Личный император-Варвара

Часть первая. Час Дракона. Новый день Кедамоно открыл глаза за мгновение до того, как за стеной чихнул евнух. Он сидел на циновке — спина прямая, руки на коленях, меч справа, на расстоянии вытянутой руки. В комнате было серо — солнце ещё не взошло, только первые бледные лучи тронули рисовую бумагу окна, окрасив её в молочно-белый цвет. Он не спал. Он никогда не спал по-настоящему. За перегородкой император дышал ровно — ещё спал. Кедамоно слушал его дыхание уже третью ночь подряд. Третью ночь в Запретном городе. Третью ночь в клетке из шёлка и камня. Он поднялся. Бесшумно — шиноби не топают. Поправил кимоно — тёмно-синее, с белой цаплей на спине, вчера Чуньхуа зашила на нём дыру и вывела пятна крови. Не всю — кровь въелась в ткань, оставив бледно-коричневые разводы на вороте. Меч — на поясе. Волосы — чёрные, до плеч, спутанные после ночи, — он убрал со лба, но не стал собирать в китайский пучок. Никогда не станет. Он вышел в коридор. Дворец просыпался. В дальнем конце коридора две служанки в серых ханьфу мыли полы — мокрые тряпки, деревянные вёдра, запах мыльной воды и сырости. Увидев варвара, они замерли. Одна прижала тряпку к груди, словно это могло защитить её. Другая попятилась, наступила в ведро, опрокинула его — вода разлилась по камням. — Ohayou gozaimasu, — сказал Кедамоно с полуулыбкой. («Доброе утро».) Служанки не ответили. Они не понимали его языка. Они понимали только страх. Он прошёл мимо, не ускоряя шага. Его босые ступпи ступали по мокрому камню бесшумно. Служанки смотрели ему вслед, пока он не свернул за угол. Чуньхуа ждала его у чана с горячей водой. Она стояла с медным тазом в руках — маленькая, веснушчатая, в сером халате, подвязанном верёвкой. Волосы собраны в тугой пучок, из которого выбились непослушные пряди. Ей было лет шестнадцать — может, семнадцать. Кедамоно не спрашивал. — Ты сегодня рано, — сказала она. — Я всегда рано, — ответил Кедамоно. — Я не сплю. — Ты совсем не спишь? — Сплю. Сидя. Чуньхуа покачала головой, но не стала спорить. Она уже привыкла к странностям варвара. За три дня она привыкла к его полуулыбке, к его острым зубам, к его странным словам на непонятном языке. Она перестала бояться. Или почти перестала. — Держи, — сказала она, протягивая таз. — Вода горячая. Твоя очередь приносить императору. — Arigatou, — сказал Кедамоно, забирая таз. («Спасибо».) — Что это значит? — Спасибо. — А вчера ты говорил «gochisou sama deshita». Это тоже спасибо? — Это «было вкусно». После еды. Чуньхуа кивнула, словно запоминая. — А «ohayou gozaimasu»? — Доброе утро. — А «oyasumi nasai»? — Спокойной ночи. Кедамоно посмотрел на неё. — Ты запоминаешь? — А вдруг пригодится, — сказала Чуньхуа. — Вдруг я когда-нибудь поеду в твою страну. — Ты не поедешь в мою страну, — сказал Кедамоно. — Она далеко. И там война. — Везде война, — сказала Чуньхуа. — Здесь тоже. Она развернулась и ушла по коридору, оставив Кедамоно у чана. Он постоял секунду, глядя ей вслед. Потом наполнил таз горячей водой и понёс императору. --- Часть вторая. Утро. Вода и чай Император уже проснулся. Он сидел на постели, свесив босые ноги, и смотрел в окно. Волосы — чёрные, длинные — падали на плечи, на грудь, на спину. Левая рука, всё ещё перевязанная белым шёлком, лежала на колене. Лицо было бледным, но спокойным. — Ты принёс воду? — спросил он, не оборачиваясь. — Hai, господин, — сказал Кедамоно. («Да».) Он поставил таз на столик, опустился