Ива, жимолость и дубовая кора

Солнце пробивается в щели между досками, которыми заколочено смотровое окно чердака, щекочет нос, и Эйден чихает, сильнее заворачиваясь в ветхий плед. Импровизированные "выходные", свободные от заказов, выпадают редко, и он собирается воспользоваться ими по полной – спать, пока не начнёт тошнить, а потом ещё немного, чтобы уж точно наверняка отроваться за все те бессонные ночи, потраченные на засады и выслеживание отродий. Было бы легче, работай он в команде с другими охотниками, или хотя бы с напарником, но делить и так довольно скудный заработок с неумехами слишком дорогое удовольствие. Он работает один, и в этом абсолютно непреклонен. Ну, почти. Если не считать одну конкретную тварь, что сейчас тоже дрыхнет где-то под боком, благо размеры кровати, сколоченной из поддонов, позволяют не тесниться. Объяснить это своё решение он не может даже себе самому, не то что товарищам по профессии. Как и то, почему позволяет этому цепному зверью слишком много теперь. Жизнь под боком у охотника оказалась чем-то странным. После скитаний по пустошам, развалинам и заброшенным домам, привыкнуть к почти обычной кровати сложно, но она всё равно ощущалась лучше пола, промерзшего и почти сгнившего. Раньше Дэрил думал, что в городе все живут в домах, защищённых и тёплых, но, видимо, ему попался ненормальный охотник. Точнее, попался он сам. Нормальный давно бы его пристрелил. А этот позволял спать рядом с собой, сворачиваясь клубком в попытках удобно уместиться. И всё равно это было лучше той пустоты одиночества, что преследовала его там. – Если я сейчас открою глаза, а твоя морда снова у моего лица, пялится прямо мне в душу, ты снова будешь спать на полу в куче тряпья. Дэрил тихо смеётся от слов охотника, ведь он и правда нависает над его телом. И нормальный бы вскрыл ему глотку, не задумываясь. Но Эйден позволяет Дэрилу дурачиться. Позволяет отродью. – Мне просто скучно, – голос всё ещё хриплый, тихий, сколько бы он ни говорил – связки работали на износ, но это лучше, чем молчать, – а доставать тебя весело. Эйден лениво открывает глаз, чешет шрам у пустой глазницы — "дома" он не носил повязку, пугать тут было некого. Дэрил уж точно не хлопнется в обморок от вида развороченной его собратом морды. Возможно, у него от этого вида вообще просыпается аппетит. Он даже не вздрагивает, когда видит искаженные мутацией глаза так близко, но раздраженно морщится, рукой отодвигая от себя морду Дэрила. Прикосновение заставляет Дэрила забавно морщиться. После долгих лет скитаний по пустошам он отвык от простых прикосновений, довольствуясь только редкими склоками с собратьями да встречами с охотниками, что в конечном счёте становились его обедом. Касаться вот так – странно. Но к хорошему быстро привыкаешь, и Дэрил привык и к этому. Привык к тому, что над ухом постоянно кто-то ворчит, а не хрипит. И от того становится по-странному хорошо, хоть сожрать Эйдена всё равно иногда хочется. Свежее мясо всегда лучше подгнившего. – Я знаю, что отродья почти не спят, но постарайся дать поспать мне. Я в этом доме деньги зарабатываю. Что почти правда, но в конечном итоге за заказы платили ему, даже если работа была совместной. Да и Дэрилу деньги ни к чему, на еду то особо тратиться не приходится – вывезти к пустошам с утра пораньше раз в неделю и найти очередного беднягу, что склеил там ласты, а после отмахиваться от чужой окровавленной морды и ладоней. Длинные пряди щекочут шею, и Эйден окончательно просыпается, дергает ушами в раздражении, разбуженный слишком рано для законного выходного, и намеревается отвесить пару тычков разыгравшемуся Дэрилу. – Мы зарабатываем, – Дэрил хмыкает, тянется своими длинными и большими лапами к чужим ногам, чуть дёргая за одну, – я твоя ручная псина, но всё равно полезен. Потому что теперь у него есть хоть и слабенький, но смысл для существования. Раньше он просто слонялся по пустошам, медленно поглощаемый мутагеном. Теперь у него был дом. Дэрил чуть тянет ногу Эйдена ниже, скалится, вглядываясь в недовольное лицо. Ему ничего не стоит перегрызть ему глотку, пока тот спит. Но инстинкты у охотника что надо – вероятность схватить пулю в лоб высока. Эйден приподнимается на локтях, встряхивает головой, сгоняя с себя сонливость. – Как пистолет или нож. Но их я тоже не учитываю, – тихо хмыкает, – но рад, что ты признаешь. Хватка заставляет подобраться, на чистых рефлексах, и рука тут же предупреждающе замирает на шее обнаглевшего отродья. Эйден тычет коленкой свободной ноги под чужие ребра, пытаясь угомонить – уснуть снова уже не получится, но полежать в спокойствии и тишине всё равно хочется. – У тебя из пасти воняет мертвечиной. – Навык чистки зубов отродьям ни к чему, – Дэрил жмурится, пытаясь вспомнить хоть что-то из своео прошлого. Наверняка он умел, не был же он приверженцем грязи. Хотя, в их реалиях сохранять базовую гигиену проблематично. Рука Эйдена на шее веселит, словно не она же отпускает его поводок вместе с командой "фас". Словно Эйден не стал для него хозяином, что его приютил. Вопрос "почему" всё ещё висит в воздухе: от Дэрила больше хлопот, чем пользы. Нож или пистолет не разговаривают, не требуют еды, не вертятся под боком, не мельтешат перед глазами. Не смотрят так, словно вот-вот сожрут. Вот так возиться с отродьем не только неправильно, но и опасно – тот может легко заломать охотника без обмундирования, в одной легкой рубашке и штанах вместо кожанных лат, но Эйден всегда был неадекватным, по мнению большинства сотоварищей да и по своему собственному – тоже. Он и сейчас играет с огнём, держа при себе столь опасную зверушку, позволяя не сидеть на цепи, а греться рядом, словно любимому питомцу. Это тоже однажды выйдет ему боком, но это будет потом. Так далеко Эйден никогда не загадывал. – Но ты всегда можешь почистить мне зубы, если захочешь, — улыбка выходит ещё более хищной, и Дэрил гнёт спину, едва заметно щурится гт колена, что касается бёдер. И лезет ближе, смотрит почти безумно, – об оружии же надо заботиться? Это наглость, но у Дэрила нет совести: отродьям она ни к чему. Он разжимает руку на ноге, но ведёт ею выше, к рёбрам. Чуть надави — и те раскрошатся. – Еще чего не хватало, – пальцы Эйдена продавливают крепкую шею, – хотя бы рот полоскай, чудовище. Постоянная настороженность и бьющие тревогу инстинкты постепенно улеглись, и