Тёмная нега Ангбанда

Серый рассвет тяжело поднимался над лагерем у озера Митрим, смешиваясь с едким дымом угасающих костров. В шатре царило удушливое молчание, прерываемое лишь сухим треском нагарной свечи. Братья сидели неподвижно, словно каменные изваяния, уставившись в одну точку, где на земляном полу валялся измятый кусок темной кожи с оттиском ржавой печати. Курьер, доставивший это известие, все еще стоял у входа, тяжело дыша и не смея поднять глаз на сыновей Верховного Нолдорана. Амрод нервно крутил в руках рукоять кинжала, пока Маглор, перехватив его запястье, тихо не качнул головой. Куруфин сидел в тени, его лицо казалось бледной маской, а пальцы судорожно сжимали края деревянного стола. Вся их недавняя гордость, весь пыл безумной погони за врагом растаяли в ту туманную ночь, когда огненные бичи утащили истерзанное тело их отца во тьму Севера, а следом исчез и Майтимо, поверивший лживым посулам о перемирии. Вестник переступил с ноги на ногу, и этот тихий звук заставил всех вздрогнуть. Он откашлялся, сипя от долгого бега по каменистым пустошам, и заговорил, стараясь, чтобы его голос не дрожал перед лицом погруженных в скорбь и ярость владык. — Владыка Ангбанда велел передать это слово в слово, — прошептал он, и каждое слово паслось в тишине шатра тяжелыми каплями яда. — Он клянется именем Эру, Пустотой и собственной силой до последней капли. Если тот сын Феанаро, который беловолосый, сдастся сам, то ни его, ни его брата Майтимо не будут пытать. Маглор медленно поднял голову, его взгляд обратился к дальнему углу шатра, где в полумраке сидел Келегорм, чьи светлые волосы серебрились даже в этом тусклом свете. — А если нет? — хрипло спросил Карантир, подаваясь вперед, и его лицо потемнело от прилившей крови. — Если не сдастся, — вестник сглотнул, опустив голову еще ниже, — получите своего брата по кусочкам. По кусочку в неделю. В шатре сделалось так тихо, что стало слышно, как снаружи бьется о ткань порывистый северный ветер, несущий запах пепла и далекого железа. Келегорм не пошевелился, лишь его ладонь, лежавшая на колене, медленно сжалась в кулак, так что побелели суставы. Он смотрел на братьев, и в его серых глазах отражался холод далеких вершин, которые они с таким трудом преодолели, чтобы оказаться здесь, в этой западне. Маглор поднялся, его длинный плащ беззвучно скользнул по траве. Он подошел к вестнику, всматриваясь в его изнуренное лицо, ища в нем хоть тень сомнения или надежды, но нашел лишь мертвенный страх, оставленный слугами Врага. — Ты видел Майтимо? — тихо спросил старший из оставшихся братьев, и в его голосе проступила та зловещая глубина, которая позже зазвучит в его скорбных песнях. — Он жив? — Я видел лишь всадника в черном, который выбросил этот свиток к нашим передовым заставам, — ответил вестник, качая головой. — Он смеялся и сказал, что отсчет времени уже начался, и первая неделя истекает с заходом солнца за горы. Курофин резко встал, его стул с грохотом повалился навзничь, но никто даже не повернулся на этот шум. — Это ловушка, — выплюнул он, переводя яростный взгляд с одного брата на другого. — Он хочет забрать нас поодиночке. Сначала отец, потом Майтимо, теперь Тьелкормо. Если мы поддадимся, у Тангородрима не останется вождей, способных держать меч. Клятва Моргота стоит меньше, чем грязь под его ногтями. — Но там Майтимо, — глухо отозвался Амрас, впервые подав голос. — Наш старший брат. Ты предлагаешь сидеть и ждать, пока нам пришлют его руку? Келегорм наконец поднялся со своего места, и все разговоры мгновенно смолкли. Его светлые волосы поймали случайный луч солнца, пробившийся сквозь прореху в навесе шатра. Он подошел к столу, посмотрел на измятую кожу послания, а затем перевел взгляд на Маглора. Маглор горько усмехнулся, покачав головой, и прижал ладонь к груди, словно пытался унять невидимую рану. — Ты забываешь, с кем мы имеем дело, Куруфин, — тихо, но отчетливо произнес он, и его голос разнесся по шатру, заставив притихнуть даже Карантира. — Это не просто темный владыка или капризный король людского племени. Это Тот, Кто Искажал Мир. Он знает силу слов лучше каждого из нас. Ну, такими клятвами не бросаются, если Враг нарушит — ему же хуже. Курофин нахмурился, его тонкие губы сжались в бледную нить, а в глазах блеснуло холодное упрямство, унаследованное от отца. — Ты веришь, что Исказитель убоится Пустоты? — с презрением спросил он, скрестив руки на груди. — Он сам породил тьму в Арде. Ему ли страшиться имени Единого? — Он не страшится, — подал голос Келегорм, делая шаг вперед, и его серебристые волосы качнулись на плечах. — Но он связан законами этого мира, как и все мы. Клятва, произнесенная с призывом Единого и собственной силы до последней капли — это оковы. Если он переступит через нее, его собственная мощь обратится против него самого, сожрет его изнутри. Он слишком дорожит своей короной и своими железными чертогами, чтобы так рисковать ради жизни одного из нас. Карантир тяжело вздохнул, опустив кулак на край стола, отчего жалобно звякнули кубки. — Значит, ты веришь этой твари, Тьелкормо? — буркнул он, исподлобья глядя на брата. — Ты готов пойти туда, доверившись слову того, кто пролил кровь нашего деда в Форменосе? Келегорм посмотрел на свои ладони, затем поднял прямой, ясный взгляд на Маглора. — Я верю не ему, — спокойно ответил беловолосый брат. — Я верю в силу Имени, которое он призвал. И я знаю, что если я не пойду, Майтимо умрет в таких муках, какие нам и не снились. Каждую неделю мы будем получать часть его плоти, и этот позор выжжет наши сердца изнутри быстрее, чем любое пламя Ангбанда. Что скажешь, Канафинвэ? Ты теперь старший среди нас. Твое слово — закон для лагеря. Маглор молчал, всматриваясь в бледное лицо брата. Снаружи, за тонкими стенами шатра, послышался приглушенный ропот эльдар — слухи о страшном послании уже начали расползаться среди воинов, уставших от долгого похода и недавней битвы под звездами. Сборы были недолгими и тихими, словно в лагере хоронили покойника, а не провожали живого вождя. Келегорм отказался от парадных доспехов, выкованных еще в Валиноре, оставив лишь простую кольчугу серой стали под дорожным плащом цвета увядшей травы. Он не взял с собой ни меча, ни любимого копья, только широкий охотничий нож в простых кожаных ножнах на поясе — скорее по привычке, чем ради защиты. Оружие все равно отобрали бы у первых же застав Врага. Маглор провожал его до самой границы лагеря, где каменистая тропа уходила на север, теряясь в серых завихрениях пыли и ядовитого тумана, выползающего из-за Железных гор. Остальные братья остались у шатров; Куруфин так и не вышел проститься, запершись в своей кузне, откуда доносился лишь тяжелый, мерный стук молота, похожий на удары сердца обреченного. — Ты еще можешь повернуть назад, Тьелкормо, — тихо сказал Маглор, останавливаясь у поваленного ветром сухого дерева. — Солнце еще не коснулось вершин. Мы можем собрать верных, устроить засаду у пределов Анфауглит. Мы отыщем Майтимо силой. Келегорм