Широко закрытые глаза

IV. Забавные игры Покидал евродвушку Верейский с особым пиететом. Утром в воскресенье он кончал с домашними делами, раскладывал еды в контейнеры, на пластмассовые стенки коих лепил жёлтые маленькие бумажки с указаниями как употреблять и когда разогревать блюдо. Юрка же в воскресный день любил устроить себе полный банный день. Верейский намывал перед этим ванную в жёлтых перчатках, приводил в порядок полотенца и ставил на тумбочку перед ванной (само помещение было невелико и counter с раковиной и зеркалом находился впритык к белой акриловой громадине) баночку серого скрабу, отдающего перцем — Юрка смеялся, говоря, что это по-девчачьи, но пользовался; пошлую пластиковую бадью ёмкостью семьсот пятьдесят миллилитров с ванильным гелем для душа; дорогой шампунь и ярко-розовую баночку маски (которую, между прочим, он самостоятельно наносил на мокрые Юркины пряди, как бы тот ни брыкался). Чего уж там, и сам Павел, коли оставался у Юрки на несколько дней (в сталинке супругов Верейских была лишь душевая кабина, но от перемены мест слагаемых сумма не меняется, процедура всюду та же) — сам по ночам залезал в это белое чудовище и натирал свою кожу до состояния обожжённого яблока, выбривался до синевы перед зеркалом, полчаса укладывал свежевымытые волосы... о, да что я буду говорить — ты и сам, мой драгоценный читатель, уже вообразил дотошность Павла в уходе за собою. Юрка раньше сопротивлялся воскресному ритуалу, но недолго. Вскоре он, решив, что Павел действительно разбирается лучше, доверился окончательно. Теперь, по научению, херувимчик утром и вечером умывался, втирая в щёки и нос какую-то жёлтую пудру, от которой пропадали прыщи; брызгал на волосы какую-то жидкость, которую Павел называл «термозащита», прежде чем укладывать чёлку утюжком. Павел гордился этими достижениями и тайно записывал в блокнотик, что варвар понемногу принимает канон. К вечеру, пока Райхман творил всякую безделицу или пялился на текст для редактуры за столом, Верейский уже вызвал такси, собрал вещи и, давая напутствие, тихо закрыл дверь. Павел выдохнул, поудобней поправил лямки сумки и подошва его теннисных туфель застучала по серым ступенькам. Верейский был любитель оставлять таксистам чаевые. Сегодня его вёз некто Александр, миниатюрный старичок с седой гривой. — От любовницы едете, молодой человек? — делано озорным тоном спросил извозчик. — Claro que sí... — выпалил доцент Верейский, уверенный, что таксист не понимает по-испански. В самом деле, некто Александр промолчал. Павел, сознаться, обожал пустые поездки в автомашине. Сам он не имел coche, и иметь не желал, хотя и мог себе позволить. Верейского страшило вождение. Дорога меж тем не содержала никаких удивительных событий. Дверь в квартиру Верейских не была заперта. Павел застал Неллю сидящей в его халате в гостиной. — Я вернулся, драгоценная жёнушка! — пропел Павел, входя в habitación. — Вернулся. — Нелля нарочно говорила раздражённо, не повернув головы. — Как поживаете? — Павел взялся расстёгивать тёмно-синюю рубашку с узором. — Отпросилась. Завтра едем. — Приготовила ль ты подарок? — Обязательно. Бязевое постельное бельё. С цветочками. — Ах, сначала ты юна и полна надежд, а потом даришь на дни рождения постельное бельё... — ёрничал Верейский. — А ты как? Измерил своего арийца? Или вышла всё же рязанская деревня? — Нелля была чемпион мира по переводу темы разговора. — Как не стыдно! Поглядела бы ты на... — Костик. — Верно, Костик. — Павел присел рядом, на край банкетки и ухарски затянул: — Огней так много золотых На улицах Саратова, Парней так