Череда ошибок

Глава 8. За две недели они сменили три убежища. Азриэль по-прежнему не доверял Эрису. Эрис по-прежнему говорил только то, что считал нужным. Но они уже работали без лишних объяснений. Если Эрис указывал на пустое место в старой схеме, Азриэль понимал, что проход здесь был стерт. Если тени Азриэля возвращались слишком быстро, Эрис не спорил. Он сворачивал с дороги раньше, чем Азриэль успевал сказать, что впереди может быть засада. На четырнадцатую ночь Эрис вернулся ближе к рассвету. Он вошёл без стука, с мокрым плащом на плечах, грязью на сапогах и свежим порезом на скуле. Выглядел усталым и злым, но в руке держал письмо. Азриэль поднялся от карты. — Что случилось? Эрис снял плащ и бросил его на спинку стула. — Один из людей Берона шёл к северному складу. При нём было письмо. — Он тебя видел? — Не настолько хорошо, чтобы быть уверенным. Азриэль посмотрел на порез у него на скуле. — Он успел тебя задеть. Эрис провёл пальцами по щеке, будто только сейчас вспомнил о крови. — Мелочь. Он слишком рано понял, что я не из его отряда. — И ты оставил его живым? — Пришлось. Если бы он пропал, Берон уже к вечеру понял бы, что письмо перехватили. Азриэль наконец взял конверт. — Что он видел? — Недостаточно, чтобы назвать имя. Достаточно, чтобы испугаться и несколько дней молчать. — Ты уверен? Эрис снял перчатки и бросил их рядом с плащом. — Нет. Но это лучшее, что можно было сделать без лишнего шума. Азриэль разломил печать. — Посмотрим, стоило ли оно того. Письмо было коротким. Несколько условных фраз, маршрут, упоминание Пепельного зала и старого источника. Ничего, чего они уже не знали. Но внизу, отдельно от основного текста, была строка, написанная другим почерком. Вода помнит путь, но не подчиняется огню. Азриэль прочитал её дважды. Когда он поднял глаза, Эрис уже не улыбался. Это было заметнее любого признания. За две недели Азриэль привык к его обычным лицам: насмешливому, холодному, усталому, раздражённому. Сейчас на нём не было ни одного из них. — Ты знаешь эту фразу, — сказал Азриэль. Эрис забрал письмо и посмотрел на строку. — Слышал. — Где? — Не помню. — Эрис. — Я правда не помню. Азриэль сделал шаг ближе к столу. — Тогда вспомни. Эрис поднял на него глаза. Взгляд был резким, но не таким уверенным, как обычно. — Я был ребёнком. Возможно, это сказала мать. Возможно, кто-то из старых жриц при дворе. Фраза всплыла в памяти только сейчас. — Берон знал её? — Да. — Почему ты так уверен? Эрис снова посмотрел на письмо. — Потому что однажды он услышал, как её повторили при дворе, и запретил произносить. После этого никто не говорил её вслух. — Почему? — Если бы я знал, я бы начал с этого. Азриэль молчал. Эрис раздражённо выдохнул. — Ты уже решил, что я скрываю что-то важное. — А разве нет? — Я скрываю многое. Это не значит, что каждая дыра в моей памяти — заговор против вашего Двора. — Берон запрещает фразу. Потом начинает искать старый источник под дворцом. Теперь эта же фраза появляется в письме его человека. Слишком удобное совпадение, чтобы ты просто не помнил. Эрис положил письмо на стол, но пальцы не убрал. — В доме Берона было запрещено слишком многое. Можно было не тем тоном ответить, не туда посмотреть, задать вопрос, который ему не понравился. Если бы я запоминал каждый запрет как будущую улику, мне бы не хватило головы. — Но этот ты запомнил. — Потому что он испугал меня тогда. Не потому, что я понял его смысл. Азриэль внимательно посмотрел на него. Почему-то это прозвучало честно. Именно поэтому он не поверил сразу. — Ты мог сказать раньше. — Что? Что у меня есть странное детское воспоминание без начала и конца? Ты бы записал его на карту рядом с патрулями? — Если оно связано с водой, источником и Бероном, да. Эрис усмехнулся, но в этом почти не было веселья. — Конечно. Двор Ночи умеет превращать чужие кошмары в полезные сведения. — Не говори так, будто твой двор лучше. — Я как раз говорю, что хуже. Просто не притворяюсь, будто это иначе. Азриэль обошёл стол. — Ты опять уходишь от вопроса. — Нет, я отвечаю. Тебе просто не нравится ответ. — Мне не нравится, что ты каждый раз решаешь сам, сколько правды дать. Эрис тоже поднялся. — А ты бы предпочёл всю? Сразу? Ты правда думаешь, что смог бы с ней что-то сделать? — А ты попробуй. — Нет. Слово прозвучало тихо, но твёрдо. Азриэль остановился напротив него. — Нет? — Нет, Азриэль. Я не стану выворачивать перед тобой всё, что знаю, помню и