На разных языках

Когда за Эммой и Йонасом закрылась дверь, в доме стало непривычно тихо. Слишком тихо. Ещё минуту назад кухня была наполнена голосами, смехом, звоном чашек и бесконечными подколами. Теперь остались только грязные кружки на столе и ощущение, что тебя только что разобрали по частям. Ян стоял посреди гостиной, глядя на опустевшие стулья так, словно они могли что-то объяснить. — Спокойной ночи, — сказала Лена, собирая тарелки. Движения у неё были чёткими, собранными — полная противоположность тому хаосу, что творился сейчас в его голове. — Угу. Она остановилась, задержала на нём взгляд. Слишком внимательный. Потом вдруг усмехнулась — мягко, почти сочувственно. — Только не начинай думать. — Поздно, — сказал Ян и закусил нижнюю губу. — Тогда удачи. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста, — бросила девушка, сгрузив стопку тарелок в раковину, и пошла в сторону лестницы на второй этаж. Предательница. Абсолютная. Ян постоял ещё немного. Тишина давила на уши, и он направился в свою комнату. Спать не хотелось. Вообще. Слова друзей крутились в голове, как заезженная пластинка. «Ты считаешь это своей обязанностью». «Ты боишься облажаться». «Ты четыре дня ходил вокруг визитки». Последнее раздражало особенно сильно. Потому что было правдой. Он открыл верхний ящик стола, покопался среди старых конспектов, пока пальцы не наткнулись на почти полупустую пачку сигарет — смятую, забытую. Несколько секунд он просто смотрел на неё, а затем сунул в карман куртки. Через пять минут Ян уже стоял на улице. Ночной воздух оказался холоднее, чем ожидалось, и обжёг горло. Фонари размывались в мокром асфальте жёлтыми кляксами. Город засыпал — медленно, неохотно, как старый пёс у камина. Ян закурил. Сделал первую затяжку. Вроде и давно бросил, но всё равно, когда сильно нервничал или хотел забыться, тянулся к пачке. Потом пошёл куда глаза глядят — без цели, без маршрута. Для него это было почти подвигом. Почти. Потому что Ленины слова никуда не делись. «Ты просто боишься облажаться». Неприятная мысль — слишком похожая на правду. Он прошёл несколько кварталов и уже собирался выбросить окурок, когда что-то заставило его поднять взгляд. В доме дальше по улице открылась дверь, выпустив на крыльцо двоих мужчин. Один показался знакомым. Слишком знакомым. Ян прищурился, вглядываясь в полутьму. Штоц. Увидеть профессора философии посреди обычной жилой улицы оказалось странно — словно тот должен был существовать исключительно на кафедре, среди книжных стеллажей, остывающих кружек и бесконечных вопросов без ответов. Второй мужчина был примерно того же возраста, что и Штоц. Они стояли на крыльце и разговаривали — вернее, прощались. Причём явно не в первый раз, потому что разговор то затихал, то начинался снова. Держались они свободно, улыбались легко, и в этой лёгкости чувствовалась многолетняя привычка друг к другу. — Ой всё, иди уже домой, — донёсся до Яна обрывок фразы. Голос у незнакомца был усталым, но тёплым. — Очень гостеприимно. — Мне завтра ребёнка в школу собирать. — Тогда тем более отпусти меня с чистой совестью. — Нет уж. Сначала ответь на вопрос. Штоц обречённо вздохнул — Ян узнал этот вздох, он слышал его на консультациях, когда кто-нибудь задавал особенно безнадёжный вопрос. — Опять? — Опять. — Ты удивительно настойчив. — Кто-то должен заниматься твоей личной жизнью. Ян чуть не подавился дымом, кашлянул, прикрыв рот рукой. — Господи. — Что? — Тебе скоро тридцать. — Мне двадцать девять. — Это ненадолго. Штоц тихо рассмеялся — так, как никогда не смеялся с кем-то в институте, по-домашнему, открыто. — И что дальше? — спросил Штоц и опёрся рукой о перила возле лестницы. — А дальше найди уже себе симпатичную девушку. Или парня. Или хоть кого-нибудь. — Как трогательно. — Я серьёзно. — А я нет. В этот момент дверь дома снова распахнулась, и на крыльцо пулей вылетел мальчишка лет пяти — взъерошенный, в пижаме с динозаврами, с горящими от восторга глазами. — Дядя Крис! Штоц мгновенно отвлёкся, развернулся к нему всем корпусом, и что-то в его лице неуловимо изменилось. — О, а вот и главный человек