голодный оскал больше не пугал, став чем-то привычным. Но это не значит, что Эйден спокойно будет позволять вообще всё – зверье надо дрессировать, даже если оно полуразумное и полностью бешеное. – Ты и так получаешь больше, чем кто-либо из твоих сородичей, – живот Эйдена поджимается от касаний ладони, и это слишком непривычно для того, кто вообще редко контактировал с кем-тотак близко, – я бы мог держать тебя на цепи и кормить гнилью и потрохами животных. — И тогда я с большим удовольствием перегрыз бы тебе глотку при первой же возможности, – Дэрил усмехается, скалит острые зубы и смотрит на своего хозяина, как на самый желанный кусок мяса. Будь Эйден чуть менее жесток или наоборот – и зубы Дэрила впились бы в руку, что его кормила. Потому что всё внутри всё равно требует крови, требует впиться посильнее, оторвать кусок. Свежее мясо вкуснее гнилого. А мясо хозяина вкуснее вдвойне. Для Эйдена есть в этом что-то ненормально волнующее, вот так держать рядом свою собственную смерть. Ведь подобные Дэрилу не раз пытались разорвать его на куски, оставляли глубокие следы, часто гноящиеся после, стоит лишь немного упустить момент с дезинфекцией. И Дэрил тоже так может, но слушается. Дорожит своей жизнью и комфортом, сам позволяет нацепить на себя ошейник. – Ты и сейчас смотришь на меня, как на жаркое, – удерживать шею отродья одной рукой сложновато, у Эйдена не такие большие лапищи, как у его личного чудовища, – мечтаешь оттяпать кусок посочнее, да? Дэрил не удерживается – жмётся ближе, проводя длинным языком по чужой шее, не скрытой воротом рубашки. Иногда хотелось не сдерживаться, распотрошить того на куски, вытаскивая кишки. Почувствовать вкус крови. Но жить рядом с кем-то оказалось куда лучше, нежели скитаться одному. Рука, широкая, ненормально широкая, ведёт выше, ложась на грудь. Он чувствует сердцечиение. И это заводит. Касание языка посылает острые мурашки по телу, и Эйден округляет глаз в изумлении – раньше Дэрил едва ли настолько наглел. Рука хватает длинные волосы, оттягивает Дэрила пряди от себя. – Ты совсем оборзел, отродье? Тихо и холодно, игнорируя, как жжет место касания, и как этот же огонь скатывается к поджавшемуся животу. Он просто давно ни с кем не был – ни разу с момента, как выловил Дэрила, и истосковавшееся по теплу тело просто чудит. Может, он наскребет себе на бордель, если пороется в заначках. – У меня есть имя, – Дэрил раздажённо жмурит глаза, когда его оттягивают назад. Имя – это единственное, что Дэрил помнит о себе. Единственный якорь, держащий его в сознании эти пять лет, что он блуждал по пустошам. Из памяти стерлись имена дорогих ему существ, стерлись минуты светлого и хорошего, оставив в воспоминаниях лишь долгие часы мутации, когда руки обожгло жаром, а белки почернели. И теперь за имя он цепляется куда сильнее, чем за остатки осознанности. Сердце заходится испуганной птицей в груди, дыхание сбивается, и Эйден с силой зажмуривается, возвращая себе самообладание. Завестись на отродье – это слишком даже для него. Даже если это отродье куда смазливее сородичей. – Дэ-рил. Ты знаешь, что оно означает? Выплевывает зло, но тушуется – мутация никогда не была личным выбором, но об этом было легко забыть, когда очередное искореженное ей сущестао мчалось на тебя, чтобы сожрать. Кто-то говорил, что они едят живых, чтобы медленнее гнить, но это были домыслы, как и многое другое – изучением почти никто не занимается, предпочитая убивать зараженных до того, как они станут опасными. Некоторые успевали убежать в пустоши, и из-за таких упрямцев у охотников и была работа. Дэрил зависает, пытаясь отрыть на задворках памяти значение. То, что он помнил слова – вообще чудо, которого не должно было произойти. – “Зов смерти”? Мои родители явно меня “любили”, – усмехается, не сводит взгляда с чужого лица, наслаждаясь тем, как выглядит под ним Эйден. Почти правильно, как и должна выглядеть жертва. Как должна выглядеть добыча, но сожрать хочется куда меньше, чем хочется иного. – Имена дают, чтобы защитить носителя, – беспокойно возится, напрягается, как от боли, – моё – это "маленькое пламя". Этот разговор кажется неуместным для происходящего сейчас безумия – Эйден позволяет твари так себя трогать, растекается от острого возбуждения под массивным телом, настолько изголодавшийся по прикосновениям, что теперь принимает их и от плотоядной твари, что вот-вот начнёт гнить заживо. Дэрил ведёт носом, втягивает воздух, и ухмылка на его губах становится шире. Такие, как он, всё улавливают острее – от того и столь опасны, что вылавливали их по большей части группами из нескольких охотников. И тем страннее, что Эйден раньше работал один. – Ты напряжен. Я тебя пугаю? – Дэрил чуть склоняет голову, натягивает волосы в хватке сильнее и ведёт широкой ладонью ниже, продавливая бедро. Эйден ёрзает, уводя почти смущенный взгляд, крепче сжимает ладонь в черных волосах, пытаясь удержать, как на поводке. Проконтролировать, как и положено хозяину, пускай питомец в полтора раза больше и физически сильнее. Как если бы лошади были плотоядными. – Думаешь, я боюсь таких, как ты? Я один из лучших охотников города, – собственный оскал уступает чужому, но всё равно достаточно показателен, – помни об этом перед тем, как сделать очередную дурость, Дэрил. И тем не менее прикосновения приятны. До мурашек и некстати наливающегося возбуждения, слишком очевидного из-за тонких льняных штанов. Точно нужен бордель. Дэрил ещё с этими своими волосами бабскими.... и мордой смазливой. Дэрил приоткрывает пасть, чтобы слизать этот запах возбуждения. Хотелось бы слизать с кожи. Хотелось бы пометить собой так же, как Эйден пометил его, навесив ошейник. Отродье поднимает колено, упирает его в чужой пах, чуть надавливая. Он действует больше на голых инстинктах, нежели на воспоминаниях – в голове нет лиц, нет ни одной зацепки о том, что он с кем-то когда-то спал. Ладонь спускается ниже, цепляет край штанов. – Да ты точно ненормальный. Дэрил издаёт смешок. Нашли ведь друг друга, на свою голову. Эта минутная слабость, которую Эйден позволяет и о которой будет жалеть, но он уже не раз и не два принимал самоубийственные решения. И выживал, потому что целиком и полностью доверялся чуйке, этому особому нюху, что вёл его по жизни. Прижатое колено становится неожиданностью, как и тянущиеся к штанам неестественно