мажино» пала. Как и в прошлом веке, ничего не изменилось — стены, которые строят, чтобы защититься, всегда можно обойти. Особенно, если ты сам этого хочешь и ждёшь.       Минхо смотрел в глаза Хёнджина и чувствовал, что мир наконец сошёлся в одной точке. В самой важной. Возможно, в отправной.       А Хёнджин… Он просто был счастлив, что впереди еще почти две недели отпуска, моря, солнца и жарких ночей с любимым.       — Чанбин, может поменяемся комнатами и дома? — крикнул Минхо подплывающему к берегу Чанбину. Тот, отплевавшись от воды, показал ему неприличный жест из пальцев и поплыл обратно.       Хёнджин захихикал, утыкаясь в уже родное плечо. Ничего по сути не поменялось, но поменялось многое.