Там, где заканчивается роль

Трабзон встречал их солёным ветром с моря и гулом волн, разбивающихся о набережную где-то внизу, за холмами. Прощальная вечеринка по случаю окончания съёмок первого сезона гремела в старинном особняке, переоборудованном под ресторан и концертный зал. Золотистый свет прожекторов выхватывал из темноты каменные стены, увитые плющом, и огромные панорамные окна, за которыми угадывалось движение — силуэты танцующих, мелькание бокалов, живой пульс праздника. Дениз приехала раньше. Она вошла в зал с той лёгкой, пружинистой походкой, которая всегда её отличала, — будто внутри неё работал маленький вечный двигатель, заставлявший двигаться даже тогда, когда тело требовало покоя. Чёрно-белая клетка гингеля облегала её фигуру, платье миди сидело безупречно — приталенное, с тонкими бретелями, открывавшими изящные ключицы, где уже покачивалась тонкая цепочка с крошечным кулоном. Высокие кожаные сапоги цокали по каменному полу, добавляя в образ нотку дерзости — той самой, что зрители так полюбили в Эсме. Её длинные волосы, разделённые прямым пробором, мягкими волнами спадали ниже плеч и мерцали в приглушённом свете люстр. Каждый локон, казалось, жил своей жизнью, обрамляя лицо в пшенично-каштановые завитки. Она смеялась, обнималась с операторами, пила игристое с гримёрами, танцевала рядом со сценой, когда очередной приглашённый артист начинал играть что-то зажигательное. Её запястья украшали тонкие браслеты, которые звенели при каждом жесте. Она была здесь своей — частью этой большой, шумной, хаотичной семьи, которую они собрали на восемь месяцев в Трабзоне. Улаш приехал позже. Он вошёл незаметно — как умел делать всегда, словно старался занять как можно меньше пространства. Бежево-молочная рубашка из мягкой ткани, слегка мятая, будто он только что снял её с вешалки и надел, не удосужившись погладить. Длинный рукав был небрежно закатан до локтя — он сделал это ещё в машине, потому что любил чувствовать воздух на коже. Серые прямые джинсы сидели свободно, светлые замшевые лоферы почти не изнашивались в общем шуме праздника. Он не пошёл сразу в зал. Улаш свернул на террасу — просторную, выложенную тёсаным камнем, с низкой оградой, за которой открывался вид на ночной Трабзон и тёмную, почти чёрную гладь моря. Здесь было тише. Слышнее становился ветер, шум прибоя, собственное дыхание. Он заказал виски — двойной, без льда — и закурил, прислонившись бедром к парапету. Сигаретный дым смешивался с солёным воздухом, и на несколько мгновений Улаш позволил себе просто выдохнуть. Восемь месяцев. Восемь месяцев ежедневных сцен, дублей, эмоциональных качелей, когда ты просыпаешься с чужими чувствами, а засыпаешь — с чужими же сожалениями. Восемь месяцев быть Адилем — жёстким, сломленным, ищущим правду среди осколков собственной жизни. А теперь — тишина. Он докурил сигарету до половины, раздавил о край каменной пепельницы и тут же потянулся за следующей. К нему подходили. Конечно, подходили. Кто-то из осветителей просил фото для жены. Кто-то из новых ассистентов режиссёра — для сестры. Улаш улыбался — той самой спокойной, чуть отстранённой улыбкой, которая делала его одновременно близким и недосягаемым — кивал, подставлял плечо для селфи, а потом снова возвращался к своему бокалу. Фестер стоял рядом — его вечная опора, другой актёр, с которым они подружились ещё на пробах. Они говорили о какой-то ерунде — о рыбалке, о том, как в следующем сезоне сценарист, возможно, убьёт их персонажей к чёртовой матери, — и Улаш вдруг почувствовал, как напряжение покидает плечи. Хорошо. Ему было хорошо здесь, в этом тихом углу, подальше от грохочущих колонок и десятка непрошеных взглядов. Он не заметил, когда его бокал опустел. Заказал ещё. Потом ещё. А внутри, в зале, жизнь кипела. --- Дениз чувствовала музыку каждой клеткой. Она танцевала с Бурджу, которая играла Хиджран, смеялась над чем-то, сказанным Айтеком — исполнителем роли Шерифа Фуртуны, которого в жизни невозможно было представить без доброй улыбки. Она пила, курила, болтала — и всё