длинные пальцы, и в одно мгновение происходящее становится _слишком_. То, чего не стоит позволять, потому что назад дороги не будет. Рука ныряет под подушку, и через секунду в голову Дэрила направлен пистолет. Эйден загнанно дышит, но пальцы не дрожат, и указательный уже покоится на спусковом крючке. Всё это слишком лично. Этот разговор, эти действия, эти взгляды. Это не то, как должно обходиться с питомцем, и что-то внутри скребется неприятным осознанием, что Дэрил пихает на дальний план. Туда же, где похоронены последние минуты его нормальной жизни. Туда, где из черноты зеркала на него смотрят такие же черные глаза. Дуло пистолета – это правильно. И Дэрил с удовольствием наркомана прижимается к нему лбом, в неосознанном желании закончить эту пытку, растянувшуюся на годы. Сложно существовать, помня что ты такое, но всё равно повинуясь инстинктам. Эйден не должен этого позволять. Но чужое колено слишком правильно прижимается к полувставшему члену, до скулежа и пятен перед глазами, и Эйден сдается, откидывая руку с оружием в сторону. – Блять. И правда ненормальный. А после, прикрывая глаза, отпускает чужие волосы и невидимый поводок. – Разрешаю. И разрешение становится неожиданностью. Той, что заставляет Дэрила замереть, глупо хлопая глазами. Но после – с восторгом настоящей псины прижаться ближе, языком обводя подбородок, но не в желании сожрать, а попробовать. Рука тянет чужие штаны вниз, стараясь не порезать те в длинный лоскуты – когти всё ещё были главным оружием. И крышу, кажется, сносит от того, что происходит. Пистолет соскальзывает с кровати, с громким стуком падает на досчатый пол, и Эйден вздрагивает, стараясь не дать панике захватить себя – он один на один с отродьем, против которого у него теперь нет ни единого шанса без пистолета. Если Дэрил решит напасть, почуяв вседозволенность или поддавшись инстинктам, охотник ничего не сможет ему противопоставить – тот всё ешё больше, всё ещё сильнее, и убить подобных ему голыми руками невозможно при любом раскладе. Но, пожалуй, удивление на вечно оскаленной морде Дэрила того стоит, даже если после тот случайно вцепится ему в глотку. Эйден и правда идиот. Или самоубийца. – Вкусный, – тихо шепчет Дэрил, но не кусает, а смещает пасть на подушку, на случай, если занесёт. Ладонь накрывает бедро, сжимает, и наверняка под слоем короткой шерсти останется синяк. Но от того приятнее. Собственное возбуждение скручивается внизу живота, тянет, и Дэрил издает хриплый стон, впервые испытывая подобное за годы. Пальцы Эйдена сильнее вплетаются в длинные пряди на затылке, но теперь будто бы поощряюще. Он едва ли помнит, как дарить ласку, но, кажется, Дэрилу хватает самого факта разрешения. Эйден смотрит, как зубы твари сжимают подушку, пропарывая ветхую ткань, и тяжело сглатывает, потому что от мысли, как эти же зубы могут удерживать его, сковывает жаром. Многим нравились укусы в качестве ласк, это было чем-то древним, идущим из их хищного прошлого, но едва ли кого-то возбудили бы такие зубы, способные дробить кости. Эйден часто становится исключением из правил. То, как Эйден ему доверяется, позволяет вести, хотя никто в здравом уме не стал бы спать с отродьем, заводит до белых кругов перед глазами. До тихого скулежа в подушку, на которой остаются следы от его зубов. Дэрил не помнит, что такое ласка. В голове лишь боль, с которой дробятся кости, растягиваясь и превращаясь в лапы. Боль, сводящая тело до такой степени, что единственное, чего ты желаешь – это смерти. Сейчас он желает другое. Эйден тихо шипит, чувствуя, как наливается синяк. Нагота не смущает так сильно, как должна, и Эйден сильнее разводит жилистые ноги, пока слабо понимая, что делать дальше. Учитывая, что с мужчинами он почти не спал, а чужой член выглядит как пиздец. – Если этим ты меня порвешь, кастрирую, понял? Сейчас под Дэрилом лежит охотник, столь доверчиво разводя ноги в приглашающем жесте. Он мог бы перегрызть его шею в считанные секунды, остаться в этом доме с его трупом, наконец сжирая десерт, который так долго ждал. Но Дэрил не делает этого. Он ведёт лапами по ногам, чуть прихватывает, прощупывая. Собственное тело давно перестало быть удобным для мелкой моторики. Даже жрет он грязно, пачкая пасть в крови и кишках. Но сейчас этой же пастью он переходит на чужой живот, касается языком, проводя мокрую дорожку. Слизывая вкус. – Не порву, не беспокойся, – потому что он мог бы порвать когтями, мог бы оторвать кусок мяса с радостью голодающего, что наконец получил кусок мяса. Стягивать собственные штаны не очень удобно – легче было бы их располосовать. Раньше он был в простых обносках, сильно напоминающих больничный халат. Эйден же заморочился с одеждой для него, и Дэрил всё ещё не понимал, почему. Быть так близко странно, непривычно, и Дэрил тихо выдыхает сквозь раскрытый рот, прижимаясь ближе. Собственное возбуждение заметить легко – капли предэкулята пачкают живот, и он давно такого не испытывал. – Это первый и последний раз, понял? Эйден заставляет посмотреть себе в глаза, оттянув за волосы назад. Предупреждая. – Полезешь ещё раз – сделаю из твоей башки решето. Дэрил мог бы убить его, но они всё ещё в городе, и отродью в одиночку здесь не прожить и дня. Голод выгонит его прямо под дула ружей охотников, обрывая и так непозволительно долгую жизнь, а труп вывезут подальше в вересковые пустоши, оставляя догнивать. И если у Дэрила осталось хоть немного разума, он должен понимать, в каком положении находится. Прикосновения Эйдена для Дэрила до одури приятны. Его не касались подобным образом очень давно, и он не уверен, что до заражения у него кто-то был. А если и был… то вряд ли бы был бы рад видеть его таким. Переломанным, ненормально большим, с пустыми глазами, смотрящими прямо в душу. Такого бы пристрелить, чтобы не мучить ни себя, ни его. Такого не захочешь. Но Эйден, судя по всему, захотел. Эйден скашивает взгляд вниз, с явным недоверием косится на чужую плоть – в возбужденном состоянии еще страннее. И он бы сто раз подумал, если бы собственный член не пачкал бедро предварительной смазкой, а от возбуждения не поджимались бы пальцы на ногах. Охотник тянет ладонь вниз, на пробу проводит ладонью и напряженно хмурится. Под пальцами что-то эластичное, липко-скользкое, и, кажется, сейчас и вовсе не понадобится смазка, потому что предэкулят густо пачкает