Широко закрытые глаза

III. ¿Qué tan profundo es tu amor? Юра благолепно перемалывал завтрак: две котлеты только из-под ножа да мужицкий отрез хлеба — неровный и кривой (Райхман соблаговолил порезать сам); серый хлеб крошился, мялся. Верейский сидел напротив, заглядывая Райхману прямиком в тарелку. Он, доцент, весь силился изобразить полнейшее безразличие, но язык дёрнулся сам: — Как же ты голоден... — матерински рассеяно промолвил Павел. — С тобой невозможно быть голодным. — Это был комплимент? — Ага. — Юрка, видимо, чем-то до жути заинтересованный, уставился в телефон — свой айфон двенадцатый, облачённый стёртым чехлом с вульгарной надписью: «Терпение и труд — всё, я устал». Павел бесшумно встал из-за стола, услыхав звяканье вилки напротив и выхватив взором опустошённую тарелку. Аккуратно взял тарелку с прибором, направляясь к мойке. Тучи немного разошлись, сцеженный солнечный луч проник на кухню — та была на солнечной стороне. Луч же, этот золотой бесстыдник, подсветил Юркин профиль, заставив вспыхнуть нимбом чёлку. Верейский, обтирая свежевымытую тарелку, подумал — ведь за такие профили когда-то клали жизнь. В самом деле, будь este joven подростком где-нибудь на оккупированной Смоленщине или Украйне в сорок третьем, — расовые инспекторы СС, катящие лениво по просёлкам свой чёрный «Хорьх», немедля бы остановились, завидев этого прекрасного ухаря. Верейский в полной мере вообразил себе (спасибо архивам университета, что он любил штудировать) весь театр процедуры. Этого Юрку бы раздели донага, и по золотисто-молочному его телу забегали б штангенциркули, всё замеряя расстояние от носа до подбородка, длину черепа (долихоцефалию бы не нашли). Беспременно к его растрёпанной гриве бы приложили шкалу Фишера-Заллера — тридцать отрезов прядей волос. Юркин совпал бы, быть может, с D. Далее следовала бы другая шкала — метод Мартина-Шульца. Итак, los ojos azules Райхмана слились с номером 14. Цвет улыбающихся гор и выдохшегося зимнего неба. «Восточно-балтийская раса, — выписали бы в его карточке, — ценный материал. Подлежит германизации». И отправили бы в горный приют «Лебенсборна» где-нибудь под Вюртембергом, назвав Юргеном, — бегать в хлопковых шортиках по ромашковым полям, пить парное молоко и разучивать немецкие марши. Потом бы пришли красноармейцы, но это уже совсем другая история... Итак, а что бы сделали с Павлом, будь он там? Обозвали бы «Юде», не глядя на ровный нос и по-гречески симметричное лицо. Обозвали и сожгли бы в печи. Ничтожная и прекрасная la muerte. Верейский чуть отошёл от этих мыслей и, вновь взглянув на Юру, который уже пересел на другой стул, подумал о том, что сам является отвратительной, подлой, мерзкой, грязной и злой тварью. Весь Павла разум этому вторил. Как учили в догматах, ветхих фолиантах и дома? Любовь человека к человеку (опустим подробности) должна быть совершенно слепа — но слепа к бренной оболочке, к тяжёлому телу. Она обязана быть зряча к el alma, тянуться к духовности любимого, минуя тлен. Что же сделал Верейский, в противовес вышеизложенным напыщенным речам? Он в совершенстве развратил это правило. Он был решительно зряч к cuerpo — нет, он создал собственный каталог, куда занёс всякий тонкий волосок на предплечье Юры, каждый изгиб его губ. Но глаза Павла были широко закрыты — он не желал видеть что-то. Он знал об этом чём-то, но добровольная эта слепота ласкала его. — Паш? — Юра положил телефон на стол экраном вниз, подходя. — Всё хорошо? — Спасибо, — Верейский нарочно кашлянул, — что спросил. Вроде не умер. — Пойдём тогда полежим. — Уже четверть двенадцатого, mi alma. Скоро надо начинать готовить обед. — Там баскетбол начался. Женская сборная. — Женская? Я уверен, ты решился её смотреть не от желания поболеть за наших. Юра удивлённо посмотрел на Павла: — Ты — пророк. — Пророк спрашивает тебя, что ты, ненасытный, хочешь на обед? Есть ещё говядина, я могу докрутить. — Ага, сделай тогда пастуший пирог. — С ним возиться... Ладно, с горохом или без? — Я похож на изврата? — Кто знает... — Павел многозначительно замолчал. — Я буду на диване. Включу матч. Юрка удалился в el cuarto de estar. Оная, как ты помнишь, была совмещена с кухней и столовой, будучи бо́льшей habitación квартиры. Оттого Верейский, занятый готовкой, мог поглядывать, как его херувимчик пускает слюни на телевизионных баскетболисток. Павел принялся чистить картошку овощечисткой, заметив вдруг при этом, что она чем-то напоминает одноразовую бритву; таких две штуки стояли в юркином стаканчике в ванной, рядом с растрёпанной зубной щёткой. Одна бритва — для тех редких и робких волос, которые никак не превращались