на колено — не поклон, просто так было удобнее достать до края. Намочил полотенце, отжал, протянул императору. Юэ Лин взял полотенце, провёл по лицу. Потом по шее. По рукам. — Сегодня приезжает посол из северных провинций, — сказал он. — Ты будешь стоять у трона. Молчать. Не скалиться. — А если он скажет что-то, что потребует ответа? — Ты слуга. Твоё дело — молчать. — Хорошо, господин. Император бросил полотенце в таз. — Чай. Кедамоно взял чайник — фарфоровый, белый, с росписью в виде цветущей сливы, — налил в пиалу. Понюхал. Заварка была свежей — пахло жасмином и чем-то сладким. Он сделал маленький глоток, пробуя. — Яда нет, — сказал он. — Ты уже не пробуешь, — сказал император. — Ты пьёшь. — Я пробую, господин. Просто я пью, когда пробую. Император усмехнулся — коротко, без тепла, но без злости. За три дня он усмехнулся так уже несколько раз. Кедамоно считал. Четыре раза. Он протянул пиалу императору. Юэ Лин взял, отпил. Поставил обратно. — Хорошо, — сказал он. — Сегодня лучше. — Ваш евнух Ли, должно быть, испугался, — сказал Кедамоно с полуулыбкой. — Вчера я смотрел на него слишком долго. Он побледнел. — Ты пугаешь моих слуг. — Я не пытаюсь, господин. Это получается само собой. Император посмотрел на него. На полуулыбку. На острые зубы, которые виднелись, когда Кедамоно говорил. На меч, который никогда не снимал с пояса. — Иди, — сказал он. — Приготовься. Через час посол. — Hai, господин. Кедамоно вышел. --- Часть третья. Полдень. Слуги и слухи После утреннего приёма у Кедамоно было свободное время. Он не знал, что с ним делать. В Японии, в его прошлой жизни, свободного времени не было — тренировки, патрули, засады, бой. Здесь, во дворце, он должен был просто ждать. Ждать, пока император позовёт. Ждать, пока кто-то попытается убить императора. Ждать, пока его самого убьют или не убьют. Он вышел во внутренний двор — маленький, вымощенный серым камнем, с чахлым деревцем в центре. Деревце было карликовой сосной, подстриженной так, чтобы походить на дракона. Кедамоно не нравилась эта сосна. Она была ненастоящей. Как всё в этом дворце. На скамейке у стены сидели трое слуг — двое мужчин и женщина. Они ели рис из глиняных мисок, палочками, быстро и жадно, поглядывая по сторонам. Увидев Кедамоно, они замерли. Кедамоно не подошёл к ним. Он сел на каменный пол у противоположной стены — скрестив ноги, выпрямив спину. Положил меч рядом. Достал из-за пояса рисовый колобок — остатки завтрака, которые Чуньхуа сунула ему в рукав перед уходом, — и начал есть. Пальцами. Слуги смотрели на него. Шептались. — Он ест как зверь, — прошептал один — молодой парень с длинным лицом и испуганными глазами. — Тише, он услышит, — сказала женщина — толстая, с красными руками. — Он не понимает по-нашему, — сказал второй мужчина, постарше, с сединой в волосах. — Он же варвар. Кедамоно понимал. Он понимал всё. Но он продолжал есть — медленно, аккуратно, делая вид, что не слышит. — Говорят, он прокусил стражнику плечо, — прошептал молодой. — Зубами. — Говорят, он отбросил пятерых, как щенков. — Говорят, император разрешил ему не кланяться. — И меч носить. — И спать в императорской спальне. — Это ложь, — сказала женщина. — Никто не спит в императорской спальне, кроме евнухов. — А он спит. Я сам видел. Его комната — за перегородкой. Кедамоно доел колобок, вытер пальцы о подол кимоно и поднял глаза. Слуги замолчали. Он не сказал ничего. Только улыбнулся — полуулыбкой, спокойной, чуть