ладонь. И это не должно заводить так сильно. Зато Эйден хотя бы понимает, почему до сих пор один – вкусы у него явно специфичные. И инициативу он тоже берет в свои руки – сползает чуть ниже, притягивая Дерила, и направляет того ладонью в себя, позволяя сразу толкнуться. Ему приходилось спать с мужчинами пару раз, больше по молодости, но воспоминания об этом опыте стерлись, и он действует только из энтузиазма и привычки переть напролом. – Сейчас осторожно, – говорит ровно, хотя сам плавится от возбуждения, закидывает обе ладони на чужие плечи, готовый направлять, – не будешь бесоебить, дам прикусить плечо. Над чужим телом Дэрил натурально возвышается, куда больший, чем его хозяин. И потому сам жмётся ближе, чтобы было удобнее, склоняется, завешивая их волосами от остального мира. Остаются только они да хриплое дыхание на двоих. Внутри чужого тела жарко, до одури узко, потому что подготовки не было, но её здорово компенсирует то, насколько плоть Дэрила мягкая и эластичная. Хоть где-то мутация помогла, а не навредила. Он понимает, что это первый и последний раз – спать с отродьем на постоянке глупость даже для такого отбитого охотника-экстремала, как Эйден. Но тем слаще мысль, что ему всё равно позволили. Широкие ладони ложатся на чужие бёдра и накрывают их достаточно, чтобы большими пальцами достать до середины талии. Дэрил тянет на себя, толкается дальше медленно, хотя хочется резче. И издаёт тихий хрип, переходящий в скулёж. Потому что хорошо. Пугающий взгляд глаз спускается ниже и, кажется, он видит то, как натягивается кожа живота от его размеров. Никто в здравом уме не стал бы так делать. – Буду…послушным, – смеётся хрипло, потому что он и так почти всегда оставался послушным – ценил свою шкуру, хотя куда больше подчинялся инстинкту, что вёл его лишь к одной цели – смерти и распространению вируса. Мягкое движение бёдер назад, чтобы вновь толкнуться в жаркое нутро. До влажного и пошлого шлепка. Словно проституткой из борделя на самом деле был Эйден. Чужая плоть распирает изнутри почти до боли, и Эйден захлебывается чувством наполненности, тем, как с каждым сантиметром его растягивают все сильнее. Ноги расползаются в стороны, дрожат, их, кажется, даже не закинуть на чужую поясницу, они просто не дотянутся. Частое, хриплое дыхание, пока Эйден пытается хоть немного привыкнуть к размерам. Поплывший взгляд спускается ниже, и Эйонден скулит от того, как сейчас выглядит его живот. Ладонь соскальзывает с плеча, прижимает место, где натянулась кожа, продавливает, так, чтобы точно прочувствовать. Зараза не передается через постель, но было бы ужасно глупо умереть после того, как переспал с отродьем. Другие охотники сложат кабачную пошлую песню о его идиотизме. То, как Эйден сжимает его, хорошо настолько, что на секунду Дэрил теряет контроль. Перед глазами плывёт, и он крепче сжимает зубы, почти вспарывая свои же губы. Просто от того, как правильно чужая ладонь давит на живот: Дэрил чувствует это прикосновение, и от него ведёт. Потому что он должен был разорвать Эйдена на части, выдирая куски плоти из его тела, чтобы набить отторгающий любую пищу желудок. Но вместо этого Дэрил в это тело вжимается, склоняется так близко, что, кажется, ещё немного, и захрустит спина – так сильно он сгибается. От Эйдена пахнет порохом и пылью. От него пахнет удовольствием, и это лучший запах, что Дэрил вдыхал в своей жизни. Эйден подаётся бёдрами сам, и это безумие чистой воды – так вести себя с отродьем. Но они занимаются сексом и любой, кто узнал бы об этом, тут же окрестил бы их ненормальными. Эйден захлебывается стоном. Сам подается навстречу, уплывая просто от мысли о том, что они делают. В чувствительныэй нос ударяет запах – терпкий, со сладковатыми нотами разложения. Так всегда пахли отродья, но в Дэриле было что-то особенное, может из-за того, что тот всё ещё сохранял разум. Легкий, прохладный запах поверх, Эйден чувствует его, когда притягивает Дэрила ближе, утыкая в свою шею, как и обещал. Грудная клетка часто вздымается в притоке адреналина, и это слишком напоминает тот азарт, что Эйден испытывал лишь во время охоты, загоняя очередную нечисть, играя со смертью в салки, и это хорошо. – Горячо, – довольно шепчет на ухо Дэрил, пока его не утыкают в шею. И он пользуется этим разрешением с удовольствием – зубы впиваются в кожу плеча, пропарывают её с лёгкостью, с которой он раздирал трупы, пожирая их. Ещё немного – и проломит кость, но что-то внутри, возможно, надежда на ещё один раз, останавливает от этого. Дэрил тянет Эйдена зубами выше, стягивает со своей плоти, и это наверняка больно. Но это распаляет Дэрила сильнее, и темп становится резче, грубее. Он вжимает своего хозяина в постель, натягивая так, как натягивают шалав в борделях, куда Эйдена он больше не отпустит. Эйден цепляется пальцами за чужую спину, оставляет следы от коротких когтей. Ноги раскинуты широко и по-шлюшьи открыто – у него всегда была хорошая растяжка. Собственная плоть зажимается между их телами, трется о шерсть, и Эйден, не глядя, чувствует, как у основания наливается узел, и на секунду волнуется, нет ли узла у Дэрила – он бы точно его порвал, если бы попытался протолкнуть такую махину внутрь, да и в вязке было мало приятного – лежать под кем-то без возможности пошевелиться, пока тебя накачивают до предела. – Горячо, – подтверждает, а после громко скулит, когда чувствует острые зубы, что вгрызаются в плоть, кажется, царапая кость. Боль мешается с удовольствием, расцветает перед глазами алыми пятнами, и Эйден сильнее отводит голову, давая больший доступ. Ему не привыкать к такому – на охоте не раз и не два приходилось вырываться из лап отродий в последний момент, искусанным и с почти вспоротым брюхом. Адреналин глушит боль, и Эйден слышит лишь стук собственного сердца. Его стягивают с члена зубами, как тряпичную куклу, и он надрывно, высоко выстанывает, дрожа под чужим телом, даже сейчас стараясь подаваться навстречу жестким толчкам, вышибающим дух, до бугорка на животе, снова и снова. Не будь обрубок хвоста прижат к кровати весом двух тел – точно бы быстро вилял. Липкая кровь пропитывает шерсть, струйкой стекает к грудной клетке, пачкая ярко алыми разводами. Если Дэрил пробъет артерию, он истечет кровью здесь, под отродьем, втрахивающим его в кровать. И эта мысль толкает охотника за край – он сжимается