в этом доме. Мальчик подбежал, обхватил его за пояс худыми руками — крепко, как умеют только дети, вкладывая в объятие всего себя без остатка. — Ты обещал показать фокус! — Завтра покажу. — Сегодня! — Сегодня уже поздно. — Неправда! — Очень даже правда. Штоц присел на корточки так, что его глаза оказались на одном уровне с мальчишечьими, и взъерошил ему волосы — совершенно естественным, машинальным движением. Будто делал это сотни раз. Будто умел быть не только профессором. Друг закатил глаза, сложил руки на груди — сама картина отеческого неодобрения. — Видишь? Даже ребёнок переживает за тебя больше, чем ты сам. — Он переживает не за меня. — А за что? — За фокус. — Это ещё хуже. Все трое рассмеялись. Воздух на крыльце задрожал от этого смеха — тёплого, уютного, совсем не такого, какой бывает в университетских коридорах. И именно в этот момент Ян вдруг понял, что смотрит на происходящее уже несколько минут. Просто стоит посреди улицы, в темноте, с давно погасшей сигаретой в пальцах, и наблюдает. Это было странно. Очень странно. Потому что человек на крыльце совершенно не походил на того Штоца, которого он знал, — отстранённого, слегка саркастичного, вечно окружённого ореолом недосягаемого ума. Там, в жёлтом пятне света рядом с дверью, стоял кто-то другой — живой, тёплый, умеющий смеяться и взъерошивать детские волосы. Ян медленно выдохнул. И сам не заметил, как уголки его губ дрогнули в улыбке. — И всё-таки. В твоём университете что, совсем никого нет? — продолжил мужчина. — Ц, ребёнок, ну вот, видишь, как твой папа не унимается со своими каверзными вопросами, — сказал Кристиан, обращаясь к мальчику. Тот только рассмеялся и убежал обратно в дом. — И? — мужчина не планировал отступать от темы. — Я преподаю философию. — Это не ответ. — Это исчерпывающий ответ. — Не верю. — Тогда ничем не могу помочь. — Кристиан. — Что? — Неужели нет никого, кто был бы достоин познать все грани человеческого бытия и небытия? Штоц закрыл глаза. — За такие формулировки тебя должны были лишить права разговаривать. — Но смешно же. — Немного. Друг победно ухмыльнулся. После чего всё-таки хлопнул его по плечу. — Ладно. Хорошей дороги до дома. Только будь осторожнее, а то я знаю тебя, — сказал он и ушёл в дом, закрыв за собой дверь. Штоц спустился с крыльца, поправляя на ходу шарф и пальто, и двинулся к концу улицы. Проходя мимо фонаря, Ян сам не понял, как-то машинально окликнул его. — Профессор! Тот обернулся, и на его лице мелькнуло искреннее удивление. — Ян? — Добрый вечер, — сказал парень. Тут ему стало в какой-то степени стыдно, и он не мог просто найти причину, зачем окликнул преподавателя, зачем наблюдал за его разговором, зачем идёт вслед за ним. — Не ожидал встретить вас здесь. — Аналогично. Штоц бросил взгляд на потухшую сигарету в его руке, потом на пустую улицу, потом снова на него. — Бессонница? — Можно и так сказать. — Понимаю. После этого повисла неловкая пауза. Та самая, которая обычно возникает между людьми, не имеющими ни одной причины стоять посреди улицы почти в полночь. Ян мысленно проклял себя. «Надо было просто сказать „добрый вечер“ и уйти. Для чего он вообще окликнул его?» Теперь они оба стояли под фонарём, словно ждали продолжения разговора, которого не существовало. — Вы здесь живёте? — наконец спросил Ян первое, что пришло в голову. Штоц посмотрел на него, затем на дом за своей спиной и снова обернулся на парня. — Нет. — А. — Я был в гостях. — Понятно. Снова тишина. Ян кивнул сам себе, будто получил исчерпывающий ответ, и уже собирался попрощаться, когда вдруг спросил: — У друга? — Было бы странно ходить в гости к врагам. Ян невольно хмыкнул. Штоц заметил это и едва заметно улыбнулся. Опасно. Очень опасно. Потому что, когда профессор улыбался таким образом, обычно через несколько минут начинались неудобные вопросы. Поэтому Ян решил опередить события. — Не думал, что у вас есть друзья. Сказав это вслух, он тут же понял, насколько ужасно прозвучала фраза. Штоц медленно поднял брови. — Спасибо, Ян. — Я не это имел в виду. — Очень на это надеюсь. — Просто… Он замялся. Как объяснить человеку, что