остановился и обернулся, его светлые волосы, растрепанные резким северным ветром, казались единственным ярким пятном среди этого унылого, выжженного ландшафта. Он едва заметно улыбнулся, но в этой улыбке не было прежней веселой дерзости охотника. — Не обманывай себя, брат, — ответил беловолосый принц, и его голос прозвучал удивительно спокойно. — Силой мы сейчас не возьмем даже первых врат. Если я поверну, к утру у порога твоего шатра будет лежать правая рука Майтимо. Та самая, которой он так умело держал меч. Ты сможешь петь свои песни, зная, что сэкономил мою жизнь ценой его медленной смерти? Маглор промолчал, лишь сильнее сжал пальцы на плече брата, чувствуя под плотной тканью плаща холодные кольца стали. Он знал, что Келегорм прав, и от этого знания во рту становилось горько, как от полыни. — Береги себя, — только и смог вымолвить старший. — Если Враг обманет... если его клятва окажется пустой... — Тогда моя кровь останется на его короне, и эта тяжесть раздавит его чертоги раньше, чем придет конец Арды, — отрезал Келегорм. Он решительно повернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. Его шаги были легкими и быстрыми, как в те дни, когда он преследовал дикого зверя по лесам Оромэ. Вскоре его темная фигура слилась с серыми скалами, а затем и вовсе растворилась в наползающем с севера мареве. Путь через бесплодную равнину казался бесконечным. Земля здесь была мертвой, покрытой коркой серой соли и пепла, который взлетал из-под сапог при каждом шаге. Воздух становился все тяжелее, в нем явственно пахло серой и окалиной, а небо над головой наливалось свинцовой тяжестью. К исходу второго дня пути впереди, застилая половину горизонта, поднялись три огромных черных пика Тангородрима, извергающих в поднебесье столбы густого, удушливого дыма. Келегорм шел один, но он спиной чувствовал, что за ним наблюдают. Из глубоких расселин и из-за каменных глыб доносилось тихое, мерзкое шуршание, скрежет когтей и приглушенное шипение. Твари Ангбанда ждали его, но не смели напасть, скованные приказом своего господина. Когда до подножия гор оставалось не более мили, из тумана навстречу эльфу бесшумно выдвинулся конный отряд. Это были не орки. На огромных, покрытых шрамами вороных конях сидели рослые воины в тяжелых черных доспехах без знаков различия, их лица скрывали глухие забрала шлемов. Впереди ехал тот самый вестник, который привозил послание к озеру Митрим — теперь он выглядел уверенно и надменно, держа в руке длинное копье с черным флажком. — Ты пришел вовремя, сын Феанаро, — раздался глухой голос из-под шлема предводителя всадников. — Владыка ждет тебя. Сдай оружие. Келегорм остановился, окинув всадников презрительным взглядом. Он медленно потянулся к поясу, достал охотничий нож и, подбросив его на ладони, вонзил по самую рукоять в сухую, потрескавшуюся землю у ног предводителя. — Я пришел за братом, — произнес Келегорм, твердо глядя в узкие щели чужого забрала. — Ведите меня к вашему хозяину. Тяжелые кованые ворота Ангбанда с глухим грохотом захлопнулись за спиной Келегорма, отсекая бледный свет внешнего мира. Его тут же окружили безмолвные слуги в темных одеждах. Действовали они на удивление бережно, но со страшной, непреклонной решимостью: с принца сорвали плащ, сняли кольчугу и сапоги, а затем отобрали все до последней нити, включая походную флягу и серебряную шпильку, скреплявшую волосы. Нагого, его не бросили на холодные камни. Вместо этого слуги принесли тонкие цепи из чистого золота — изящные, искусной работы, с мягкими кожаными подкладками на звеньях, чтобы избежать ссадин и синяков на коже. Однако эти путы были совсем короткими, они плотно стягивали запястья и лодыжки, мешая делать широкие шаги и лишая малейшей возможности защищаться. После этого Келегорма не заставили идти пешком по темным переходам, а усадили в закрытые деревянные носилки, обитые изнутри бархатом, и быстрым шагом понесли куда-то вверх, минуя сырые подземелья. Носилки остановились, занавеси распахнулись, и слуги помогли закованному принцу выйти. Келегорм оказался в огромных покоях, полных мрачной, тяжелой роскоши. Высокие своды тонули во тьме, стены были занавешены темными гобеленами с замысловатыми узорами, а в огромном камине уютно потрескивали дрова, наполняя комнату теплом и ароматом смолы. В центре стоял широкий стол, ломящийся от роскошного угощения: там исходили паром жареная дичь и тончайшие сыры, лежали заморские фрукты, кувшины с густым медом и темными винами, которые пахли куда лучше и слаще того скромного питья, что отняли у Келегорма во фляге. На широком ложе, укрытом дорогими шелками и пушистыми мехами, сидел Майтимо. Он был точно так же наг, а его запястья и лодыжки опутывали такие же изящные золотые цепи с кожаной защитой. На его теле не было следов пыток или побоев, но взгляд старшего брата, едва он увидел вошедшего, наполнился таким глубоким, беспросветным отчаянием, какого Келегорм не видел у него никогда прежде. — О боже, и ты! — вскрикнул Майтимо, и его голос сорвался на хриплый шепот, а цепи на руках жалобно звякнули. — Одного меня ему мало! Келегорм сделал тяжелый, короткий шаг вперед, удерживая равновесие из-за стянутых ног, и нахмурился, оглядывая роскошную комнату, которая меньше всего походила на казематы Врага. — Кому, Моринготто? — спросил Келегорм, переводя взгляд с ложа на ломящийся от яств стол. — Нет, Майрону, — покачал половиной головы Майтимо, и рыжие пряди упали ему на лицо. — Теперешнему владыке Ангбанда. Моргот мертв. Мы не знали, когда бросались на стены... Камни тоже уничтожены... паучиха... А Майрон эту крепость строил... для себя. Пока Моринготто томился в Амане. И не отдал учителю, а позволил Пустоте пожрать его. Моринготто был зол. Майрон — игрив и коварен. Я не знаю, что страшнее. Впрочем, узнаешь сам. В этот момент тяжелая портьера в дальнем конце покоев бесшумно шевельнулась, и в комнату полился тонкий, едва уловимый аромат раскаленного золота и цветущих ночных трав. — О, теперь все оттенки нолдор в моей коллекции, — довольным тоном заядлого коллекционера протянул Майрон, выходя из тени гобеленов. Его облик сиял мягким, почти ослепительным совершенством, лишенным грубой тьмы Мелькора, но в каждом движении сквозила пугающая, нечеловеческая сила. Рыжее золото волос Майтимо и холодное серебро Келегорма теперь действительно находились в одном зале, оттеняя друг друга. — О чем он, брат? — едва слышно прошептал Келегорм, не отрывая взгляда от приближающейся фигуры хозяина крепости. — Отец жив. Он тоже в плену, — глухо ответил Майтимо, опустив голову так низко, что волосы закрыли его лицо. — Потому все, что происходит здесь, и происходит... так. Майрон бесшумно подошел к Келегорму со спины. Его ладони, излучающие ровное, почти обжигающее тепло, почти ласково легли на нагие плечи беловолосого принца, заставив того вздрогнуть. С удивительной бережностью, не допуская резких рывков, Майрон усадил Келегорма в глубокое, обитое бархатом мягкое кресло. Короткий золотой ошейник с