сильнее, хрипло выстанывая на чужое ухо, и заканчивает, пачкая их обоих разводами белых капель. Приходится протолкнуть дрожащую ладонь между их животами, чтобы сжать узел, выдаивая себя до капли. Дэрил вгрызается в чужое плечо с удовольствием, слышится мокрый звук – с таким под зубами хлюпает кровь, когда твари пожирают свою жертву. Но он осознанно останавливается. Отстраняется, мутным взглядом смотря на след от собственных зубов. Сильный, глубокий. Наверняка останется шрам, один из множества, что украшают чужую шкуру, но этот будет от него. И это греет то позабытое чувство собственничества, что было в Дэриле. Он чувствует чужое окончание телом, чувствует дрожь и это ощущается правильно. Широкие движения языка проходятся по плечу, слизывая кровь. Самую вкусную и сладкую из тех, что он пробовал. И этот вкус становится для него последней каплей. Он сжимает тонкую по сравнению с его лапами талию в ладонях, натягивает на себя Эйдена полностью, носом утыкаясь в чужое плечо. И дышит загнано, опаляя чужое нутро своим семенем, обилия которого было куда больше, чем у нормального незараженного существа. И почему-то это тоже ощущается правильным. Пометить своего хозяина. Сознание плывет, и Эйден спускает ладонь с чужого плеча, отстраняясь – на спине Дэрила точно остались следы, возможно, даже до крови. Ничто по сравнению с месивом на его плече – рана пульсирует болью, и рука с этой стороны немеет до кончиков пальцев. Эйден дергается, ощупывая следы от зубов, влажные от сукровицы и чужой слюны, и с облегчением понимает, что глубокие раны не задевают артерию. Удивительная аккуратность. Дэрил мягко урчит, совсем по-глупому кошачье, как делают молодые особи, когда ластятся к родителям или дорогим людям. Слизывает языком остатки крови, чуть жалея, что питаться он всё равно будет полусгнившими трупами с окраины. – Может, ты был врачом? – Язык заплетается, и охотник возится, стараясь вылезти из-под чужого массивного тела, – я думал, ты сейчас кусок откусишь. Эйден пару раз движет бёдрами перед тем, как сняться с члена, и бедра и простыни тут же пачкает вытекающее семя, мешаясь с естественной смазкой, и между ног мокро и горячо. – Я бы откусил. Но ты же мне голову прострелишь, – смеется тихо, ластится под чужие руки. Закрывает глаза, потому что впервые ему хорошо за столь долгое время. Впервые он чувствует себя снова дома, хотя его и держат здесь за не особо любимого питомца. Дэрил продолжает урчать, кладёт одну руку поверх чужой талии, прижимая к себе ближе. – Прострелю, – подтверждает Эйден, продолжая сонно гладить чужую голову, путаясь в длинных прядях, – но пока поводов нет. Ладони ведут по спине до самого основания хвоста, едва дотягиваясь, и возвращаются обратно, чтобы не гладить против шерсти. Тело ломит, но это приятная болезненность, а к синякам он давно привык. Эйден толкает Дэрила в плечо, заваливая на кровать, и сам продвигается ближе, мягко почесывая чужую макушку и за ушами. – Никогда бы не признал в тебе кота. На морде Дэрила красными разводами его кровь, и ему впервые не противно. Им обоим нужно помыться, нужно обработать раны, пока те не загнили от чужих зубов, но у них есть ещё несколько мгновений отдышаться. Дэрил жмурится, пытаясь вспомнить хоть что-то из своего прошлого, но перед глазами лишь отражение в зеркале, размытое и, кажется, совершенно незнакомое. Но окрас тот же, глаза – тоже. И Дэрил на секунду затихает. – Хвост ты мне отрезал, – пальцы зарываются в короткую шерсть, обводят выступающие косточки на бедре, – а морда вытянулась, предположу, из-за мутации. Насколько помню, вторая стадия после почерневших белков. В памяти всплывают какие-то записи, старые, размытые. Голова начинает болеть, и Дэрил склоняется ближе к чужим рукам, издавая тихий скулёж. У них есть ещё пара мгновений, чтобы полежать. И он этими мгновениями наслаждается. – Хвост... Было дело. Ты слишком ловко им орудовал, – и Эйден без зазрения совести рубанул его мачете, когда подобрался ближе, – никогда не слышал про "стадии". Отродье есть отродье, они с черными глазами уже не жильцы. Скулёж дергает что-то внутри, и Эйден касается носом чужой макушки, а после – морды, в том успокаивающем жесте, что часто делят между собой члены одной семьи. Дэрил чуть недовольно жмурится, когда Эйден отстраняется, но ничего по этому поводу не говорит – не в его праве удерживать охотника, что дал ему новую жизнь. Но почему-то всё равно неприятно терять столь близкий контакт. Особенно, когда тебя касаются так ласково. – Я… не помню откуда я это знаю, – Дэрил задумчиво смотрит на свои лапы, пытаясь вспомнить, как те выглядели до. И не помнит. Ничего не помнит, кроме чувства страха и паники, что сопровождали мутацию в тот момент. Он даже не знает, точно ли имя, что он назвал – его. Это незнание, кажется, сводит с ума сильнее, чем постепенно меняющееся и чернеющее тело. – Неудивительно, что не помнишь. Ваше племя быстро забывает прошлую жизнь после заражения, сколько случаев... Охотник не продолжает, морщится только, вспоминая, как приходил в раззоренные, пахнущие разложением дома тех, кто решил "вылечить" зараженного родственника, а не прикончил тут же. Отродьям было плевать, чьё мясо жрать. Подсыхающее месиво стягивает кожу и слепливает шерсть, и Эйден отстраняет от себя Дэрила, сползая с кровати, морщится от боли. – Тебе тоже надо помыться. Идём, поможешь обработать это месиво, – кидает через плечо, осторожно потягиваясь, – будешь отрабатывать. Дэрил поднимается на лапы, вновь возвышаясь над своим хозяином. На бёдрах – следы от естественной смазки и спермы, что стягивают неприятной корочкой. И Эйден прав. Им следует обоим помыться… Пускать с собой в одну ванную отродье – глупость, но уже куда меньшая, чем с этим же отродьем спать. Медленные, тяжелые шаги в направлении к ванной – он помнил, где она находится. Помнит, потому что Эйден загнал его в неё тут же, стоило им сменить роли охотника и жертвы на напарников. – Заражение не передаётся через укусы, – но обработать всё равно стоило и почему-то Эйден уверен, что руки помнят, как это делать. В ванной пустовато – в нынешнее время дома не отличаются изыском, особенно в окраинных городах, где живет не так много людей. Тем удивительнее, что Эйден выбрал осесть именно в одном из таких. Дэрил зависает посреди комнаты, не уверенный, что ему стоит делать. Эйден