до сегодняшнего вечера тот существовал в его голове исключительно как преподаватель философии? Как функция. Как нечто, материализующееся на кафедре вместе с кружкой чая и очередным неудобным вопросом. Штоц неожиданно пришёл ему на помощь. — Вы думали, что я живу в кабинете? — Немного. — Был такой план. — Серьёзно? — Нет. — Жаль. — Мне тоже иногда. Несколько секунд они молчали. Потом Штоц поправил ремень сумки на плече и кивнул куда-то вперёд. — Вам в эту сторону? Ян посмотрел на улицу. Вообще-то нет. Но почему-то ответил: — Примерно. — Тогда пойдёмте. И они пошли, медленно и не торопясь. Ночной город вокруг почти опустел. Лишь изредка мимо проезжали машины, отражаясь светом фар в мокром асфальте. Некоторое время никто не говорил. Ян даже начал надеяться, что разговор на этом закончится. Потом Штоц кивнул на сигарету. — Вы же бросали. Ян поморщился. — Откуда вы знаете? — По тому, как вы её держите. — И как же? — Как человек, который оправдывается перед самим собой. — Это звучит как диагноз. — Нет. Просто наблюдение. Ян недовольно фыркнул, сигарета давным-давно дотлела до фильтра, и в пальцах оставался лишь окурок. Он бросил его в урну и засунул руки в карманы куртки. Снова повисло молчание. Но теперь уже другое. Не неловкое. Тяжёлое. Словно внутри него всё ещё продолжался тот разговор на кухне. Штоц, кажется, это почувствовал. Потому что ничего не спрашивал. И почему-то именно это оказалось хуже всего. Ян выдержал минуту. Потом две. А потом неожиданно для самого себя произнёс: — Они сказали, что у меня проблемы с контролем. Штоц повернул голову к парню и спросил: — Кто? — Все, — обречённо выдохнул парень. — Это серьёзное количество людей. — Да. — И что именно они сказали? Ян раздражённо выдохнул. — Что я всё контролирую. — А вы не контролируете? — Контролирую. — Тогда в чём проблема? — Не знаю. — Хорошее начало. — Не издевайтесь. — Даже не думал. Они свернули в небольшую аллею. Деревья тихо шумели над головой. Где-то впереди стояла пустая лавочка. Ян посмотрел на неё. Потом устало провёл рукой по лицу и плюхнулся на неё. — Чёрт. — Что такое? — Я вообще не собирался об этом говорить. — Верю. — Серьёзно. — Ещё больше верю. Ян тяжело вздохнул. Штоц сел рядом, оставив между ними приличное расстояние. Не слишком близко. Не слишком далеко. И ничего не сказал. Ни одного вопроса. Ни одного комментария. Просто ждал. И именно поэтому Ян заговорил снова. — Лена сказала, что я не боюсь потерять контроль. — А вы считаете? — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Штоц ничего не сказал. Именно это раздражало больше всего. Он никогда не спорил сразу. Просто ждал. И Ян неожиданно для самого себя продолжил: — Просто если я чего-то не сделаю, это может не сделать никто другой. — Например? — Не знаю. — Хороший пример. — Вы специально? — Конечно. Ян закатил глаза. Штоц улыбнулся и сказал: — Тогда иначе. Что случится, если вы перестанете всё контролировать? — Начнётся бардак. — И? — Что значит «и»? — с неким надломом в голосе спросил Ян. Почему-то он думал, что сейчас начнётся точно такой же психологический разбор его действий, как и дома на кухне. Парень нервно сглотнул и зарылся носом в воротник куртки. — Бардак случается каждый день. Мир пока держится, — всё таким же спокойным тоном ответил Штоц, смотря на парня. Парень усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Очень смешно. Вы предлагаете мне просто наплевать на всё? — Я не шучу, — тихо, но очень твёрдо сказал Штоц. Он смотрел прямо в глаза Яну, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни вызова. В нём было только спокойствие человека, который давно понял то, что он пока понять не мог. — Если вы считаете, что должны держать всё в своих руках, значит не верите, что остальные справятся, — всё так же тихо продолжает профессор. — Это неправда. — Правда? — Да. — Тогда почему вы никогда не просите помощи? Ян уже открывает рот. И не отвечает. Потому что ответа нет. Штоц не давит, не спорит, даже не смотрит в сторону парня, ожидая ответа. Просто ждёт. И именно это оказывается хуже всего. Ян резко отвернулся, и почему-то стало