тихим щелчком зафиксировался на специальном креплении у спинки, лишая Тьелкормо возможности податься вперед или отвернуться. Оставив нового гостя, Майрон неспешно повернулся к ложу, где сидел старший брат. — Ты же помнишь, что не можешь мне возражать? — мягко, с затаенной угрозой спросил он, глядя на Майтимо сверху вниз. — Ты сам согласился на эту цену. Майтимо не ответил, лишь сильнее сжал пальцы на шелковом покрывале, и тонкие золотые цепи жалобно звякнули. Майрон опустился на край ложа, взял со стола ломтик изысканного сыра и поднес к губам старшего принца. Он кормил Майтимо с рук деликатесами, параллельно перебирая тонкими пальцами его длинные рыжие пряди и касаясь его тела. Это были прикосновения, лишенные ярости палача, но полные глубокой, пугающей интимности — так касаются самых дорогих, любимых созданий, совершенно не зная стыда или стеснения. Скулы Майтимо горели от невыносимого, удушливого стыда, но он молчал, покорно принимая и угощение, и эту чужую ласку. А потом Майрон уложил его на мягкие меха ложа. Келегорм, намертво прикованный к креслу, с нарастающим ужасом и оцепенением смотрел на то, что разворачивалось перед его глазами. Майрон ласкал плоть его старшего брата губами, и Тьелкормо видел, как Майтимо, вопреки своей воле, начинает гореть от пробудившейся страсти. Его безупречное тело, не знавшее оков в Валиноре, теперь выгибалось на шелках, пальцы судорожно комкали ткань, а из груди вырывались прерывистые, тяжелые стоны — но это были стоны не от боли. Когда Майтимо вскрикнул, достигая экстаза, его голос задрожал под высокими сводами мрачного зала, эхом отдаваясь в ушах оцепеневшего Келегорма. Майрон медленно поднялся, поправил свои сияющие одежды и подошел к столу. Он налил в кубок темного вина, сделал неторопливый глоток и обернулся к ложу, где тяжело и часто дышал опустошенный Майтимо. — Ты очень вкусный, — ровно произнес Саурон, и на его губах скользнула легкая, довольная улыбка. — В сочетании с этим мускатом... особенно изящный букет. Он слизал с губ пару белых капель, остававшихся на коже, бросил короткий, пронзительный взгляд на прикованного к креслу Келегорма и бесшумно вышел из покоев, оставив братьев наедине. Едва тяжелая портьера захлопнулась за хозяином Ангбанда, Келегорм резко вскинулся, насколько позволял короткий ошейник, удерживающий его у спинки кресла. — Отец жив?! — выкрикнул он, и его голос сорвался от нахлынувших чувств. — Да, — тихо, почти безжизненно отозвался Майтимо, переворачиваясь на бок и подтягивая скованные цепями колени к груди. — И он в подземельяx. И если я стану противиться Майрону... он положит отца под легион орков. И одновременно скажет ему про паучиху, Моргота и погибшие Камни. Это убьет его дух быстрее, чем любое железо. Майтимо замолчал, уткнувшись лицом в ладони, а золотые цепи на его запястьях тихо зашуршали по дорогому меху. Свечи в камине продолжали ровно гореть, освещая мрачную роскошь комнаты, ставшей для них обоих золотой клеткой. Келегорм рванулся вперед, но золотой ошейник грубо врезался в горло, перехватывая дыхание. Звенья цепи на спинке кресла натянулись с тонким, хрустальным звоном. По нагой коже принца пробежала крупная дрожь, а серебряные волосы рассыпались по плечам. — Но чего он хочет от меня?! — содрогаясь всем телом, выдохнул он, и в его широко раскрытых глазах впервые отразился подлинный, животный страх. — Зачем я здесь, если у него уже есть ты, если у него в руках отец? Майтимо не поднял головы. Он продолжал лежать на боку, съежившись среди дорогих шелков, и его бледная спина казалась чужеродным пятном на темных мехах ложа. — Видимо, того же самого, — грустно и совершенно безжизненно отозвался старший брат, и его пальцы судорожно сжались, впиваясь ногтями в собственное плечо. — Ты красив, Тьелкормо. Ты — Охотник. Наша гордость, свет Валинора, который мы притащили сюда. Ему мало просто сломать нас. Ему нужно владеть этой красотой. Наслаждаться ею, как изысканным вином из разграбленных погребов. Рыжеволосый принц замолчал, но спустя мгновение его тело содрогнулось от новой, еще более страшной мысли. Он окончательно побледнел, так что кожа его стала почти прозрачной, а губы посинели. Майтимо медленно повернул голову к креслу, и в его безумном, отрешенном взгляде Келегорм прочел нечто такое, отчего у него заледенела кровь. — А еще он может потребовать, — прошептал Майтимо, и этот шепот показался громче грохота обрушившихся скал Тангородрима, — чтобы мы... вдвоем... для его развлечения. В зале воцарилась удушливая, мертвая тишина. Слышно было только, как в камине с тихим писком исходит соком сырое полено, да где-то далеко за толстыми каменными стенами башни глухо ревут рабы, раздувая подземные горны. Келегорм застыл, не в силах даже закрыть глаза, чтобы избавиться от этого кошмара. Подкладка золотых оков, призванная беречь кожу от ссадин, теперь казалась изощренной издевкой, подтверждающей, что их тела здесь — лишь драгоценные игрушки в руках нового владыки Севера. Майтимо медленно поднялся с ложа, стараясь ступать как можно тише, но тонкие золотые кольца на его лодыжках все равно издавали едва слышный, хрустальный звон при каждом движении. Подняв руки, он потянулся к спинке тяжелого бархатного кресла. Его пальцы, привыкшие к рукояти меча, теперь осторожно нащупали скрытый замок на металлическом креплении. Раздался тихий, сухой щелчок, и золотой ошейник освободил горло Келегорма. Однако это была лишь мнимая свобода: у братьев не было ключей, и они никак не могли снять сами оковы, плотно облегавшие шею, запястья и щиколотки. Короткие цепи по-прежнему связывали руки и ноги Тьелкормо, заставляя его сидеть неподвижно. Майтимо отошел на полшага, тяжело дыша, и указал бледной рукой на ломящийся от яств стол. — Поешь, — тихо, но настойчиво произнес старший брат, глядя на Келегорма сверху вниз уставшими, потемневшими от горя глазами. — Силы тебе еще понадобятся. Келегорм осторожно повел шеей, чувствуя, как мягкая кожаная подкладка ошейника трется о кожу. Он взглянул на блюда, где лежали истекающие соком плоды и запеченная дичь, но от одного вида этой роскоши к горлу подкатывала тошнота. Еда, приготовленная на кухнях Ангбанда, казалась ему отравленной, даже если на ней не было яда. — Я не могу к этому прикоснуться, Майтимо, — хрипло ответил беловолосый принц, прижимая связанные руки к груди. — Кажется, что каждый кусок здесь пропитан его волей. Как ты можешь принимать это из его рук? — Потому что альтернатива — это легионы орков в подземельях, терзающих нашего отца, — горько отрезал Майтимо, садясь на край стола и пододвигая ближе к брату тяжелое серебряное блюдо с инжиром и тонкими ломтями сыра. — Майрон не станет морить нас голодом. Ему нужны здоровые, красивые пленники, а не истощенные трупы. Если ты ослабеешь, ты облегчишь ему задачу. Ешь, Тьелкормо. Это приказ, если слово старшего брата для тебя еще что-то значит. Келегорм молчал, вглядываясь в лицо брата. В его чертах, всегда столь гордых и решительных, теперь сквозила