это одновременно, легко, играючи, как умела только она. В какой-то момент она заметила, что Улаша нет в зале. Ей не следовало этого замечать. Или следовало? Они виделись каждый день на площадке. Сто раз на дню. Сто раз на дню она ловила на себе его взгляд — то серьёзный, то насмешливый, то такой... нечитаемый, что хотелось встряхнуть его за воротник этой вечно мятой рубашки и спросить: «Что у тебя в голове, Улаш?». Но она не спрашивала. Потому что у неё был муж. Потому что она была правильной. Потому что она никогда не позволяла себе даже думать о том, чтобы переступить черту. Она отпила ещё шампанского и вернулась к танцам. На сцене сменился артист. Знаменитый певец с группой, исполнявший, кажется, что-то из их сериала — саундтрек, который крутили в каждой серии, когда Эсме и Адиль ссорились, чтобы помириться через пять минут под дождём. — Дениз! — крикнул он в микрофон, и зал взорвался аплодисментами. — Дениз, выйди к нам! Спой с нами! Она замахала руками, засмеялась — нет, нет, что вы, ребята, я не могу — но подруги уже толкали её в спину. — Давай! — кричала Бурджу. — Ты же поёшь в душе так, что соседи жалуются! — Это комплимент?! — засмеялась Дениз, но её уже вытащили вперёд, и кто-то сунул в руку микрофон. Она вздохнула, поправила волосы, падающие на лицо, и закрыла глаза на секунду. А потом открыла — и запела. --- Улаш стоял на террасе, когда это случилось. Фестер рассказывал что-то о своей поездке в Грецию, и Улаш кивал, не слушая, как вдруг ветер донёс до него звук — не просто музыку, не просто песню. Голос. Знакомый до боли, до спазма в груди. Голос, который он слышал каждый день последних восьми месяцев. Голос, который кричал его персонажу «ненавижу!» в одних сценах и шептал «останься» в других. Но сейчас этот голос пел. Улаш поставил бокал на парапет, даже не допив, и двинулся внутрь, сам не замечая, как его шаги ускоряются. Он вошёл в зал — и замер. Она была на сцене. Свет лился сверху — мягкий, золотистый, делающий её волосы похожими на расплавленный мёд. Она стояла на одном колене, откинув голову назад, и пела — нет, не пела, жила песней, — и её голос разливался по залу, как тёплый мёд, как тот самый виски, который он только что пил. Её волосы упали на одно плечо, открывая длинную линию шеи, ключицы, кулон, мерцающий в вырезе платья. Всё вокруг исчезло. Люди, столы, бокалы, мелькающие огни фотокамер — всё стёрлось, будто кто-то нажал на ластик, оставив только её. И свет над ней. И тени, пляшущие на скулах, когда она поворачивала голову. Улаш сделал шаг вперёд. Потом ещё. Он не видел толпы, но чувствовал её спиной — горячую, живую, дышащую. Он пробился ближе к сцене как смог, но остановился в нескольких метрах от неё, заслонённый танцующими телами. Высокий, с возвышающейся над всём макушкой — его затылок горел от направленных на него взглядов, но он не замечал ничего, кроме неё. Запретный плод. Слова пришли сами собой, холодной, отрезвляющей волной. Она — замужем. Она — не его. Никогда не будет его. Но он не мог отвести взгляд. Фестер что-то сказал рядом — Улаш услышал только отдалённый шум. — Ага, — ответил он, поднося к губам бокал, который даже не помнил, когда взял. Виски обжёг горло. Он сделал большой глоток. Она закончила петь. Аплодисменты взорвались, как бомба. Крики, свист, «Браво, Дениз!», — и она поднялась с колена, сияя, улыбаясь той своей широкой, открытой улыбкой, которая заставляла сердце Улаша сбиваться с ритма. А потом она посмотрела в зал. Позади всех этих людей, за головами, руками, поднятыми бокалами, она увидела его. Зелёные глаза — такие яркие, что, казалось, светятся в полумраке. И его улыбку — искреннюю, не ту, вежливую, для фотографий, а настоящую, от которой у неё самой перехватило дыхание. Он был слишком высок — она всегда это замечала, но сейчас особенно. Он возвышался над толпой, как маяк, и его волосы, чуть вьющиеся у висков, падали на лоб. Он встряхнул головой — привычным, почти интимным жестом, — убирая пряди с глаз, и она увидела всё лицо, всё выражение, с которым он смотрел на