трудно смотреть на преподавателя. В горле образовался неприятный ком, который нельзя было сглотнуть. Совершенно не к месту. Совершенно не вовремя. Будто организм внезапно решил устроить забастовку. — Ян? — в этом обращении слышалось явное беспокойство Штоца за своего студента. — Всё нормально, — голос прозвучал хрипло. Совсем не нормально. Он сжал пальцы сильнее, уставившись куда-то в темноту за фонарями. Только не сейчас. Только не при нём. Несколько секунд никто ничего не говорил. Город жил своей жизнью. Где-то вдали проехала машина. Ветер качнул ветви деревьев над аллеей. Кто-то засмеялся за углом соседнего дома. Штоц не задавал новых вопросов. Не пытался продолжить разговор. Не говорил, что всё понимает. И почему-то именно это оказалось самым невыносимым. — Знаете, что самое отвратительное? — неожиданно произнёс Ян. Слова сорвались раньше, чем он успел их остановить. Штоц повернул голову. — Что? Ян усмехнулся. Глухо. Без веселья. — То, что вы правы. Признание далось тяжело. Почти физически. Будто пришлось вытаскивать его из себя руками. — Не во всём, — спокойно ответил Штоц. — Во многом. Профессор ничего не сказал. Ян провёл ладонью по лицу. Усталость навалилась внезапно, такая тяжёлая, обволакивающая, накопившаяся за месяцы, а может быть, за годы. — Я просто не понимаю, как иначе. Штоц посмотрел на него внимательнее. — Как иначе что? — Не тащить всё самому. Ответ прозвучал почти сердито. Словно Ян злился на сам факт его существования. — Если что-то идёт не так, я должен это исправить. — Почему? — Потому что… Он замолчал. Потому что дальше начиналась территория, о которой он никогда не думал вслух. — Потому что, если не я, то кто? Фраза прозвучала тихо. Почти шёпотом. Штоц отвёл взгляд куда-то вперёд. На дорожку, уходящую между деревьями. И только потом ответил: — Иногда другие люди. Ян коротко рассмеялся. Невесело. — Очень оптимистично. — Нет. — Нет? — Просто у вас плохая привычка. — Какая? — Решать за них заранее. Ян нахмурился. Штоц продолжил всё тем же спокойным голосом: — Вы заранее решаете, что никто не поможет. Что никто не поймёт. Что никто не справится. А потом берёте всё на себя. — Это не так. — Возможно. — Возможно? — Возможно, я ошибаюсь. Ян повернул голову. Штоц слегка улыбнулся. — Видите? Мир не рухнул. Несколько секунд Ян просто смотрел на него. А потом неожиданно фыркнул. Совсем тихо. И впервые за весь вечер почувствовал, что ком в горле понемногу отпускает. Не исчезает. Просто становится немного меньше. Ян посмотрел куда-то вперёд на пустую дорожку, на мокрый асфальт, на жёлтые круги фонарей, на что угодно, лишь бы не на человека рядом. Потому что неожиданно стало стыдно. Не за слёзы. Даже не за разговор. За то, насколько очевидными оказались вещи, которые он не замечал годами. Или не хотел замечать. — Знаете, что бесит больше всего? — вдруг спросил парень. — Что? — Что Лена скажет: «Я же говорила». Штоц тихо рассмеялся. — Судя по описанию вашей сестры, обязательно скажет. — Сто процентов. — И будет наслаждаться моментом. — О да. Ян прикрыл глаза и выдал: — Она невозможна. — Мне кажется, она вас очень любит. Ответ пришёл слишком быстро: — Я знаю. И только потом Ян понял, что сказал это вслух. Штоц ничего не ответил. Только кивнул. Будто этого было достаточно. Они ещё немного посидели на лавочке. Говорили о какой-то ерунде, как погода, город, что кофе возле университета отвратительный. О том, что философы слишком много говорят. Последнее Штоц оспаривал особенно активно. Потом они поднялись. На часах было уже далеко за полночь. — Вам домой в другую сторону? — спросил профессор. — Да. — Если мир всё-таки рухнет, можете написать. — Это приглашение? — Нет. Это научный интерес. Тогда спокойной ночи, Ян. — Спокойной ночи. Он сделал несколько шагов, а затем обернулся. Штоц уже уходил по аллее твёрдой походкой, не оглядываясь. И впервые за весь вечер Ян поймал себя на том, что не думает ни о контроле, ни о провалах, ни о том, что должен сделать завтра. В голове наконец стало тихо. И почему-то впервые за долгое время ему не хотелось немедленно заполнить эту тишину чем-нибудь ещё.