загадочной. И показал зубы. На секунду. Не в угрозу — просто так. Молодой слуга выронил миску. Рис рассыпался по камням. Кедамоно встал, подошёл к ним — медленно, не скрывая шагов — и опустился на корточки рядом с рассыпанным рисом. Собрал зёрна пальцами, сложил в горсть, положил обратно в миску. — Muda ni shinaide kudasai, — сказал он. («Не тратьте еду».) Потом перевёл, видя непонимание: — Еда — это жизнь. Не разбрасывайте жизнь по камням. Слуги смотрели на него, раскрыв рты. Кедамоно поднялся и ушёл. Через час весь дворец знал, что варвар говорит на странном языке и собирает рис с земли, как нищий. Но никто больше не смеялся над ним. Или боялись. Или уважали. Кедамоно не разбирал. --- Часть четвёртая. Вечер. Чуньхуа и первая дружба Чуньхуа нашла его у западных ворот. Он стоял у стены, глядя на солнце, которое садилось за крышами дворца. Небо горело — оранжевое, розовое, кроваво-красное. Тени становились длинными, как пальцы мертвецов. — Ты чего здесь? — спросила она, подходя. — Император тебя ищет. — Император всегда знает, где я, — сказал Кедамоно, не оборачиваясь. — Он сказал, что я должен быть рядом. Я рядом. — Рядом — это у его двери. А не у западных ворот. — Западные ворота — это тоже рядом. Просто дальше. Чуньхуа вздохнула. — Ты невозможен. «Sou desu ne», — сказал Кедамоно. («Наверное».) Она подошла ближе, встала рядом. Маленькая, почти ему по пояс. Ветер трепал её выбившиеся пряди. — Сегодня слухи по дворцу ходят, — сказала она. — Про тебя. — Какие? — Что ты собираешь рис с земли. Что ты говоришь с привидениями на своём языке. Что ты спишь с открытыми глазами. Что император боится тебя. — Император не боится меня, — сказал Кедамоно. — Император ничего не боится. — Он боится темноты, — тихо сказала Чуньхуа. — Я знаю. Я приношу ему чай по ночам. Он всегда спит с лампой. Кедамоно повернулся к ней. — Ты не должна этого говорить. Мне. Никому. — А я говорю, — сказала Чуньхуа. — Потому что ты не расскажешь. Ты же не сплетничаешь с евнухами. Кедамоно смотрел на неё долго. Потом улыбнулся — не полуулыбкой, а чем-то большим. Почти настоящей улыбкой. — Ты смелая, Чуньхуа. — Глупая, — поправила она. — Смелые долго не живут. Глупые — тем более. Но мне всё равно. Они стояли у западных ворот, глядя на закат. — Расскажи о своей стране, — попросила Чуньхуа. — Зачем? — Хочу представить. Хочу понять, откуда ты взялся. Кедамоно помолчал. — Там горы, — сказал он. — Высокие, острые, покрытые лесом. Там море — солёное, холодное, с белыми барашками волн. Там весной цветёт сакура — розовые облака на ветках. И пахнет. Пахнет так, что кружится голова. — А люди? — Люди воюют. — Его голос стал тише. — Кланы режут друг друга за землю, за воду, за обиды старых дедов. Война никогда не кончается. Она просто затихает на время. А потом снова. — Как здесь, — сказала Чуньхуа. — Как везде. Они замолчали. — Пойдём, — сказала Чуньхуа. — Император ждёт. — Hai, — сказал Кедамоно. Они пошли по длинному тёмному коридору — служанка и варвар. Чуньхуа шла впереди, Кедамоно — на шаг позади. — Сегодня я научу тебя новому слову, — сказал он. — Какому? — Tomodachi. — Что это значит? — Друг. Чуньхуа покраснела. — Мы друзья? — спросила она. — Я не знаю, — сказал Кедамоно. — Но ты — первая, кто спросил меня о моей стране. И не назвал меня зверем. Чуньхуа не ответила. Только ускорила шаг. Кедамоно не стал её догонять. Он шёл позади, касаясь кончиками пальцев стены — там, где