спускается с чердака вслед за Дэрилом, уже не дергаясь от звука шагов – таких, что свойственны только отродьям, от каких в жилах стынет кровь, стоит только заслышать их в пустых коридорах очередного заброшенного здания. Ванная едва ли похожа на те, что были в домах обеспеченных горожан: посреди небольшой комнатки стоит большой медный таз, заменяющий чашу ванной, достаточно большой, чтобы вместить целиком и Дэрила, если тот подогнет свои длиннющие лапы, вода подается из трубы, и была теплой исключительно летом, а вся остальная скудная утварь умешалась на кривоватой полке и стуле. Эйдену такого вполне хватало, он с детства привык к скромной жизни, да и отродье не сильно жаловалось – даже таких условий в пустошах не найти. – Заражение – нет. Но гнить начнет, потому что ты жрешь трупье и не чистишь свою пасть после, – тычет в подживший укус на животе, – я от этого чуть не откинулся, потому что потроха раздуло от грязи с зубов отродья. Вода шумно и быстро наполняет таз, сначала чуть ржавая, но после вполне нормальная, и охотник цепляет с полки бичевку. – Наклонись, чудовище. – За пять лет отвыкнешь не только зубы чистить, но и думать, – по крайней мере ему казалось, что прошло пять лет. Он не был уверен – считать не пытался даже в уме, потому что сложно следить за сменой времён года, когда единственная твоя цель – пожирать и брести куда-то, куда не знаешь сам. Бесцельное существование, вечная пытка, о которой никто не просил. Дэрил мог понять охотников. Остатки здравого смысла требовали одного – чтобы его пристрелили наконец. Инстинкты – взрезать чужое плечо до конца, впиться в артерию, пока не польётся кровь в пасть, столь желанная и сладкая. Теперь Дэрил знал, что Эйден вкусный. Коса плетется ровно и споро, и Эйден ловко закидывает её на чужую голову, скручивая улиткой, и закрепляет тонкой верёвкой. – Ну принцесса, – скалится весело, толкая в спину, – залазь пока, я грязнее. Волосы Дэрила заплетают ,и это отдаёт чем-то забытым, чем-то, от чего Дэрил болезненно жмурится. Но лезет в таз, подгибая под себя лапы. Ладони умещает на острые коленки, на них кладёт морду. Взгляд ненормально громадных глаз – ровно на чужие бёдра. На то месиво, что было между ними и внутри. И довольство греет сильнее, чем должно. Вода холодная, но большим довольствоваться и не приходилось – не в их реалиях. Тем более, что раньше Дэрил мог искупаться разве что в озерах, почти высушенных. Дэрил наклоняется ниже, собирает в ладони немного воды, чтобы смыть с живота подсохшие капли чужой спермы. Было странно вновь заниматься чем-то нормальным. Последние годы для него состояли только из двух вещей: одиночества и безумия. – Ты вон думаешь вполне неплохо, грех жаловаться. Только да, в пустошах зубной щетки не найти, – охотник достает набор "первой помощи" состоящий из суровой нитки, иглы, бинтов и наполовину полной бутылки скотча, – и не думай долго плескаться, я пошутил про принцессу. Мыло надо? Эйден отхлебывает из горла бутылки, довольно щурясь, когда жидкость обжигает гортань. Не самое хорошее пойло, но для обработки ран хватает и его. – Мыло не нужно, – Дэрил отфыркивается от чужого предложения, отвыкший от привычных некогда ритуалов. Даже мытьё теперь кажется чем-то не особо нужным – всё равно в конце концов он сгниёт. Станет полностью чёрным существом, в котором больше никогда будет не узнать того, кем он был. Но сейчас это было важно для Эйдена, и Дэрил тщательно смывает грязь. Взгляды, которые Дэрил на него бросает, ошпаривают сильнее, чем дешевый алкоголь, и Эйден старается оставаться беспристрастным. Из него вытекает, пачкает ноги, и он явно выглядит, как последняя шалава после встречи с клиентом – на таких он насмотрелся. Еще и под градусом, для полноты образа: бутылка в здоровой руке заметно пустеет. Ему почти неловко. – Вытаскивай свою тушку. Дэрил вылезает из таза, вновь возвышаясь. С тела стекают капли, падают на досчатый пол, и он по-собачьи отряхивается, чтобы просушить шерсть. В таких, как он, было куда больше животного, нежели осознанного. Пара прядей спадает из пучка на нос, и Дэрил сдувает их с глаз, чтобы лучше видеть, хотя перед глазами всё равно то и дело одна муть, словно вирус пытаетсч перехватить контроль. Дэрил усаживается напротив таза, прямо на пол, не боясь заболеть – самую страшную “болячку” в своей жизни он уже подхватил. Он вновь кладёт голову на колени, обнимает себя лапами, наблюдая. Всё равно одного бродить по дому его не отпустят. – Тебе помочь? Потому что семя, наверняка, глубоко. Дэрил постарался для того, чтобы загнать её поглубже. Эйден кидает в отродье повидавшее жизнь полотенце и всучивает бутылку. – Оботрись, весь пол зальешь, – на широкие лапы также падает бинт и кривая игла с продетой суровой ниткой, – после поможешь обработать и замотать бинтом свой укус. Произошедшее всё ещё будоражит, как и осознание, насколько близка была смерть – на кончиках чужих клыков. Всё тело подрагивает и ломит, как после долгой схватки, из которой охотник с трудом вышел победителем, и мнимач победа сладким привкусом оседает на нёбе. Говорить "охота лучше, чем секс" теперь, кажется, не получится. Эйден залезает в прохладную воду, вздрагивая – купаться после отродья должно быть противно, но явно не после того, как это же отродье тебя нагнуло. Старый обмылок почти не пенится, но Эйден достаточно упорный, чтобы совладать и с этим. Мыться одной рукой неудобно, особенно, когда плечо кажется свинцово тяжелым и неповоротливым, и он неловко возится, стараясь стереть с бедер весь беспорядок, даже не надеясь, что сможет подлезть дальше. Эйден смотрит с легким недоверием на сидящего у таза Дэрила, который даже так кажется выше. Думает. – Мне казалось, ваши не любят воду, – и непонятно, речь о котах или об отродьях, – помоги. Твоими когтями только спинку тереть. Дэрил аккуратно, насколько может, откладывает иглу и бинт в сторону, пока сам вытирается полотенцем досуха. Вода нервировала, но не так сильно, как реки или озера – в них с лёгкостью можно было закончить своё существование. Он приподнимается чуть, заслыша чужие слова, вострит уши. Ему вновь разрешают и это, кажется, станет его личной зависимостью. – Тела…тяжелые, – Дэрил поднимает изуродованную мутацией лапу, смотрит на острые когти. И та кажется слишком непоротливой. Неудивительно, что вперёд он всегда бросался