страшная, выжженная изнутри покорность. Охотник медленно протянул скованные руки к столу, и золотая цепь на его запястьях натянулась, звякнув о край серебряного кубка с мускатным вином. Они ели медленно, безмолвно, давясь каждым куском, словно глотали холодные камни. Келегорм протянул скованные запястья, и цепь коротко звякнула, когда его пальцы коснулись плотной кожуры спелого инжира. Плод был безупречным, сладким и исходил густым соком, но для Охотника этот вкус казался пресным, смешанным с невидимым пеплом Ангбанда. Он жевал, уставившись в одну точку на темном гобелене, заставляя себя глотать ради того, чтобы удержать остатки сил в нагом, скованном теле. Майтимо сидел напротив, на самом краю стола, едва притрагиваясь к еде. Он взял тонкий ломтик сыра, долго держал его в пальцах, а затем отправил в рот, покорно и механически выполняя то, что требовал от него новый порядок этой крепости. Его длинные рыжие волосы частично скрывали лицо, но Келегорм видел, как тяжело вздымается грудь брата при каждом вздохе. — Вино не трогай, — тихо, едва шевеля губами, предупредил Майтимо, когда Келегорм потянулся было к тяжелому кувшину, от которого шел густой мускатный аромат. — Оно слишком сильно туманит разум. Тебе нужно оставаться в здравом уме, когда он вернется. Келегорм опустил руки, и золотая цепь с мягким шелестом легла на полированное дерево стола. — Как долго мы сможем так выстоять? — спросил беловолосый принц, переводя взгляд на ложе, где еще сохранились следы недавнего присутствия Майрона. — Если отец там, внизу, а мы здесь... под замком... Это ведь не закончится просто так. Он будет приходить снова и снова. — Столько, сколько потребуется, чтобы отец дышал, — ответил Майтимо, и в его голосе проступила пугающая, мертвая твердость. — Наша Клятва привела нас за море, Тьелкормо. Мы думали, что будем сражаться с чудовищами из железа и пламени. Но это... эта тюрьма соткана из наших собственных слабостей. Он бьет туда, где больнее всего. В этот момент пламя в камине резко качнулось, словно от сквозняка, хотя тяжелые дубовые двери башни оставались закрытыми. За гобеленами послышался едва уловимый, вкрадчивый шорох, и аромат раскаленного золота снова начал густеть в воздухе покоев. Тяжелая портьера беззвучно раздвинулась, и Майрон вошел в покои, словно сотканный из мягкого полумрака и тепла. Его шаги были совершенно неслышны, но воздух вокруг мгновенно стал густым и сладким. Он приблизился к Келегорму со спины, и его длинные, безупречные пальцы медленно погрузились в серебряные волосы принца, перебирая пряди с осторожностью искусного ювелира. Затем ладони скользнули ниже, очерчивая линию плеч и ключиц нагого Охотника. Эти касания не причиняли боли, в них не было грубости палача — они, если быть честным, приносили телу приятное, расслабляющее тепло. Но именно от этой мягкости Келегорма пробирал еще более жуткий, леденящий ужас. Майрон мягко подтолкнул Келегорма обратно к столу, а сам присел на резной подлокотник кресла, глядя на притихших братьев с ласковой, всезнающей улыбкой. — Налейте вино, — негромко произнес он, и его голос, глубокий и певучий, зазвучал под сводами башни, словно гипнотический напев, заставляющий забыть обо всем на свете. — Это особенно изысканный сорт. Попробуйте. Оставьте в мыслях лишь этот вкус. Рука Майтимо дрогнула, но он покорно потянулся к тяжелому кувшину. Золотая цепь на его запястье тихо запела, когда он наполнил два кубка и один из них протянул Келегорму. Беловолосый принц принял чашу обеими руками, чувствуя, как внутри все сжимается от предчувствия неизбежного. Они оба действительно сделали по глотку, отчаянно пытаясь сосредоточить все свое сознание, все свои чувства только на терпком, сладком вкусе темного муската, лишь бы отгородиться от того, что должно было произойти дальше. Майрон удовлетворенно кивнул, переводя взгляд с одного брата на другого, и заговорил вновь, и его рассуждения текли плавно, словно теплая смола. — Если каждый из нас — дух, однажды зародившийся из нигде, — вкрадчиво начал он, и его пальцы продолжали медленно, успокаивающе гладить Келегорма по спине, — облекшийся плотью. Той, что мы можем творить сами, как я свое фана... или той, что дана как данность, как вам, эльдар. Но где предел свободы? И что означают законы? Ограничения. Он на мгновение перехватил тонкую золотую цепь на руке Келегорма, приподнял ее и отпустил, позволив кольцам с тихим звоном упасть обратно на кожу. — Вот, как это золото на ваших телах, — продолжал Майрон, наклоняясь ближе к уху Охотника, так что его горячее дыхание коснулось шеи эльфа. — Оно сковывает только тело. Не дух. Так почему дух ваш подчиняется тому, что однажды было сообщено ему как закон? Что вот такое касание дозволено, а такое запретно. Что вкус вина — дозволенное удовольствие, а вкус чужих губ — табу, даже если он не менее сладок? Почему вы храните стены и оковы столь ревностно, при том что вам их дали, а не вы сами их придумали и установили? Можно всё. Запретов на самом деле нет. Кроме тех, в которые мы сами верим. Майтимо замер с кубком у губ, его глаза потемнели, а Келегорм почувствовал, как кружится голова — то ли от тяжелого муската, то ли от этого вкрадчивого, разрушающего все основы шепота, который проникал в самую глубь его существа. Майрон сделал паузу, обводя братьев долгим, пронзительным взглядом, в котором сквозило глубокое, почти искреннее недоумение исследователя. Его ладонь медленно соскользнула с плеча Келегорма, оставив на нагой коже лишь тающее ощущение тепла. — Я говорю о совершенно ином, — тихо продолжил он, и его голос сделался мягким, как бархат гобеленов на стенах. — Вы, выросшие в любви, в золотой клетке бесконечной благости, сами сковали мечи и обагрили их кровью ваших же сородичей. Разве в тот момент, как холодная сталь разрывала чужие тела в гаванях Альквалонде, вы не разорвали в себе нечто куда более базовое? Не утратили себя в намного большей степени, чем может отнять у вас ласка, не несущая боли ни вам, ни тому, кто ласкаем? Майтимо резко опустил кубок на стол, так что темные капли муската выплеснулись на полированное дерево. Его челюсти сжались до хруста, но Майрон даже не повернулся к нему, продолжая в упор смотреть на бледное лицо Келегорма. — Почему же тот разрушительный выбор не вызвал в вас куда более сокрушительного стыда, чем то, что происходит сейчас в этих покоях? — вкрадчиво спросил хозяин Ангбанда, и в его глазах блеснул опасный, золотистый огонек. — Ведь тогда вы творили подлинное зло. Вы разрушали вам не принадлежащее: гармонию чужих тел, будущее чужих жизней, и делали это, не содрогаясь. Почему разрушить внутренние запреты, причем навязанные вам извне, в Амане, вам кажется сложнее и больнее? Почему в тот момент, на пристанях, вы не ощутили, что навсегда потеряли себя, а то, что хочу от вас я, вас настолько пугает? В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина, прерываемая лишь частым, прерывистым дыханием братьев. Келегорм сидел неподвижно, чувствуя, как эти