неё. Не как коллега. Не как партнёр по сцене. Так не смотрят на «просто подругу». Она улыбнулась ему — и он улыбнулся в ответ. И в этом коротком мгновении, в этом перекрестье взглядов, случилось что-то, что нельзя было взять назад. --- Она спустилась со сцены, и её тут же окружили. Объятия, поцелуи в щёки, восторженные крики — она отвечала, смеялась, болтала, но краем глаза искала его. Где он? Куда делся? Улаш уже вышел на террасу. Он стоял, прислонившись к холодному камню, и сжимал в пальцах новую сигарету. Дым уходил в ночь, растворялся в солёной влажности. Он закрыл глаза и выдохнул. Запретный плод, запретный плод, запретный плод. Если повторять достаточно часто, возможно, поверишь. Время от времени им приходилось фотографироваться. Вместе. С актёрами, с журналистами, с важными гостями. Каждый раз, когда их ставили рядом, Улаш чувствовал, как воздух становится плотнее. И каждый раз, когда его рука ложилась на её талию — случайно? или нет? — он чувствовал, как она замирает на долю секунды. Её дыхание сбивалось. Он слышал это даже сквозь музыку. Один раз он наклонился к её уху, поправляя волосы для кадра, и прошептал: — Ты отлично спела. — Спасибо, — ответила она, не глядя на него, и её голос дрогнул. Он убрал руку. Она выдохнула. --- Через несколько часов режиссёр позвал всех к сцене. — Друзья мои, — начал он, и его голос разнёсся по залу, — эти восемь месяцев были... незабываемыми. Вы — лучшая команда, о которой только можно мечтать. И в честь этого... Два человека выкатили стол. На нём стоял огромный торт — одноярусный, в ягодах,под ним слой крема и коржа. Сверху, как драгоценности, были рассыпаны свежие ягоды — клубника, ежевика, малина — каждая капелька сока блестела в свете софитов. Дениз стояла справа от торта. Улаш — слева. Она смотрела на ягоды. Очень хотелось взять одну — просто маленькую, сладкую, кисловатую клубничину. Но она не стала. Нельзя. Неприлично. — Можете резать, — сказал наконец режиссёр, но потом поднял палец. — Ах да, ещё одно... Улаш сунул руку куда-то за спину — откуда только появился этот предмет? — и вытащил нож. Но не простой. Огромный, похожий на самурайский меч, с длинной рукоятью, обмотанной тёмным шнуром. Дениз изумлённо моргнула. — Ты всегда носишь с собой катану? — спросила она тихо, чтобы слышал только он. — Только по праздникам, — ответил Улаш, и в его глазах мелькнул озорной огонёк. Режиссёр всё говорил и говорил. Улаш терпеливо ждал, держа лезвие перед собой, пока наконец не прозвучало разрезающее тишину: — ...и пусть второй сезон будет ещё лучше! Режьте! Он взялся за рукоять обеими руками. И тут же почувствовал, как поверх его пальцев легли её руки. Тёплые. Мягкие. С длинными, ухоженными ногтями, которые сегодня были покрыты бордовым лаком — в тон её губ. Его дыхание перехватило. Она тоже это почувствовала — тепло его ладоней, силу, с которой он держал нож, лёгкое напряжение мышц предплечий, видневшихся из-под закатанных рукавов. Он пах табаком, виски и чем-то ещё — чем-то, что она не могла определить, но от чего кружилась голова. — Давай, — сказал он тихо, почти одними губами. Они вместе нажали. Лезвие вошло в торт с мягким, влажным хрустом — коржи, крем, ягоды. Отрезали огромный кусок, и Дениз, не удержавшись, протянула руку, взяла одну ягоду — самую крупную, тёмно-красную клубничину — и отправила в рот. Вкус взорвался сладостью и кислинкой. Она подняла глаза на Улаша. А он в этот момент встряхнул головой — откидывая волосы с лица, — и она увидела его всего: молочно-бежевую рубашку, распахнутую у ворота, ключицы, ложбинку на шее, мягкую ткань, которая так и просилась, чтобы её сжали. Он был слишком красивым. Неправильно красивым. Нереально, невыносимо красивым. Время остановилось. Пара секунд — вечность. Они смотрели друг на друга, и вокруг никого не существовало. Ни торта, ни режиссёра, ни толпы. Только он и она. И ягода, тающая на языке. И зелёные глаза, в которых отражался свет. — Вкусно? — спросил он, и его голос был низким, чуть хриплым. — Очень, — ответила она, и поняла, что