пастью, та мутировала недостаточно, чтобы доставлять неудобства. Он подбирается чуть ближе, становится на колени, чтобы было удобнее. Одну ладонь кладёт на чужое бедро, придерживая, – я видел, как многие собратья тонули. И больше не всплывали. Возможно, Эйден теперь сам утопит Дэрила. Загонит в какую-то реку, чтобы тот не доставлял больше хлопот. Или подскажет об этом своим коллегам, а те справятся и сами. Что-то внутри неприятно копошится от этой мысли и требует одного – вгрызться, разорвать, добить, пока не добили тебя. Дэрил набирает чуть воды, чтобы смыть с чужой шерсти мыльные следы. – И я видел. Занимательное зрелище, – чуть прикрывает глаз, сосредотачиваясь на тяжести чужой лапы на бедре, опираясь на здоровую руку, – я так не охочусь, для этого нужна группа, а я работаю один. Ловушки и дальняя борьба не в его стиле – Эйден встречается со смертью лицом к лицу и выходит победителем, всаживает пули обоймами и ловко подрезает сухожилия ножами, стоило подобраться достаточно близко. Отродья были кровожадными, но по-животному тупыми, пускай пару раз и почти до него добирались, подавляя силой и массой. – Теперь ты работаешь не один, – Дэрил тихо усмехается, потому что теперь они работают в паре, даже если его просто спускают с цепи, как охотничуюю псину. Даже если он сначала спал в куче тряпья на полу, а теперь в кровати, заменяя собой подушку. Большой палец сползает с талии на живот, чуть оглаживает. Дэрил доволен. Той звериной своей частью, что порой перевешивала рациональную. – Теперь да, – Эйден нехотя соглашается, – если бы об этом узнали, прибили бы нас обоих. А если бы прознали, что я тебе разрешил... Эйден старается говорить ровно, борется со сбивающимся дыханием, тяжело сглатывая. Потому что это всё еще_опасно, Эйден чувствует это кожей, тем, как приподнимаются шерсть на затылке от чужого оскала. И ему это нравится, так же, как и сама охота. А после Дэрил надавливает на низ живота Эйдена, чтобы вышло всё то, что было внутри. Кажется, даже без узла, он накачал своего хозяина под завязку. После – смыть всё это безобразие, проходясь пальцами по внутренней стороне бедёр. И только потом – аккуратно толкнуться пальцем внутрь, потому что двух будет слишком много. Он старается не задевать когтями, прикладывает подушечку к мягким стенкам, собирая избыток смазки и спермы. Давление на живот вызывает легкий дискомфорт и праведное возмущение, ровно пока Эйден не понимает, для чего. Из него вытекает больше, чем он предполагал. – Таким зарядом и мужика обрюхатить можно, – голос проседает, – у меня почти живот растянулся, чудовище. Движение когтистой ладони по бедру слишком похожи на опасную ласку, и Эйден уводит взгляд, кляня себя за буйный аппетит, старается держать себя в руках. И тут же забывает об этом, стоит пальцу оказаться внутри. Сжимает край таза больной рукой так сильно, что плечо вновь начинает кровить, и замирает, чтобы не повредить себя когтем. Уши прижимаются к голове, и единственное, что рвётся из пасти – тихий, чуть жалобный скулёж. – Выглядело красиво, – отродье довольно урчит, но больше ничего не произносит – лишь вслушивается в чужой скулёж, чересчур довольный своей работой. Потому что Эйден выглядит и ведёт себя, как добыча и инстинкты ликуют. И Дэрил не поддается на их зов, ни тогда, на кровати, ни сейчас. Только вымывает из Эйдена свои следы, смывает их же на бёдрах. И только когда вся шерсть становится чистой – отстраняется, чтобы поднять полотенце. Ещё пара движений – вытереть насухо чужую шесть, выдернув Эйдена из воды. Одной рукой наверняка и это делать не очень удобно. А уже после можно будет заняться зашиванием. Его обтирают, как щенка, и Эйден недовольно морщится, но не уворачивается – самому и правда придетсч повозиться. – Ты ещё вылижи меня, как котёнка, чего мелочиться, – ворчит, усаживаясь на стул, – с иглой управишься или лапы мешают? Криво зашить я и сам смогу. Язвит и ершится, быстро приходя в свое обычное расположение духа, как и всегда после хорошей встряски, словно всплески адреналина добавляли ему жизненной энергии. Поэтому жить от охоты до охоты ему совсем привычно, как и резать на куски тех тварей, что попадаются во время нее. А теперь Эйден смотрит на одну из этих тварей, но фигуру, высокую, извороченную мутациями, и чувствует совсем не то, что должен. Приехали. – Управлюсь, – Дэрил говорит уверенно, пусть собственные лапы теперь куда больше тех, что были у него раньше. Но ранее подводившая память уверенно подсказывает, что он сможет. Может, в прошлом он и правда был врачом. Этого уже никогда не узнаешь – вряд ли они найдут хоть какую-то ниточку. Да и Эйдену это не особо надо. Он подбирает с пола иглу с нитью, бинт, и устраивается напротив Эйдена. Приходится ссутулиться ещёсильнее, чтобы покрыть разницу в росте. Не совсем удобно, но терпимо, он и не так может. Кончиками пальцев он удивительно аккуратно продевает нить в иглу, чуть щурясь, словно ему не хватает очков. А после устраивается между ног Эйдена, разведя их одной рукой – так всё же будет куда удобнее. – Обработать потом не забудь, кис, – Эйден весело скалит зубы, куда менее острые, но все равно заметные, – твоя слюна ни в одном месте не обеззараживающая. Первый стежок – аккуратно, продавливая шкуру иглой. Дэрил с довольством смотрит на рану, что оставил. И с довольством же понимает, что останется шрам, напоминающий о том, что Эйден ему разрешил. Даже если второго раза не будет. Эйден с легким недоумением наблюдает, как ловко Дэрил пробивает стежок за стежком, стягивая шкуру воедино. Получается куда аккуратнее того, что делал себе сам Эйден – его швы бугрились по телу неровными линиями, которые не могла скрыть даже короткая шерсть. Этот шрам будет самым красивым из всех. Они слишком близко и всё ещё без одежды, но Эйден упорно смотрит на чужую сосредоточенную морду, чуть повернув голову здоровым глазом. – Лицо попроще сделай, – тихо, почти на ухо Дэрилу, – слишком счастливый от того, что чуть меня не сожрал. – Ты вкусный, – говорит, как само собой разумеющееся. Ещё пара аккуратных стежков – он не пропускает ни сантиметра, чтобы потом швы не разошлись или не начали гноиться, – вкуснее, чем те трупы, что ты мне скармливаешь после охоты. – Они почти свежие. Подумаешь, немного воняют, в баре стейки тоже подтухшие через один. Они столь близко, что Дэрил чувствует тепло