много холостых, А я люблю женатого... — Браво. Во сколько завтра электричка? — Нелля потянулась за телефоном, и из-под халата выглянули униформенные штаны. — Я не проверял, но должно быть, в одиннадцать. Электричка nного направления, этот железный безвольный ящер, тряслась, освещаемая изнутри утренним блёклым светом. За окном расплывались степи да деревни в редкую стёжку. Всё то было оттого, что Алевтина, средняя сестра Нелли, что воспитала эту дрянную девчушку, справляла el día de cumpleaños. Тюриных не держали за благополучную семью — Нелли, ровно как и две её старшие сестры, выросли сиротами. Алевтину и Викторию воспитал дедушка. Когда же родилась Нелли (да, в их семье определённо был пунктик на необычные имена), дедушка скончался. Воспитание Нелли на себя взяла Алевтина, чьё имя любовно сокращалось до Али. Самая старшая, Виктория, вышла замуж и уехала в город, где родила доченьку. Сейчас этой доченьке, кажется, было 15 лет. Электричка выглядела опустевшей. В четыре глаза, супруги Верейские разглядывали ряды синих кожаных скамеек, утомлённые дорогой. Закон скотопрогона, коему была верна электричка, наконец, начал приходить в исполнение. Это были их забавные игры. Объект первый. Он был, кажется, из тех лос-лас-лёс, кто бьёт себя молотком по челюсти, веря, что заработает волевой подбородок (заработал); тестостероновая бочка в чёрном поло да стоптанных кроссовках и, в общем-то, имел льняно-зелёную породу, напоминающую северных итальянцев в лучшие времена. Такие до тридцати лет хороши, к сорока немолоды, к семидесяти — умирают. Ими легко управлять. Особенно это даётся женщинам. «Как похож на Юру!» — вдруг мысленно воскликнул Павел, а сам сжал губы ещё сильнее и целомудренней сдвинул колени, силясь показать, что невероятно занят. Joven действительно напоминал Юрку — так же смешно щурился, носил окислившуюся цепочку на еле покрытых волосками запястьях; по-детски сложил руки, когда кондукторша попросила билет, нахмурил брови. Он ещё не вылечил акне! О, чёрт возьми, ¡desde luego! — сейчас Павел позволил себе улыбку. «Shine on, Shine on, Harvest Moon...» Редкие попытки мьюинга, «зальчик», может даже, миноксидил. Верейский прекрасно знал рецепт этого куховарства — выучил за полтора года с Райхманом и теперь сардонически примерял его таким образом на случайных пассажиров электричек, будто раззадоривая своего внутреннего «гиганта мысли». El joven достал из тоненького горчичного рюкзака, что доселе придерживал у живота, как ребёнок, потрёпанный самсунг, взялся что-то смотреть, — сиди Павел рядом, а не напротив, он бы виртуозно подглядел через отражение чёрных очков. El joven бесстыже поковырялся в носу — el niño, Dios sabe — обтёр пальцы об узкие брюки-дудочки и, теснясь, вышел. Нелля, чуть скрылась та голова за раздвижными дверьми, прыснула в кулак: — У него была расстёгнута ширинка! — Именно поэтому он так прижал рюкзак. На следующем полустанке вырос объект второй. Тот был совершенно иного пошибу: за ним сразу потянулся пошлый шлейф eau de toilette. Облачённый в непозволительно короткие чёрные шорты и чёрную же синтетическую мастерку, он опустил свой круп напротив, смяв пакет с бананами какой-то бабушки. Раздвинул не знавшие бритвы ноги, истерично достал телефон. Лицо его было густо усыпано веснушками, от подбородка до ушей (чего там по нему «разбрызгали», решай сам, друг мой); ресницы, кажется были длинны — не видно за чёрными очками, почти такими же, как у Павла. Игра слепцов. Прическа же нового объекта была проста — каштановые волосы, обыкновенная британка, очень, притом, отросшая. — ¿Cómo