говорит не о клубнике. Время замерло. Вокруг них всё ещё толпились люди, кто-то уже тянулся к торту, кто-то кричал тосты, но для них двоих существовал только этот крошечный, пульсирующий напряжением миг. И тут из толпы раздался чей-то весёлый, пьяный голос — кажется, одного из операторов: — Да обнимитесь вы уже! Как на свадьбе! Команда же! Другие подхватили, засмеялись: — Да-да, обнимитесь! Это традиция! Режиссёр, стоявший рядом с бокалом, кивнул с одобрительной улыбкой: — Давайте, артисты. Не стесняйтесь. Вы это заслужили. Дениз первой сделала шаг навстречу. Не потому что была смелее — просто её тело двигалось быстрее, чем разум. Она шагнула в его пространство, и Улаш, помедлив лишь секунду — ту самую, где его зелёные глаза потемнели от чего-то, что он не мог назвать вслух, — раскрыл руки. Он обнял её первым. Широко, по-мужски, но без той показной крепости, которой актёры обмениваются на публике. Нет. Его ладонь легла ей на поясницу, притягивая ближе, чем требовалось для вежливого жеста. Вторая рука скользнула на плечо, пальцы едва заметно сжали тонкую косточку. Дениз уткнулась носом в его ключицу — туда, где ворот рубашки распахнулся, открывая кожу, нагретую за вечер. Она вдохнула. Табак, виски, морской ветер и что-то ещё — тепло, которое не имело запаха, но которое она узнала бы из тысячи. Их тела соприкоснулись на мгновение — и это мгновение длилось дольше, чем полагалось. Грудь к груди. Живот к животу. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, сбивчиво — и понимал, что его собственное отвечает тем же ритмом. Её пальцы вцепились в ткань его рубашки на спине, смяв мягкий материал. Всего на пару секунд. Но за эти секунды они оба сказали то, что не могли произнести вслух. Толпа зааплодировала, кто-то присвистнул. — Ну вот и всё, — раздался чей-то голос. — Теперь точно семья. Они отстранились. Не резко. Не неловко. Медленно, словно выпутываясь из невидимых нитей, которые связали их за эти несколько секунд. Улаш убрал руку с её талии последним — большим пальцем он провёл по её боку, будто ставя невидимую точку. Дениз подняла на него глаза. В них был лёгкий румянец — не от смущения, нет, от чего-то более глубокого, от осознания, которое только что пронзило её, как током. Он коротко кивнул, и в его взгляде мелькнуло: «Я знаю. Я тоже». — С окончанием, — сказал он тихо, чтобы никто больше не услышал. — С окончанием, — ответила она. И они разошлись. Он — к выходу на террасу, она — к подругам, которые уже тянули к ней руки с восторженными криками: «Дениз, ты была великолепна! Спой ещё!» Но её плечи всё ещё помнили тепло его ладоней. А его пальцы — изгиб её талии, даже через ткань платья. Никто из них не оглянулся. Но оба знали: это не конец, что-то уже сдвинулось. Сорвалось с места. Катилось под гору, набирая скорость. --- Он пил. Заказывал один бокал за другим, курил, разговаривал с Фестером, но мысли были не здесь. Они были там — в зале, где она смеялась, танцевала, поправляла волосы, касалась чьих-то плеч. Каждое её движение отзывалось в нём тянущей, ноющей болью. Она замечала, что он на неё не смотрит. Или именно это замечала — то, как тщательно он избегал её взгляда, когда они оказывались рядом. Парадокс. Ближе к полуночи ему захотелось в туалет. Он отставил пустой бокал, извинился перед Фестером и пошёл по длинному коридору, отделявшему главный зал от служебных помещений. Каменный пол, приглушённый свет бра на стенах, тишина — резкий контраст с гулом музыки. Он толкнул дверь, вошёл, уже потянулся к крану, когда дверь за его спиной снова открылась — и кто-то влетел внутрь, не глядя, на полной скорости, врезаясь ему прямо в грудь. Её волосы пахли ванилью и шампанским. — Осторожно, — начал он, машинально выставляя руки, чтобы поймать её, удержать, не дать упасть. Она подняла голову. Дениз. Её глаза были чуть расширены — то ли от выпитого, то ли от чего-то ещё. Она не отшатнулась. Наоборот — прижалась ладонями к его груди, туда, где под мягкой тканью рубашки билось его сердце. — Улаш, — выдохнула она. Не вопрос. Не