слова, словно тонкие иглы, проникают в самую глубь его разума, вытаскивая наружу тени, которые он так тщательно пытался заглушить во время безумной погони за врагом через безбрежное море на угнанных кораблях. Ему нечего было ответить, потому что чудовищная логика Врага била в самую незащищенную рану их душ. Майрон удовлетворенно улыбнулся, видя их оцепенение. Он не спеша подошел к столу, взял свой кубок и одним долгим глотком допил густое вино. Он не стал принуждать их почти ни к чему телесному в этот раз, ограничившись лишь парой ласковых, обжигающих касаний. Однако уходя и бесшумно прикрывая за собой тяжелую портьеру, он оставил их с тем, что было куда страшнее физических оков: он заставил их думать. Братья снова остались одни в мрачной роскоши башни, окруженные звоном собственных золотых цепей и неотвязным эхом чужого голоса. Они сидели неподвижно, оглушенные этой неожиданной мыслью, и тишина в покоях башни казалась осязаемой, тяжелой, как свинец. Каждый из них теперь мысленно повторял слова Майрона, оборачивая их против самого себя. Они ведь действительно никогда прежде не задумывались над этим в таком ключе, ведомые яростью, гордостью и непреклонной волей отца. И самое страшное заключалось в том, что речи хозяина Ангбанда не выглядели ложью, в них не чувствовалось привычного искажения, свойственного порождениям тьмы. Это действительно выглядело как глубокие, фундаментальные вопросы о самом смысле границ и правил их мироздания, вопросы, на которые у сыновей Феанаро не находилось готового ответа. Келегорм медленно опустил голову, серебряные пряди закрыли его лицо, а пальцы судорожно сжали края бархатного кресла, отчего золотая цепь на запястьях тихо запела. Перед его мысленным взором с пугающей отчетливостью встали багряные волны у пристаней Альквалонде, крики чаек, заглушаемые звоном стали, и бледные тела сородичей, уходящие на дно. Тогда, среди шума битвы, им казалось, что они вершат справедливый суд, возвращают свое и ломают навязанные Валар оковы. — Он прав, Майтимо, — едва слышно, одним дыханием произнес Келегорм, не поднимая глаз. — Мы ведь не содрогнулись, когда переступали через запрет на пролитие крови. Мы посчитали, что наша цель выше законов Амана. Так почему сейчас... почему эти цепи и эти стены кажутся нам более пугающими, чем те жизни, которые мы отняли? Майтимо сидел на краю стола, обхватив себя руками, словно его била лихорадка. Золотые кольца на его лодыжках жалобно звякнули, когда он чуть двинулся вперед, всматриваясь в полумрак залы. — Потому что в гаванях мы думали, что свободны, — глухо отозвался старший брат, и его голос прозвучал удивительно надтреснуто. — Мы думали, что сами выбираем свою судьбу и караем тех, кто встал на пути. А здесь... Майрон показывает нам, что наша свобода была лишь иллюзией. Если можно всё, если границ действительно нет, кроме тех, в которые мы сами верим, то и Клятва наша... и весь наш поход... Он не договорил, умолкнув на полуслове, словно испугавшись собственной догадки. Логика Майрона медленно, капля за каплей, разъедала саму основу их существа, заставляя сомневаться в правильности всего, что они совершили с момента исхода. Запреты, которые они так ревностно хранили внутри себя, теперь казались искусственными щитами, воздвигнутыми лишь для того, чтобы не сойти с ума от осознания содеянного. Свечи в камине продолжали ровно гореть, освещая мрачную роскошь комнаты, где двое принцев нолдор впервые тонули не в физической боли, а в бездонной глубине собственных сомнений. — Мы пали тогда, когда пролили кровь, — тихо, но с ужасающей ясностью произнес Келегорм, и его взгляд застыл на темных каплях вина, оставшихся на полированном столе. — И это правда намного худшее, чем то, чего он хочет от нас сейчас. Нам уже некуда падать ниже, что бы он с нами ни делал. Он поднял скованные руки, и изящные золотые звенья скользнули по его бледным запястьям. Кожа под ними оставалась чистой, без единого следа насилия, и это совершенство теперь казалось самым изощренным клеймом. — Разве что он принудит нас снова убивать... — Келегорм осекся, почувствовав, как к горлу подкатывает ледяной ком. Майтимо содрогнулся всем телом, словно от сильного удара, и плотнее прижал локти к ребрам, отчего золотая цепь на его лодыжках отозвалась тонким, жалобным звоном. Он поднял на брата свои потемневшие, полные беспросветной муки глаза. — Но он не требует смертей, — прошептал старший брат, и его губы задрожали. — Он требует от нас ласки. И страсти. Это больше всего пугает. Он замолчал, уставившись на широкое ложе, укрытое дорогими шелками, где еще недавно его собственное тело предательски выгибалось навстречу чужим губам. Чудовищная правда, обнаженная Майроном, жгла сильнее раскаленного железа: убивать сородичей под холодными звездами Амана им было легче, чем позволить врагу любить себя в теплой, роскошной спальне Ангбанда. Проливая кровь, они чувствовали себя грозными воителями, вершащими судьбу, но здесь, окруженные заботой, изысканной едой и мягкими прикосновениями, они превращались в безвольные, трепещущие от чужого желания игрушки. — Смерть понятна, Тьелкормо, — глухо продолжал Майтимо, качая головой, и рыжие пряди снова закрыли его бледные скулы. — Мы научились дарить и принимать ее. Но Майрон... он заменяет нашу ярость покорным удовольствием. Он заставляет наши тела отзываться на его волю, лишая нас даже права на чистую ненависть. Если мы начнем желать его касаний, от нас не останется вообще ничего. Келегорм откинулся на спину мягкого кресла, чувствуя, как золотой ошейник снова слегка натянулся. Слова брата подтверждали его худший страх: новый владыка крепости не собирался уничтожать их фаа, он собирался переписать их изнутри, заменив гордость Феанаро сладкой, постыдной зависимостью. — Но что мы тогда, если потеряв ненависть, потеряем себя? — глухо произнес Келегорм, и его пальцы судорожно впились в ткань бархатной обивки. — Чем мы отличаемся от орка или балрога? Майтимо медленно поднял голову, и в его глазах, подернутых пеленой бескрайней усталости, отразился тусклый отсвет каминного пламени. Этот вопрос ударил в самую суть их новой реальности, обнажая бездну, о которой они прежде не смели даже помыслить. — Орки тоже ненавидят, Тьелкормо, — тихо, почти беззвучно отозвался старший брат, и его изуродованный пытками дух, казалось, балансировал на самом краю безумия. — Они ненавидят весь мир, ненавидят солнце, ненавидят своего создателя и самих себя. Их ненависть — это все, что у них осталось, их единственное топливо. Майрон же хочет лишить нас даже этого. Он хочет забрать у нас право на бунт, растворить нашу ярость в этой удушливой, сытой неге. Если орк — это сломанный и переплавленный в злобе инструмент, то мы... мы рискуем стать его ручными птицами. Птицами, которые поют в золотой клетке просто потому, что их лапы слишком привыкли к мягким жердочкам, а кормушка всегда полна сладких плодов. Келегорм содрогнулся, чувствуя, как холодные кольца ошейника словно сжимаются сильнее, хотя