подозреваю, только потому, что ты смотришь на меня так, будто уже вынес приговор и теперь ждёшь удобной подписи под ним. — Ты хочешь доверия, но сам ничего не даёшь. — Я дал тебе документы, маршруты, имена и письмо, из-за которого теперь могу не вернуться во дворец живым. — И оставил себе главное. — А ты уже решил, что главное у меня есть. Комната стала слишком тесной. За окном дождь бил по крыше, в печи догорали угли. Свет был тусклый, неровный, и лицо Эриса каждый раз менялось, когда пламя поднималось и падало. Азриэль видел порез на его скуле, влажные пряди у виска, красноту на пальцах от холода. Видел всё это слишком ясно. — Ты не хочешь правды, — сказал Эрис. Азриэль медленно поднял глаза. — Осторожнее. — Ты хочешь, чтобы я оказался ровно тем, кем ты меня считаешь. Так проще. Тогда не нужно думать, почему я помогаю, почему рискую, почему Берон начал подозревать меня именно сейчас. — Ты помогаешь себе. — Да. И вам тоже. Эти вещи могут существовать одновременно. — Как всегда очень удобно для тебя. — Ты ненавидишь меня не только за Мор. Ты ненавидишь меня за то, что я не помещаюсь в ту историю, которую ты решил оставить себе. Азриэль оказался рядом раньше, чем успел решить двигаться. Он схватил Эриса за горло и прижал к стене. Движение было резким, почти бессмысленным, но в ту секунду перед ним стоял не человек из убежища, не источник сведений и не союзник на грани предательства. Перед ним снова был наследник Берона на границе Двора Осени, и всё, что Азриэль удерживал две недели, сорвалось разом. Пальцы Азриэля сжались сильнее, а глаза горели яростью. Тени поднялись от пола и поползли по стенам. Огонь в печи вспыхнул резче, будто ответил на них. Две недели недосыпа, споров, тихих вылазок, карт на столе и чужого дыхания в темноте собрались между ними в одном маленьком, опасном расстоянии. Эрис вдруг подался вперёд и поцеловал его. Поцелуй был резким, злым, почти как удар. Азриэль замер только на миг. Потом Эрис двинулся снова, с тем же упрямым вызовом, и что-то в Азриэле сорвалось. Он ответил. Рука всё ещё оставалась у горла Эриса, но пальцы уже не сжимали, а держали. Эрис притянул его ближе за плечо. Между ними вспыхнуло всё, что копилось эти две недели: ярость, недоверие, усталость, желание, слишком маленькие комнаты и слишком много ночей рядом. Азриэль почувствовал жар Эриса через одежду и ненавидел себя за то, что этого оказалось недостаточно. Именно это вернуло его в себя. Он отстранился первым. Эрис остался у стены. На его горле проступали следы пальцев, губы были чуть припухшими, дыхание сбилось. Но лицо он собрал почти сразу, как будто ничего особенного не произошло. — Это ошибка, — сказал Азриэль. Эрис выпрямился. — Разумеется. Азриэль отвернулся, взял письмо со стола, хотя не знал зачем, и ушёл в соседнюю комнату. Дверь за собой он закрыл тихо. Там было холоднее. Он опёрся руками о стол и несколько раз глубоко вдохнул. Проблема была не в том, что Эрис был мужчиной. Азриэль давно знал, что желание бывает разным. В его жизни были чужие постели, чужие правила, завязанные глаза, запертые двери и комнаты, где рядом оказывалось больше двух человек. Он знал, каково это — подчиняться, каково брать контроль себе и как тонко удовольствие иногда может сочетаться с болью. В юности, после нескольких лет мучительного ожидания рядом с Мор, он сорвался в это сильнее. Устал стоять рядом и всё равно оставаться невыбранным. Устал ловить её улыбки, случайные касания и потом неделями придавать им смысл. Тогда он начал исчезать там, где никто не спрашивал лишнего, соглашался на большее, чем обычно, и пытался сбросить с себя одиночество хотя бы на несколько часов. Не помогало. Утром всё равно оставалась Мор. Её имя. Её смех. Его привычка ждать, что однажды она посмотрит на него иначе. Так что дело было не в мужском теле рядом. Дело было в самом Эрисе. В имени, которое веками стояло рядом с болью Мор. В человеке, которого Азриэль хотел ненавидеть без сомнений. В вине, на которой держалась часть его собственной ярости. Эрис, чья вина была одним из камней, на которых Азриэль построил храм своей ярости. И если этот камень окажется не тем, чем казался, что тогда останется от всей этой ненависти? За стеной Эрис не двигался. Азриэль слышал только дождь по крыше и тихий треск углей в печи. Но поцелуй не исчезал. Он оставался на губах, на пальцах, в груди, где злость должна была быть простой и понятной. Теперь она такой не была.