утверждение. Просто его имя, как молитва. — Дениз, что ты... Она не дала ему договорить. Она встала на цыпочки, обхватила его лицо руками — горячими, чуть дрожащими — и поцеловала. Господи. Поцелуй был не нежным. Не робким. Он был голодным — с самого начала, без раскачки, как будто она ждала этого момента всю жизнь, а не несколько часов. Её губы были мягкими, влажными, пахли вишнёвым ликёром и клубникой — той самой, с торта. Она кусала его нижнюю губу, тянула, требовала, и он ответил — бездумно, инстинктивно, как тонущий хватается за спасательный круг. Он прижал её к стене — плитка была холодной, но она не заметила, потому что его тело горело. Его руки скользнули по её талии, сжали бёдра через тонкую ткань платья, потянули вверх, задирая подол. Сапоги мешали — высокие, кожаные, но это не имело значения, потому что он уже расстёгивал молнию на её спине, а она рвала пуговицы на его рубашке — не застегнутые, слава богу, только верхние. — Я хочу разорвать эту рубашку, — прошептала она ему в губы, и голос её был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Прямо здесь. Сейчас. Я хочу видеть тебя. Всё. — Дениз, — он оторвался от её губ, тяжело дыша, лбом упираясь в её лоб. Его глаза потемнели, зрачки расширились так, что зелени почти не осталось. — Мы не можем. Нас увидят. — Мне всё равно, — сказала она, и он понял, что она не врёт. Её руки спустились ниже, скользнули под его рубашку, коснулись горячей кожи живота, и он зашипел сквозь зубы, вжимая её в стену сильнее. Его ладонь легла на её бедро, скользнула выше, выше, под платье, и она закусила губу, чтобы не застонать. — Чёрт, — выдохнул он, утыкаясь лицом в её шею, вдыхая запах духов и моря. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. — Представляю, — ответила она, и он почувствовал, как её улыбка касается его виска. — Потому что ты делаешь то же самое со мной. Он отстранился — на секунду, только чтобы посмотреть на неё. Прижатая к стене, с растрёпанными волосами, с распахнутым воротом платья, с блестящими, влажными губами — она была нереальной. Плодом его самых постыдных фантазий, ставшим явью. — Нас поймают, — повторил он, но его руки не отпускали её. — Тогда давай сделаем так, чтобы не поймали, — сказала она. — Выйдем по одному. Я — первая. Ты — через пять минут. И встретимся после вечеринки. Он смотрел на неё, не веря своим ушам. — Ты серьёзно? — Я никогда не была серьёзнее, Улаш. Она поцеловала его ещё раз — быстро, жадно, напоследок, — выскользнула из его рук, поправила платье, волосы и вышла, даже не обернувшись. Остался только запах её духов в тесной комнате и стук собственного сердца, который, казалось, могли слышать во всём Трабзоне. Он прислонился спиной к стене, закрыл глаза и попытался ровно дышать. Пять минут. Он выдержал семь — чтобы наверняка. Вышел на террасу, закурил новую сигарету, но не чувствовал вкуса. Фестер что-то говорил — Улаш кивал, но слышал только собственные мысли, которые бились в черепе, как пойманные птицы. Что ты делаешь. Она замужем. Ты разрушишь всё. Но другая часть — более древняя, более животная — шептала: Неважно. Ничего не важно. Только она. --- Вечеринка закончилась ближе к трём. Люди расходились, обнимались, договаривались о завтрашних проводах. Кто-то плакал — от вина, от усталости, от того, что восемь месяцев закончились. Кто-то смеялся и обещал созвониться. Дениз искала его глазами. Внутри не было. На террасе — нет. Она вышла на улицу, в прохладную предрассветную темень, и сделала несколько шагов в сторону парковки, когда чья-то рука схватила её за запястье и резко потянула за угол здания. Она не вскрикнула. Потому что знала — только он может быть таким бесшумным, таким внезапным, таким невыносимым. Он прижал её к стене — во второй раз за ночь, — и его поцелуй был ещё более жадным, чем в туалете. Без нежности. Без предисловий. Чистое, голодное отчаяние. — Ты моя, — прорычал он ей в губы, и это прозвучало не как вопрос, а как факт. Как приговор. — Твоя, — согласилась она, теряя остатки разума. Он потянул её за собой — к