цепь оставалась неподвижной. Уподобление слугам Врага жгло изнутри. Они, принцы нолдор, клявшиеся именем Единого перевернуть горы и вернуть украденное, теперь сидели нагими среди шелков, рассуждая о пределах собственного падения. — Балроги — это духи огня, у них нет выбора, кроме как пылать разрушением, — продолжал Майтимо, и его голос становился всё более отрешенным. — А у нас выбор был. И мы выбрали путь меча. Теперь Майрон показывает нам, что этот меч можно отнять, даже не прикасаясь к нему. Достаточно просто сделать так, чтобы рука сама не захотела его поднять. Чтобы пальцы предпочли гладить шелк, а не сжимать рукоять. В этот момент за тяжелыми портьерами покоев вновь послышался знакомый, вкрадчивый шорох. Запах раскаленного золота и цветущих ночных трав, казалось, просочился сквозь саму каменную кладку, вытесняя сухой аромат каминного дыма. Братья замерли, инстинктивно подавшись друг к другу, насколько позволяли короткие звенья их золотых оков. Портьера раздвинулась без единого звука, и Майрон снова соткался из полумрака, словно само воплощение этой удушливой, роскошной залы. На его лице играла легкая, почти безмятежная улыбка. Он приблизился к креслу, где сидел Келегорм, и его ладони, излучающие мягкое, обжигающее тепло, скользнули по нагой коже Охотника. В этот раз хозяин Ангбанда действовал без лишних слов. Он ласкал Турко — нежно, томно и долго, пробуждая в его молодом, сильном теле ту самую предательскую, запретную страсть, которой так боялись братья. Келегорм пытался затаить дыхание, пытался зацепиться разумом за холодные камни стен, но ласки Майрона были слишком искусны. Беловолосый принц чувствовал, как его воля медленно плавится, уступая место чистой, осязаемой неге. Затем Майрон, не прерывая своих движений, протянул руку в сторону и взял со стола тяжелый костяной гребень, украшенный искусной резьбой. Он протянул его безмолвно стоявшему у ложа Майтимо. — Переплети его косы, — негромко, но непреклонно приказал Саурон, и его глаза блеснули расплавленным золотом в полумраке. — Сейчас. Не медли. Майтимо застыл, но короткая золотая цепь на его запястьях тихо запела, когда он покорно сделал шаг вперед и принял гребень. У него не было права на отказ, пока в подземельях Ангбанда дышал их отец. Рыжеволосый принц встал за спиной брата, а Майрон в то же мгновение склонился губами к плоти Келегорма. Для Майтимо этот момент превратился в изощренную, тонкую пытку. Вроде бы сам он не делал ничего постыдного — его пальцы лишь привычно и бережно расчесывали серебряные пряди, разделяя их для сложного валинорского плетения. Но, держа в руках волосы брата, Майтимо физически ощущал каждое трепетание Келегорма, тающего в запретной неге и изнемогающего от обрушившегося на него удовольствия. Нагое тело Охотника теперь обостренно реагировало на каждое чужое прикосновение. Временами Турко вздрагивал даже от легкого касания пальцев Майтимо, заплетающего его волосы, путая в своем затуманенном разуме ласку палача и близость брата. Майтимо вел гребень по серебряным волнам, чувствуя, как под его ладонями бьется мелкая дрожь, как натягиваются мышцы на спине Келегорма, когда Майрон вел свою игру к неизбежному финалу. И Майтимо отчетливо ощутил тот самый миг, когда его младший брат потерял остатки контроля и забился в экстазе, вскрикнув под высокими сводами башни. Пальцы рыжеволосого принца судорожно сжались, едва не вырвав прядь, а золотые цепи на его руках жалобно звеняще задрожали. Майрон медленно поднялся, оправил свои безупречные одежды и окинул тяжело дышащих, опустошенных братьев долгим, удовлетворенным взглядом коллекционера. На его губах блуждала сытая улыбка. Не произнося больше ни слова, он повернулся и бесшумно вышел, оставив их вдвоем среди угасающего аромата ночных трав. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, судорожным дыханием Келегорма, чья голова бессильно опустилась на грудь. Костяной гребень со стуком выпал из ослабевших пальцев Майтимо на ковер. Келегорм оставался неподвижен в глубоком кресле, не в силах даже поднять руку, чтобы смахнуть серебряные пряди, упавшие на влажный от пота лоб. Его бледные скулы горели лихорадочным, немыслимым румянцем стыда, который казался единственным живым следом на его застывшем лице. Зубы принца стучали о край нижней губы, а пальцы судорожно скрючились, глубоко вонзаясь ногтями в мягкую обивку бархатных подлокотников. — Я грязный, — едва слышно, прерывистым шуршащим шепотом произнес он, уставившись в потемневший пол покоев, где тускло поблескивал брошенный гребень. — Я тварь, Майтимо... Старший брат не пошевелился. Он так и стоял за спиной Келегорма, опустив руки вдоль тела, и тонкие золотые цепи на его запястьях едва заметно подрагивали, передавая внутреннюю дрожь. — Я горел, — продолжал Келегорм, и его голос сорвался на глухой, задушенный всхлип, в котором не осталось ничего от прежней гордости Охотника. — И от твоих рук тоже... в тот момент. Это оттеняло то, что Он делал. Мое тело... оно обезумело. Я горел и от Твоих касаний, брат. Майтимо медленно перевел взгляд на свои ладони. Кончики его пальцев еще хранили ощущение шелковистых, гладких волос Келегорма и то пугающее, горячее тепло, которое исходило от его бьющегося в экстазе тела. Осознание того, что его вынужденное, невинное участие в этой сцене стало для брата частью общего, неразделимого круга чуждой страсти, тяжелым камнем легло на его плечи. Он сам, того не желая, превратился в инструмент в руках Майрона, дополнив изощренный узор чужого удовольствия. — Наше тело помнит только тепло, Тьелкормо, — глухо, мертвым голосом отозвался Майтимо, и его взгляд стал совершенно стеклянным. — Ему все равно, откуда оно исходит, когда разум сломлен. Майрон знал это. Он заставил меня плести твои косы не ради волос. Он хотел, чтобы мы разделили этот стыд до самого дна, чтобы между нами больше не осталось прежней чистоты. Келегорм резко дернул головой, и золотой ошейник с сухим металлическим звоном натянулся, больно врезавшись в шею, но принц даже не заметил этой вспышки физической боли. Кожа на его щеках полыхала все сильнее, а в серых глазах застыли слезы бессильной, удушающей ярости, обращенной на самого себя. Вся вселенная сыновей Феанаро теперь сузилась до размеров этих роскошных, пропитанных сладким ароматом покоев, где стены хранили эхо их позорного экстаза. Майтимо сделал тяжелый, короткий шаг вперед, преодолевая сопротивление стягивающей лодыжки цепи, и опустился на колени перед креслом. Его бледные руки потянулись к Келегорму, и тот, ломая остатки гордости, судорожно рванулся навстречу, ища укрытия и утешения на груди старшего брата. Золотые оковы с хрустальным звоном столкнулись между их телами, когда они прижались друг к другу. Беловолосый принц уткнулся лбом в плечо Майтимо, судорожно вбирая в себя родной запах, в котором еще теплились воспоминания о прежнем лагере у озера. Но этот короткий миг чистой братской близости продлился недолго. Келегорм вдруг резко, всем телом содрогнулся, словно