te gusta? — еле шевеля губами, Павел шептал Нелле на ухо, пользуясь тем, что el joven был в наушниках. — Не густо мучо. Знает ли он, что человечество смыслило бритвенный станок не только для лица? — Безусловно. Просто его novia обожает естественность. «У настоящего мужчины всегда на первом месте семья, родители, жена, дети, а потом уже он сам и его внешность», как цитирует кого-то мой Юрчик. — В принципе, мне нравится. — Он весь в веснушках. Избыточно. — Зато не видно прыщей. — Право дело, спасительная пигментация. Именно поэтому этакая местная Примадонна выбрала именно его. — Почему ты решил, что у него есть подружка? — Погляди, как взялся выстукивать что-то в телефоне. Должно быть: «Любимая, купи капусты». Идиллия. — А если я что-нибудь ему скажу? — Что, например? — Например, мне до жути интересно, что у него за аромат. Шлейф недурён. — Скажу тебе без посадки социальной батарейки — Maison Maïssa, Bergamote. Юра такие брал в Летуале по скидке, потом ненароком разбил. — И всё же! — Go ahead, — урезонил Павел. Нелля заправила за ухо непослушную прядь, выпрямилась, выставила свою крупную грудь вперед и, наконец, наклонилась, чуть тронув пальцем колено юноши. — Извините ради Бога, — кокетливо начала Верейская, — но скажите, что у вас за парфюм? Мне так понравилось, что не могу больше ехать. El joven дёрнулся, как будто его клюнули в темя, чуть приспустил очки, взглянул на Неллю да чуть улыбнулся — хороша, чертовка, белая, с косой толстой! Взгляд его устремился на спутника девицы — непонятного пола, крашеный какой-то. Исполненный провинциального гневу, попутчик скривился и выцедил сквозь зубы: — Мэйсон Маисса, Бергамот. El joven воткнул наушники назад, натянул очки и уставился в телефон. Верейский смешливо повторил за этим загорелым, как только его телефон огорошил звенящий звук уведомления. — Юра написал письмо. — Павел пробормотал это Нелле и та повернула голову к нему. — Чего? — «Подцепил девку из бухгалтерии, Яной звать, хочу с ней на недельке в ресторан сходить. Ты не против?» — Твой варвар уже подыскал себе подобную. — У него нет совершенно никаких шансов. Поэтому я ему позволю. * * * К catorce años Павлик достиг того сладкого состояния, которое приходит в его возрасте к прекрасным существам, сознавшим свою языческую природу и сбросившим оковы стеснения да заучествования. Четырнадцать свершилось ему тогда недавно — одиннадцатого июня, как тебе известно. Наконец, дражайшая его Дульсинея — она же Нелли Тюрина, вернулась из социального лагеря, куда её, несчастную сироту, затолкали сёстры, лишь бы избавиться от этой дрянной девчушки. Как это обычно бывало, с ропотом и злостными визгами, по телефону, Павлик стряс с Нелли прогулку — начинался июль, время лилось, но встретиться Нелля особенно не желала. Она источала ухарское неуважение, столь ей нравившееся в юности. Павлик уж намерился в сердцах выпалить, что больше видеть её не желает — пусть сидит дома со своей больной головой. Желание встретиться с подругой переломило его через колено, отчего Павлик сделал свой голос слаще и пропел в трубку: «В половине шестого, шэри, будь на месте». Павлик недавно узрел собственное восхищение и мысленно поблагодарил своего отца (где бы он ни был) за прелестное «наследство». Восхищался мальчик тем, как он стал видеться себе в зеркале. После телефонирования, Верейский отправился в ванную комнату, распихав по карманам домашних трико керлер для ресниц, бабушкину розовую помаду (она ею не пользовалась — не по возрасту вещица) и щедро напудренный пушистый ватный диск. Дом Верейских, в посёлке, где Павлик отбыл