своей машине, чёрному внедорожнику, стоящему в дальнем углу парковки. Открыл переднюю дверь, помог ей забраться — и через секунду они уже целовались, сплетаясь в тесном пространстве, пока он заводил двигатель. Они отъехали от ресторана, когда город спал. Улаш вёл одной рукой. Вторая лежала на её бедре — скользила вверх, под подол платья, сжимала горячую кожу, играла с кружевом белья. Она выгнулась на сиденье, вцепившись пальцами в его колено, и тихо, отчаянно стонала, когда его пальцы находили самое чувствительное место. — Не останавливайся, — прошептала она, запрокидывая голову. — Даже не думал, — ответил он, сворачивая к отелю. В зеркале заднего вида отражались только пустые улицы Трабзона и его собственные глаза — потемневшие, безумные, влюблённые. Они вошли в лобби отеля как два незнакомца. Дениз — чуть впереди, поправляя волосы, улыбаясь портье той самой дежурной улыбкой. Улаш — следом, с ключом в кармане, с каменным лицом, за которым бушевал ураган. Лифт. Как только двери закрылись, он прижал её к зеркальной стене, и они целовались так, будто это был последний раз в жизни. Её пальцы запутались в его волосах, тянули, сжимали. Его руки блуждали по её спине, талии, бёдрам, везде, до чего могли дотянуться. Двери открылись. Они вышли, и по коридору — впритык друг к другу, не разрывая поцелуя, натыкаясь на стены, смеясь сквозь дыхание. Его ключ-карта никак не хотела срабатывать. Улаш чертыхнулся, приложил её в третий раз — дверь щёлкнула и открылась. Он втолкнул её внутрь, захлопнул дверь, и на секунду они замерли в темноте, слыша только собственное дыхание и стук сердец, готовых выпрыгнуть из груди. — Последний шанс передумать, — сказал он хрипло. — Заткнись, — ответила она, расстёгивая его ремень. --- Номер отеля утопал в темноте — только свет из окна, бледный, лунный, падал на их силуэты. Вдалеке шумело море, но они не слышали ничего, кроме собственных стонов и шёпота. Он подхватил её на руки — легко, как пушинку, — и отнёс к кровати, опуская на прохладные простыни. Она потянула его за собой, и он навис над ней, опираясь на локти, разглядывая её лицо в призрачном свете. — Ты красивая, — сказал он, и это было так искренне, так невыносимо правдиво, что у неё защипало глаза. — Докажи, — прошептала она. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. И он доказывал. Долго. Медленно. Страстно. Она разорвала его рубашку — так, как хотела ещё в туалете. Пуговицы разлетелись по полу, и она провела ладонями по его груди, плечам, животу, изучая каждый сантиметр горячей, чуть влажной кожи. Он целовал её шею, ключицы, грудь, спускаясь всё ниже, и она извивалась под ним, вцепляясь ногтями в его спину. — Улаш... — его имя срывалось с её губ снова и снова, как заклинание. — Я знаю, — отвечал он, не поднимая головы. — Я тоже. А потом — когда тишину комнаты разорвал первый сдавленный стон — всё понеслось вскачь. Бёдра в такт, пальцы в волосах, губы на губах. Солёная кожа, мокрые простыни, хриплые «не останавливайся» и «боже, как хорошо». — Ты не представляешь, как долго я этого хотел, — выдохнул он, ускоряясь. — Представляю, — ответила она, ломаясь в его руках. — Потому что я тоже. Он прикусил её плечо — не больно, но достаточно, чтобы оставить след. Она вскрикнула — и разбилась на тысячу осколков, рассыпаясь под ним, как тот торт — сладко, влажно, необратимо. Он последовал за ней через несколько мгновений, утыкаясь лицом в её волосы, глухо стоня в ворох локонов. И они лежали так — сплетённые, мокрые, обессиленные — слушая, как бьются их сердца в унисон. --- — И что теперь? — спросила она тихо, когда его дыхание выровнялось. Он поцеловал её в макушку, крепче сжимая в объятиях. — Не знаю, — честно ответил он. — Но это было того стоит. Она подняла голову, посмотрела в его зелёные глаза — уже спокойные, уже не безумные, но такие же яркие. — Да, — сказала она. — Было. А за окном поднималось солнце над Трабзоном, море переливалось золотом, и первый сезон закончился — ровно для того, чтобы когда-нибудь начался второй. Не только на экране.