к юркиным двадцати шести в бороду; другая — для всего остального прочего. В последний раз Юрка пользовался ею три месяца назад, когда его с коллегами пригласили в баню. Херувим пошутил тогда что-то про золотое руно и «посмотрят, а у меня не прибрано». Отвратительно и гадко. Верейский же, к слову, искренне не принимал и не понимал тех стремлений маскулинов искоренить стыд в местах вроде бани — немыслимая пошлость ходить друг перед другом нагими! Мясорубка вновь была прикручена, вновь зло чавкала мясом. Верейский почти совершил Освящение Даров. — У неё зад накаченный! — глухо крикнул Юрка, удивлённый, будто дитя. — Неудивительно. Это всё и рассчитано на таких, вроде тебя. И постарше, с лысиной да брюшком. Хотя и тебя эта участь не минует. — Верейский говорил через плечо, сухо, стараясь заглушить подступающий где-то под челюстью ком нежности. Верейский мысленно сам себе же задал вопрос: «¿Qué tan profundo es tu amor?» — И тебя! — нарочито обиженно добавил Райхман. — Какая жалость, о дитя миноксидила! — Верейский сардонически ухмыльнулся. Они с Юрой состояли в такого рода отношениях где-то около года. Срок невеликий, но за него Верейский, задействовав весь своей арсенал, выведал немало. К примеру (это было в самом начале) Юрка скупил миноксидила, наслушавшись советов невесть кого, ибо вдруг загорелся желанием обрасти полноценной бородой, которую с гордостью мог б сбривать по утрам, но совершенно не сложилось — лицо Райхмана, упрямо и генетически сопротивляющееся всякого пошибу маскулинизации, вместо колючек выставило волдыри. Все десять флаконов летели в мусоропровод. Ах, как же прекрасно! Павел разобрал тихонько мясорубку, вымыл по частям, разложил на полотенце в порядке возрастания. Картошка бурлила в жестяной кастрюле. Комментатор в телевизоре бубнил, как сонная муха. Юра откинул голову на эту горчичную подушку, тяжело и ровно дыша. Верейский, завидев это, аккуратно поправил Юрке чёлку, убрав её с глаз. Павел переключил канал — на «Ю» как раз шли «Семейные узы». Превосходно готовить под бубнёж Камиллы. Верейский снова взглянул на уснувшего так внезапно Юру — это было невероятно похоже на кого-то другого. Год не этот, не то место и не то время суток. * * * «¿Qué tan profundo es tu amor?» — он не знал тогда ни слова по-испански, но эта фраза вклинилась в его душу — и не помнил откуда она взялась. (Не думай однако, мой друг, что воспоминания Павла имеют закономерность. Имеют ли воспоминания закономерность вовсе?) Павлику было почти девять лет — он не мог знать, что будет впереди. Может, только страшный четвёртый класс? Павлик был самым младшим в классе. Бабушка решила отдать его в школу раньше — «а что такой умный ребёнок будет делать дома лишний год?» Мальчик действительно был умный — умный и очаровательный. Кудрявый, с глазками-вишенками и алыми губками бантиком. Всякий считал своим долгом сказать павликовой бабушке: «какая хорошенькая девочка!» Знал он много: чем отличается ямб от хорея, почему Ивана Грозного назвали Грозным, почему... Этим Павлик обязательно очаровывал взрослых. Итак, в русских школах есть одна интересная вещица, которая, быть может, знакома тебе. Пришкольный лагерь для начальной школы. Дети приходят с утра, развлекаются, по отрядам соревнуются, завтракают-обедают, а потом, в три часа пополудни, радостные, идут домой по жарким и пустынным улочкам. В их школе такой назвался «Солнышко», действовал с первого по тридцатое июня, и мама отдавала туда Павлика уж не первый год. Было два отряда, состоящих из ребят разных классов. К каждому отряду были приставлены вожатые — мальчик и девочка, будущие восьмиклассники. Павлика определили во второй отряд, а всех его тогдашних друзей — Лёню и Гошу определили в первый. Павлик горевал, но горевал недолго. В первый день ребятам второго отряда представили их вожатых. В этом году им попалась Оля — большая для своих четырнадцати, настоящая доярка. И Даня. Павлик что-то раньше о нём слышал от бабушки — Даня тоже жил со своей бабушкой, отец его алкоголик, мать неясно где, — и слышал бабушкин наказ: никому! Запомнил мальчик этого Даню думой «какой красивый!» на первый взгляд. И локонами цвета корицы (стригся он, кажется, «горшочком» и горшочек этот отрос); и глаза — голубые, как осеннее небо над Римом, если смотреть сквозь слёзы. Даня спросил у каждого из ребят, как бы они хотели назвать свой отряд на морскую тематику. Павлик поднял руку: «Морские звёздочки!» — вожатый записал это в блокнотик милейшим округлым почерком. Кто-то из детей сказал: «Какой красивый почерк!» Павлик вновь взглянул на вожатого — тот был в футболке, чёрной футболке с коротким