тела Эйдена. Не столь разгоряченного, как парой минут ранее, но всё равно приятно. Такое тепло хочется сохранить рядом с собой подольше. Он поддевает когтем остаток нитки, обрезает его, смотрит внимательно на свежие швы. Вроде получились крепкими. Не нормально для отродья так заботиться об охотнике. Но почему-то помогать всё равно приятно. Происходящее кажется чем-то куда более интимным, чем то, что происходило в спальне. Эйден шумно выдыхает, следя за трепетом чужих ресниц, почти незаметных на фоне черных белков. Это можно даже красивым назвать, если не вспоминать, что перед ним. – А усы у тебя где? Дэрил отходит, но лишь для того, чтобы взять бинт и бутылку с алкоголем. Немного на плечо, чтобы обеззаразить, хотя раньше он наверняка посчитал бы это неэффективным идиотизмом. Поверх – бинт. В пару слоев, чтобы точно впитать кровь, если та набежит. Интересно, откуда у него подобные навыки. Дэрил заканчивает с раной и только после отвечает на чужой вопрос. – Сгорели, наверное, – он не отстраняется. Кладёт лапу на чужое бедро, вновь наглея. с любопытством рассматривая чужую морду. Обычно они не были так близко, – я не помню. Я помню себя уже без них. Эйден чуть морщится от ощущения стянутой кожи. Чужое дыхание оседает на плече, тяжелое и чуть хриплое – зараза, видимо, уже в легких. Эйден проходится здоровой рукой по швам – Дэрил и правда почти отрывал кусок мяса, это не просто следы от зубов. Охотник поднимает руку, позволяя бинтовать плечо, другой перехватывая бутылку, чтобы снова отхлебнуть. Горько и горячо – знакомый и привычный вкус. – Хорошо перемотал, молодец. Неплохие навыки, для таких-то лапищ, – чуть движет рукой, проверяя, не будут ли бинты мешать, – кошаки обычно пекутся о своих усах. Самое то оттягивать их в драке. Он опускает взгляд на чужую лапу, смотрит вопросительно, но не агрессивно, лишь лениво скалит зубы. Бутылка с громким стуком опускается на пол, и Эйден поднимает свободную теперь ладонь к чужой морде, оглаживая большим пальцем места, откуда должны расти вибрисы. Шерсть под пальцами мягкая, и он ведёт пальцами ниже, почёсывая шею. Их морды совсем близко, на расстоянии выдоха, и Эйден вновь поступает глупо – чуть подается вперед и коротко касается кончиком языка чужих губ. Похвала для Дэрила кажется чем-то приятным и особенным. Чем-то, что мелькает в их разговорах столь редко. Отродий не за что хвалить – те стали новой чумой, превратившей города в развалины. Пожиравшей все, что находится на их пути. Дэрил тоже жрал. Много, ненасытно, словно мутировавшее сознание требовало всё больше и больше. Эйден посадил его на диету. И теперь, попробовав чужую кровь, Дэрил не был уверен, что попробует что-то вкуснее. Он вновь тихо урчит, ластится к руке, что дарит ласку. Отсутствие вибриссов сделало его еще более пришибленным: у него иногда возникали проблемы с запахами и ориентацией в пространстве, особенно в закрытых помещениях – он ни раз вписывался в косяки. Прикосновение губ становится неожиданностью. Это поцелуй. И вот это для Дэрилакуда интимнее того, что было между ними до. И он не уверен, почему Эйден поступает так, как поступает, но подается навстречу, чуть раскрывает пасть, касаясь языком в ответ. Нос к носу, прикрывая глаза. Кажется, его не целовали целую вечность. Эйден действует необдуманно, по настоящему глупо, но не останавливается. Здесь дело не в адреналине, не в жажде опасности, но в чем-то другом. Он не знает, что это за "другое", и, если честно, не хочет знать. Впервые в жизни боится узнать правду. Эйден движется осторожно, чуть поворачивает голову, скользя языком по чужому. Капля слюны срывается, пачкает влажную шерсть, и именно поэтому Эйден не любит поцелуи – всегда грязно и не всегда приятно. Но сейчас отвечает, медленно, будто пытаясь распробовать. Дэрил должен быть на вкус, как те протухшие стейки из бара, но на языке оседает лишь легкая, едва заметная сладость гниения, смешанная с привкусом пепла и горечи, словно от летнего костра. И Эйдену, самому отбитому охотнику на всех островах, этот вкус нравится. Рука продолжает почесывать шею, пропускает шерсть сквозь пальцы снова и снова в незамысловатой ласке. Эйден прикрывает глаз, сосредотачиваясь на ощущениях, на скольжении языка по кромке чужих зубов и тепле чужого тела совсем рядом. Дэрил склоняется ниже, жмётся к той ласке, что ему дарят, словно не может ею насытиться. Он урчит в чужие губы, устраивается удобнее, ведя рукой с бедра на талию, чуть сжимая. Аккуратно, чтобы не навредить. И это непривычно – стараться ради кого-то, а не только ради себя. Язык скользит по чужому, надавливает чуть. И поцелуй быстро становится неряшливым – слюна капает всё сильнее, но Дэрилу нравится и это. Он запускает одну руку в чужие волосы, чуть сжимает и оттягивает, зеркаля недавние действия Эйдена. Не совсем удобно с размером его лап, но всё равно, наверное, неплохо. Отродьям не положено целоваться с кем-то, им положено бродить за стенами, сгнивая заживо. Но он теперь домашняя тварь. И он не хочет задумываться о том, что всё происходящее – лишь игра, в которой Эйден старается найти тот адреналин, от которого зависим. Хотя, наверное, отродью и того должно быть достаточно. Эйден на вкус, как дешёвый алкоголь. Дэрил забыл, каков тот на вкус, забыл вообще вкус нормальной еды. Но куда больше ему нравится вкус Эйдена. Он чуть отстраняется, вдыхает, смешливо морща нос, но тут же вновь прижимается ближе, слизывает капли слюны с чужого подбородка. Эти ответные прикосновения мягкие, непривычно мягкие, и к тому же искренние – Эйден не платил за них монетами, как в борделе. Он тонет в касаниях, совсем по-щенячьи повиливая обрубком хвоста, цепляяется своим клыком за чужой, сталкиваясь зубами. Они лижутся, как последние подростки, мокро и грязно, и Эйден судорожно, глубоко вздыхает, стоит Дэрилу отстраниться, цепляется за шерсть пальцами и тянет шею, покорно позволяя себя вылизывать. – Ты меня с котенком путаешь, кис. Но позволяет, снова и снова, будто в этом тоже была своя зависимость. Ему нравилось возвращать Дэрилу то, что он потерял, баловать своего "питомца", видеть в мертвых глазах что-то кроме бесконечного голода и дикой, безумной ненависти. Пальцы вновь и вновь проходятся по загривку Дэрила, укладывают тяжелую голову на здоровое плечо. Плевать, что из-за этого будет дальше. Главное, что хорошо сейчас.