детство и юность, был высок и стар. Бабушка когда-то рассказывала, что предки, их высокоблагородия Верейские, будучи мелкими дворянами, начали строить этот дом незадолго до Октябрьского переворота. Оный, едва достроенный, был подвергнут некоей процедуре, и благородия разбежались по губернии, бесславно дожив жизнь как мещане. Бабушка рассказывала то с высокомерным выражением лица, хотя от дворянского в семье Верейских остался только одноэтажный дом с высокими потолками да толстыми стенами. Какие уж там манеры! Итак, Павлик достиг ванной (в которой был эркер с замечательным огромным деревянным окном, закрытым шторой). Над фаянсовой раковиной висело внушительного размеру зеркало. «Боже, храни Элладу...» — чуть усмехнувшись, прошептал он сам себе, проводя пальцем по выщипанной брови. Бабушка его терпеть не могла, когда Павлик начинал говорить что-то про свою принадлежность. «Ты нормальный русский мальчик!» — грубым голосом шикала она на Павлика, упомяни он что-нибудь, связанное с Грецией. Мать проговорилась ещё два года назад, от какого мальчик появился союза. Теперь же ему льстила южная кровь, которая так ярко проступила в последний год — Павлик её обуздал и облагородил. Стоило лишь поправить пинцетом брови (получил от бабушки), потом восстановить кудри, которые бабушка всю жизнь разбивала ему и вычёсывала металлической расчёской (снова получил!) и с помощью трёхлезвийной бритвы избавиться от всего того, чем ещё его наградила отцовская генетика, заставлявшая созревать под солнцем русских широт на манер mediterráneo фрукта, задолго до календарного августа. Точки роста его поспешно закрылись, и голос отчего-то налился сахаристыми нотами, не относящимися, пожалуй, ни к какому полу. (Павлик, к слову, был самым младшим в классе — он только переходил в девятый в ногу с без пяти минут шестнадцатилетними телками). «Как же я хороша!» — усмехался он про себя, запуская ресницы меж резиновых щупалец керлера; сжимая мокрой ладонью чёлку, отчего волосы укладывались крупными кольцами; прикладывая ватный диск к щекам и носу; чуть разнося пальцами по губам розовый пигмент. Шорты у него были петролевого цвета — мать купила их будучи в Москве на каком-то форуме. На кипенно-белой этикетке было написано: «Made in Bermuda Colony». Павлик, упиваясь собой в кремовом поло и тех бермудских шортах на гладких ногах, положил в карман маленький тайный подарок для Нелли, брызнулся духами перечного аромата и победным шагом вышел во двор, чуя на губах матовый земляничный привкус помады. — Я пойду, бабушка! — пафосно изрёк Павлик, отчего бабушка его ухнула. — Иди. И не забывай! — Храню под сердцем! — Верейский шутливо отдал честь и задним ходом потопал к калитке, глядя на столь же белые кроссовки. Нелля встретила его, разодетая в какие-то серые бриджи и бесформенную голубую футболку с чужого плеча. — Perdón por la demora. — Верейский подошёл ближе и протянул к лицу Нелли повисшую кисть. Та чмокнула руку и отстранилась. — Это тебя твоя Ирина Ивановна научила? — Нелля залезла в карман павликовых шорт и выудила оттуда обетованный подарок. — Конечно. Куда пойдём? — Павлик принял самую прекрасную походку, какую мог, выпрямившись. — К стадиону. — Нелля приблизилась, провела пальцем по тонкой руке Павла. — Ручки-то побрил. — Конечно. Я же педик. Нелля прыснула. Немного погодя, она пошарилась в закроме и достала пятьдесят рублей. — Ни в чём себе не отказываешь, да? — Сначала мы пойдём купить вафли. — Por supuesto. Нелля что-то вечно размахивала руками, рассказывая о том, как весело было в лагере — не прекращала, когда они вошли в