рукавом, застиранной немного, на коей красовалась белая надпись NASA. В маленьком Верейском вдруг взметнулось крепкое желание дружить — он ничего подобного не испытывал ни с Лёней, ни с Гошей, и сейчас посчитал это правильным. После небольшой иллюзии демократии — голосования, — название Павлика победило. Естественно. Павлик решил, что желание надо привести в исполнение и когда на концерте Павлик уселся как можно ближе к вожатым, Даня сам начал разговор, видимо, впечатлённый утренней победой мальчика. — А сколько тебе лет, Паша? — начал он тихонько. — Восемь. Одиннадцатого июня будет девять. — А мне тринадцать. Будет двенадцатого четырнадцать. — Почти совпадает! — осторожно заметил Павлик. На самом деле, он был невероятно счастлив отчего-то. Почему же ответ Дани вызвал у него счастье? Быть может, не зря так вышло? Бог расставил эти дни рождения рядом, как солдатиков. Даня, как позже заметил Павлик, был баловнем внимания некоторых девочек-четвероклассниц и Оли. Но тут же подумал, что это дела взрослых. Он, правда, подслушивал девочек — те ворковали, маленькие профурсетки, о том, какой красивый Даня, и что те даже составили список самых красивых мальчиков в лагере. Павлик там не числился. Ну конечно, да какое право они имеют! Даня принадлежал совершенно к иному порядку. Близился День рождения Павлика — он почти ощутил его. Ощутил, но ждал больше не одиннадцатого, а двенадцатого. Да, лагерь работать не будет, а одиннадцатого Павлик будет отмечать с мальчиками — Лёней и Гошей, которым он принёс красивые приглашения в конвертах ещё в мае. А в лагере была традиция — перед праздником именинник должен раздать всем по конфете. Бабушка погрузила мешок «чупа-чупсов» в рюкзачок Павлика со звёздочками. На дворе десятое число. Всех собрали в холле школы, учительница произнесла что-то ободрительное, и Павлик достал мешок, терпеливо развязывая. — Начнем с вожатых. Они нас направляют! — звонко заявил Павлик и всунул в ладонь рядом стоящего Дани целых два леденца. Тот улыбнулся и спрятал один в карман. К мальчику, ухая, подбежала пухленькая курчавая девчушка в сарафанчике. Её все звали Неллей. Она бесцеремонно дёрнула Павлика за ухо, показала язык и убежала к остальным. Следующий день — Павлик отметил свой день рождения — девять лет, почти юбилей! — с друзьями. Отметил прекрасно, так что решил, что будет делать это каждый год. И всё было не то — Павлик ждал двенадцатого. Даня его не поздравил, но, наверное, на то были свои причины. (А бабушка Дани в прошлую субботу встретила на рынке бабушку Павлика и сказала: «Ну какой Ваш Павлик умница! Мой говорит, что никогда таких умных и хороших детей не видывал!») Итак, с утра Павлик включил компьютер — написал в ОК Дане самое простенькое (оттого искреннее — искренность Верейский тогда ещё мог себе позволить) поздравление. 8:37. После же дней рождений Даня по вечерам взялся присылать Павлику фото со своих вечерних прогулок на мотоцикле с другом (Дане тётушка подарила хороший телефон с камерой на четырнадцатилетие) — жёлтая пыль дорог, закат, степи, берег Дона. Июнь, колдовской месяц, таял, как ледник. Дни летели будто бабочки. В последний день лагеря, в конец июня, всех ребят вывели на велопрогулку, предупредив за день. Павлику на велосипеде кататься было воспрещено его матерью — «у тебя одна почка, Павлик, не студи её». Мальчишка заведомо не сказал Дане, что надо взять с собой велосипед и так вышло, что он не узнал и не принёс. Те остались. Остались ещё один учитель и пару девочек (среди них эта нахалка Нелля, у которой «велосипед украли») помимо них. О, как безгрешен в памяти тот день до той поры, пока ты, мой целомудренный читатель, не обрастёшь самой умной и мерзопакостной вещью, которая только может быть в разуме человека, как паразит — рефлексия. Даня ужасно чесал что-то под серой футболкой и Павлик, сидевший рядом, имел бесстыдство чуть ближе подогнуть голову, чтобы увидеть под горлышком футболки, что случилось. Его как-то странно и подсознательно манило знать, насколько же он похож на других из рода мужского. Тем более мама с бабушкой часто говорили, отчаянно думая, что Павлик не может слышать; говорили о том, что «нужна мужская рука, а то не похож на мальчика — должен быть пример». Вожатый, словно прочитав мысли Павлика, раздосадованно стрельнул: «Вчера обгорел страшно на речке». Он уложил тяжёлую голову прямо на парту. Мальчик похлопотал и подал Дане свою панамку. Тот укрылся ею, пробормотав сладкое «спасибо». Тем лагерь и кончился. Тем кончился колдовской июнь. Каждый год с того лета ровно в 8:37 двенадцатого июня Павел поздравлял Даню с Днём рождения текстовым сообщением.