начиналась темнота, в которой он почти ничего не видел. Чуньхуа была его светом. Маленьким, но ярким. --- Часть пятая. Ночь. Разговор у стены Император не спал. Он сидел на постели, обложенный подушками, с докладом в руках — стопка бумаги, исписанная мелким каллиграфическим почерком. Свеча горела на столике, отбрасывая жёлтый свет на его лицо. Левая рука, перевязанная, лежала на одеяле. Кедамоно вошёл без стука — он никогда не стучал. Замер у стены, скрестил руки на груди, замер. — Ты был у западных ворот, — сказал император, не поднимая глаз. — Hai, господин. — С Чуньхуа. — Hai. — О чём вы говорили? — О моей стране. О войне. О сакуре. Император поднял глаза. — О сакуре? — Это цветы, господин. Розовые. Весной они падают на землю, как снег. — Красиво, — сказал император. — У нас тоже есть цветы. Пионы. Хризантемы. — Я видел, господин. Император отложил доклад. — Садись, — сказал он, указывая на циновку у своей постели. — Не у стены. Здесь. Кедамоно подошёл, сел — скрестив ноги, по-японски. Меч положил рядом. Император смотрел на него. — Ты странный, — сказал он. — Вы уже говорили это, господин. — Повторю. Они сидели в тишине. Свеча потрескивала. Где-то за стеной шуршала мышь. — Господин, — сказал Кедамоно. — Можно спросить? — Спрашивай. — Почему вы держите меня рядом? Я варвар. Я не кланяюсь. Я не ношу вашу одежду. Я пугаю ваших слуг. Я ем пальцами на полу. Почему вы не казнили меня в первый же день? Император долго молчал. — Потому что ты не боишься, — сказал он наконец. — Все вокруг боятся. Евнухи боятся, что я их казню. Наложницы боятся, что я их выгоню. Генералы боятся, что я отберу у них войска. Придворные боятся, что я замечу их ложь. А ты не боишься. — Я боюсь, господин, — сказал Кедамоно. — Но не вас. — А чего? — Того, что не успею. Не успею защитить вас. Не успею закрыть своим телом. Не успею умереть первым. Император смотрел на него долго. — Ты готов умереть за меня? — спросил он. — Это не вопрос готовности, господин, — сказал Кедамоно. — Это вопрос необходимости. Если вы умрёте — меня убьют на следующий день. Принц Юн. Или генерал Фэн. Или даже Чуньхуа, если ей прикажут. Ваша смерть — это моя смерть. Только чуть позже. Поэтому защищать вас — это защищать себя. — Эгоистично, — сказал император. — Честно, — ответил Кедамоно. — Вы хотели правду. Вот она. Император усмехнулся. — Ты говоришь правду, даже когда она неприятна. — Особенно когда она неприятна, господин. Они помолчали. — Ложись, — сказал император. — Я приказываю. — Я сплю сидя, господин. — Сегодня ты будешь лежать. Рядом. На случай, если кто-то придёт. Кедамоно моргнул. — Рядом, господин? — На полу. У моей постели. — Император отвернулся, натягивая одеяло. — Чтобы ты мог защитить меня, не вставая. Кедамоно помедлил секунду. Потом лёг. На спину. Рука на мече. Глаза открыты. — Oyasumi nasai, goshujin-sama, — сказал он. («Спокойной ночи, господин».) — Не говори на своём языке, — сказал император. — Я не понимаю. — Я сказал «спокойной ночи», господин. — Хорошо, — сказал император. — Спокойной ночи, варвар. Он закрыл глаза. Кедамоно лежал на полу, глядя в потолок. Слышал, как бьётся сердце императора — спокойно, ровно, как у ребёнка. Как за стеной шуршат мыши. Как где-то далеко кричит ночная птица. «Koko wa watashi no ibasho ka?» — подумал он. («Это моё место?») Ответа не было. Но полуулыбка вернулась на его лицо — спокойная, чуть печальная. И он закрыл глаза. --- Конец пятой главы.