от удара молнии, и с ужасом отпрянул назад, упираясь скованными ладонями в грудь Майтимо. — Не трогай! — закричал он сорванным, задушенным шепотом, и его глаза расширились от дикого, безграничного испуга. — Ты... я теперь... я чувствую ЭТО снова! Они оба были наги, и в этой безжалостной наготе Келегорм не мог скрыть страшного, постыдного предательства собственного тела. Его плоть, только что изнуренная чуждым экстазом, вновь мгновенно восстала от одних лишь объятий брата. Границы, о которых говорил Майрон, окончательно рухнули в его сознании: израненный разум больше не разделял родное тепло и запретную страсть, превращая любое прикосновение в продолжение кошмара. Келегорм отшатнулся глубоко в кресло, подтягивая скованные колени к подбородку и пытаясь закрыться руками, но золотые цепи были слишком короткими. Его скулы полыхали безумным, лихорадочным огнем, а по нагому телу крупными каплями катился холодный пот. — Я искажен, — прошептал он, и его губы побелели от удушливого, смертного стыда. — Со мной все кончено, Майтимо... Я больше не эльф. Я чудовище. Майтимо застыл на коленях у его ног, не смея больше протянуть руки. Он смотрел на дрожащего брата, и осознание того, насколько глубоко и изящно Майрон переписал их сущность, лишило его последних сил. Владыка Ангбанда не просто осквернил их тела — он отравил саму их кровь и память, сделав так, что даже братская любовь теперь оборачивалась для них позором и греховным жаром. В покоях башни снова воцарилась мертвая, звенящая тишина, в которой двое принцев нолдор сидели друг напротив друга, разделенные невидимой, но непреодолимой стеной собственного искажения. Майтимо медленно опустил руки на колени, и золотые цепи на его запястьях безжизненным грузом скользнули по бедрам. Он долго смотрел на дрожащего брата, а затем поднял взгляд к высоким, тонущим во тьме сводам покоев, где, казалось, все еще витал едва уловимый аромат раскаленного золота. В его лице больше не было ужаса — лишь бездонная, леденящая душу ясность обреченного. — Он заставит нас делать это, — тихо, лишенным каких-либо чувств голосом произнес старший брат, и каждое его слово падало в тишину залы со звоном разбивающегося хрусталя. — Он ведет нас именно этим путем, шаг за шагом. С самого первого дня, как прислал вестника к озеру. Келегорм прижал колени еще плотнее к груди, судорожно втягивая воздух сквозь сжатые зубы, но не поднимал головы, пряча пылающее лицо в серебряных прядях волос. — Нет смысла бояться того, чего невозможно избежать, — грустно добавил Майтимо, и в этой грусти сквозила окончательная, мертвая покорность судьбе. — Мы можем кричать, можем исходить стыдом и кусать губы до крови, Тьелкормо. Но у него в руках отец. И наши собственные тела, которые предают нас при каждом прикосновении. Майрон не остановится, пока не сотрет последнюю грань между нами. Беловолосый принц наконец поднял на него глаза, полные дикого, лихорадочного блеска. Его плоть все еще хранила следы недавнего, пробужденного против воли возбуждения, и эта нагая очевидность жгла его сильнее любого пламени. — Ты предлагаешь... просто сдаться? — хрипло, с трудом разжимая запекшиеся губы, спросил Келегорм. — Позволить ему смотреть, как мы... — Я предлагаю сберечь разум, — оборвал его Майтимо, протягивая руку и бережно, едва касаясь самыми кончиками пальцев, проводя по скованной золотом лодыжке брата. — Если мы будем бороться с самими собой, мы сойдем с ума здесь, в этой комнате, еще до того, как он вернется. Нам нужно принять это искажение как новую данность нашей тюрьмы. Если цена жизни отца — наш позор, мы выплатим ее до последней капли. Без криков и без бесплодных слез. Келегорм замер, чувствуя, как от этого легкого, осторожного касания по коже вновь пробегает предательская волна тепла, но в этот раз он не отпрянул. Чудовищные слова брата, полные ледяной логики безысходности, медленно проникали в его сознание, заменяя удушливый стыд тупым, тяжелым оцепенением. Ловушка Ангбанда захлопнулась окончательно, переплавляя их валинорскую гордость в нечто совершенно иное, послушное воле нового хозяина крепости. В камине с тихим шорохом обрушился прогоревший уголь, выбрасывая сноп мелких, быстро гаснущих искр. Они остались одни в этой звенящей, неподвижной пустоте. Шаги стражи за толстыми дверями башни постепенно затихли, сменившись привычным, глухим гулом, доносившимся из глубоких недр Тангородрима. Время в этих покоях потеряло свои привычные очертания; здесь не было ни солнца, ни звезд, лишь ровное, неизменное пламя камина, отбрасывающее длинные, уродливые тени на темные гобелены стен. Келегорм медленно опустил ноги на ковер, и короткая золотая цепь между его щиколотками глухо звякнула. Возбуждение, терзавшее его нагое тело, постепенно угасало, оставляя после себя лишь тупую, изнуряющую усталость во всех членах. Он больше не прятал лица и не пытался закрыться от брата. Стыд, еще недавно выжигавший его изнутри лихорадочным румянцем, теперь превратился в холодный, серый пепел. Майтимо так и сидел на коленях у его ног, глядя перед собой остановившимся, невидящим взором. Его рыжие волосы, растрепанные после всего случившегося, тускло блестели в полумраке залы. — Если мы примем это, — тихо, почти беззвучно произнес Келегорм, нарушая удушливую тишину, — то ради чего все было? Зачем мы вообще плыли за море? Клятва... она ведь теперь ничто, Майтимо. Пустой звук. Старший брат медленно повернул к нему голову, и в его глазах отразилась такая бездонная пустота, от которой Келегорму стало по-настоящему холодно. — Да, — глухо отозвался Майтимо, и его пальцы бессильно разжались, уронив звенья цепи на ковер. — Ничто. Мы клялись вернуть Камни и отомстить Врагу. Но Моргота больше нет, и Камней тоже нет. Их съела паучиха. Сама суть нашей Клятвы уничтожена, Тьелкормо. Возвращать нечего. И мстить некому. — Разве что этой твари, — хрипло выдавил Келегорм, но в его голосе не было прежней охотничьей страсти, только горечь. — Искать ее по темным углам мира... — И зачем? — Майтимо горько усмехнулся, покачав головой. — Она ведь не забрала Камни себе, чтобы владеть ими или хвастаться. Она просто сожрала их с голодухи, как слепое животное пожирает добычу. В этом нет ни умысла, ни великого зла, против которого можно поднять знамя. Всё, что мы делали, вся кровь, которую мы пролили на пристанях — всё оказалось бессмысленно. Мы принесли страшные обеты ради пустоты. Келегорм откинулся на спину мягкого кресла, чувствуя, как золотой ошейник привычно согревается от тепла его собственного тела. Осознание этой абсолютной, звенящей бессмысленности их похода давило сильнее, чем стены Ангбанда. Ловушка Майрона была идеальной: он запер их здесь не просто как пленников, а как существ, потерявших саму причину своего существования. У них не осталось даже великой цели, ради которой стоило бы терпеть позор и хранить остатки гордости. Майтимо поднялся с колен, двигаясь медленно и осторожно, как раненый. Золотые кольца на его лодыжках отозвались тонким