универмаг. Так же, но с набитым ртом, обстояли дела после покупки — Павлик, как каравелла, двигался по тротуару, как высмотрел свою одноклассницу в сопровождении некоего ушастого joven'а. — ¡Mira! Обзавелась девка. — Павлик одёрнул свою подругу. — ¿Cómo te gusta? — Никак. — Оно и ясно. Было около семи вечера, но жара сдавила всё вокруг. Небо на миг сделалось сиреневым, листва — жёлтой, и Павлик на минуту позволил себе разомлеть. Стадион представлял собой поросшее мальвой поле, кое-как огороженное кованым забором. К концу его раскинулась детская площадка и три деревянные скамейки без спинок. Нелля присела на какой-то тренажёр, а Павлик принялся крутить педали на соседнем. — Через полчаса мне надо будет домой, — молвила Дульсинея, — сестра опять отвозит меня к племяннице. — Она уже всю плешь тебе проела своей семейственностью. — Ага. Как только старшая замуж вышла и уехала в город, так всё. Ежедневные визиты. — Представляешь, и тебя это ждёт. — Павлик вытянулся, как мог, наклонился, подогнул левую ногу и обхватил столб от тренажёра, глядя на Неллю. Потом слез и присел рядом, вытянув ноги. — Тогда только с тобой. — Тюрина тяжело положила ладонь на колено Верейского, игриво водя ею. Павлик утробно хихикнул. — Лолита в штанах! — столь же весело выкрикнула она и шлёпнула его уже другой рукой по спине. — Постыдись меня совращать! — делано воскликнул Верейский. Нелля повернула его голову к себе и деловито промолвила, стирая пальцем край губ Павлика: — У тебя помада за уголок вышла. — Благодарствую. Интересно, какой шанс встретить Андрюшку Бурденко... — Павлик поднял голову в небо. — Я гуляла с Катей позавчера и видела его на мотоцикле. Он ехал с открытым ртом. — Почему ты мне ничего не сказала!? — Вылечись. — От чего? — От этого Андрюши! Верейский закатил глаза в ответ. — Я буду хирургом! — без причины выпалила Нелли. — Там каждый день столько красивых людей. — Не сомневаюсь... — Павлик посмотрел в сторону. — Нам немедленно надо уходить отсюда. На горизонте к воротам близились три фигуры. Все, как на подбор, одинакового росту, с пошлыми барсетками через плечо. Павлика передёрнуло. То был его бывший Бог, от которого, кажется, Павлик вылечился. Совершенное златоволосое торжество славянской нации, которое, por supuesto, давно забыло про ножницы и отращивало «шторы». Высокий, он шёл задом наперёд. Чета же Верейского и Тюриной стремглав направилась к воротам, дабы рассмотреть поближе наваждение. Наваждение вело компанию из двух позорных маскулинов за собою, одетое в короткие серые трико да блестящую чёрную мастерку. — Чего он так одет в жару? — вопросила Нелля. — В ночь гулять идёт. Будет шататься. — Эвоно как. Жаркий ком подступился к горлу Павлика, он побелел, тяжело задышав. Бурденко своим чего-то крикнул. — Мать моя лесбиянка... — прошептал бессильно Павлик, — Басом. — Детка стала взрослой. Всего за месяц. — Нелля была спокойна. — Судя по этому, — Павлик обвёл взглядом обгоревший розовым нос и щёки «детки», — в сентябре у меня будет новый рецидив язычества. Вспомни Пушкина, «Подражание арабскому». Отрок милый, отрок нежный, не стыдись, навек ты мой... — Молчи, дурак. Павлик еле шёл домой. Ноги заплетались, готовые словно стать русалочьим хвостом. В груди саднило, дыхание давалось с трудом — в легкие будто насыпали песку, голова кружилась. Переходя железную дорогу, Верейский достал из кармана салфетку, взялся стирать помаду. Его мало беспокоило, что прохожие могут смотреть. Дома из радио в кухне тянулась песня тучного грека: «Ever and ever, forever and ever the destiny will follow you eternally...»