хрустальным звоном. Он подошел к ложу и опустился на шелковые покрывала, подтянув к себе пушистый мех. — Единственное, что еще имеет хоть какой-то смысл в этой Арде — это то, что отец в подземельях все еще дышит, — безжизненно произнес старший брат, укладываясь на бок и закрывая глаза. — Больше у нас ничего не осталось. Отдыхай, Тьелкормо. Пока мы одни. Келегорм не ответил. Он смотрел на угасающие угли в камине, погружаясь в тяжелое, бездонное оцепенение, где не было места ни бунту, ни надежде. Повествование разворачивается не спеша, фиксируя эту долгую ночную паузу перед новым испытанием. Ночь тянулась бесконечно долго, тяжелая и душная, словно каменные своды башни опускались всё ниже, сжимая пространство вокруг них. В камине окончательно догорели дрова, оставив лишь толстый слой седого пепла и едва заметно мерцающие багровые прожилки углей. Комната погрузилась в густой, бархатный полумрак, в котором очертания роскошной мебели казались причудливыми изваяниями. Келегорм так и не перебрался на ложе. Он остался в глубоком кресле, подтянув скованные ноги к груди и уткнувшись подбородком в колени. Тонкие золотые цепи, остывая без движения, теперь кололи нагую кожу едва заметным, раздражающим холодком. Сон не приходил. Стоило Охотнику на мгновение прикрыть глаза, как в темноте сознания вспыхивали недавние ощущения: обжигающее тепло ладоней Майрона, плавные движения костяного гребня в волосах и то страшное, предательское изнеможение, от которого до сих пор ныли мышцы. На соседнем ложе, среди дорогих шелков и темных мехов, так же неподвижно лежал Майтимо. Он не ворочался, не вздыхал, но Келегорм по ровному, слишком контролируемому дыханию брата знал, что тот тоже бодрствует. Они караулили эту темноту вдвоем, каждый наедине со своей пустотой. Осознание того, что их великая Клятва, ради которой они перешагнули через кровь сородичей и законы Валар, оказалась лишь пшиком, сожранным голодной паучихой, лишало их права даже на мученичество. Они не были героями древних баллад, страдающими за высшую цель. Они были просто сломанными, нагими игрушками, запертыми в красивой клетке. Где-то в середине ночи за стенами башни послышался далекий, протяжный гул — это легионы орков выстраивались на подземных площадях, или тяжелые молоты кузниц Ангбанда вновь принялись за свою бесконечную работу. Звук этот долетал сюда глухим, утробным рокотом, от которого едва заметно вибрировал каменный пол. Келегорм шевельнулся, и звенья его оков отозвались тихим, сиротливым звоном, тут же утонувшим в тяжелых портьерах. — Ты спишь? — едва слышно, одним дыханием спросил Келегорм, не оборачиваясь к ложу. Майтимо ответил не сразу. В темноте послышался шорох меха, когда он чуть повернул голову. — Нет, — глухо отозвался старший брат. — Не могу. — Мне кажется, я все еще чувствую запах этих трав, — прошептал беловолосый принц, и его пальцы судорожно сжались на собственных щиколотках, прижимая холодное золото к коже. — Того муската и... его пальцев. Этот запах въелся в кожу, Майтимо. Его не смыть. — Не думай об этом, Тьелкормо, — тихо, но с нажимом произнес Майтимо, и в его голосе проступила прежняя, старшая забота, теперь казавшаяся бесконечно горькой. — Смотри на угли. Просто жди рассвета. Нам нужно дождаться рассвета, какого бы цвета он ни был над этими горами. Келегорм послушно уставился на блекнущие багровые точки в глубине камина. Времени больше не существовало. Была лишь эта бесконечная, удушливая ночь, золото на их телах и знание того, что в подземельях под их ногами, в самом сердце Тьмы, всё еще бьется сердце их отца, ради которого они согласились принять этот позор. Рассвет так и не принес ясного света, лишь окрасил высокие узкие окна башни в мутный, грязно-серый цвет. Пепел в камине окончательно остыл, и в покоях сделалось зябко, но ни Келегорм, ни Майтимо не потянулись к теплым мехам. Они продолжали сидеть каждый на своем месте, разделенные шагами пустой залы и звоном золотых цепей. Их измученные разумы, лишенные прежних ориентиров, словно слепые в темноте, снова и снова возвращались к тому, что говорил Майрон. Это было странно и, смешно сказать, дико, но в своей абсолютной безвыходности они пытались найти в словах Врага хоть какую-то новую точку опоры. Келегорм медленно провел скованными пальцами по своей шее, нащупывая изящный замок ошейника. Кожаная подкладка больше не казалась издевкой — она просто была мягкой и не давала металлу резать плоть. — Если запретов действительно нет, — тихо, ломая тишину, произнес беловолосый принц, и его голос прозвучал удивительно ровно, без прежней дрожи, — если всё, во что мы верили в Амане, было лишь правилами чужой, придуманной для нас игры... то и нашего падения не существует. Нельзя упасть туда, где нет верха и низа. Майтимо медленно поднялся с ложа. Золотые кольца на его лодыжках отозвались коротким, уже привычным хрустальным звоном. Он подошел к столу, на котором по-прежнему стояли нетронутые кувшины, и посмотрел на бледное отражение своего лица в начищенном серебряном блюде. — Мы искали смысл в Клятве, которой больше нет, — глухо отозвался старший брат, поворачиваясь к Келегорму. — Мы цеплялись за гордость воинов, хотя сами превратили себя в палачей на пристанях Альквалонде. Майрон не ломает нас, Тьелкормо. Он просто снимает с нас эти одежды, которые мы давно перепачкали в крови. Если можно всё... значит, то, что происходит здесь, между нами, под его взглядом — это не позор. Это просто... существование. Новая форма нашей свободы, которую мы не умеем понять. — Свобода в оковах? — Келегорм поднял на него ясный, холодный взгляд, в котором безумие смешивалось с пугающим облегчением. — Почему бы и нет. Если дух не скован этим золотом, как он сказал. Если мы сами позволим своим телам гореть от его ласк, не пытаясь защитить несуществующие законы... мы перестанем чувствовать эту удушливую грязь. Мы станем выше стыда. Они цеплялись за эти чудовищные, перевернутые смыслы, как тонущий цепляется за острые камни, ранящие ладони. Логика Майрона, изощренная и гладкая, становилась для них единственным щитом против осознания собственной ничтожности и бессмысленности всего их похода. Если Враг прав, то их покорность в этих роскошных покоях была не предательством, а единственным разумным выбором живых существ, отбросивших старые иллюзии ради спасения отца. В этот момент за тяжелыми портьерами башни послышался легкий, знакомый шорох скользящей ткани, и воздух в комнате снова начал стремительно теплеть, наполняясь ароматом расплавленного золота и ночных трав. Портьера бесшумно раздвинулась, и Майрон вошел в залу с рассветными лучами, которые едва пробивались сквозь туман. Его шаги не нарушили тишины, но воздух мгновенно стал теплым, наполняясь ароматом расплавленного золота. Он не спеша приблизился к креслу, где застыл Келегорм, и опустил ладони на его бледные, нагие плечи. — Вы отлично провели эту ночь, — мягко произнес Майрон, и его голос прозвучал почти ласково, убаюкивающе. — Я вижу, как утихла буря в ваших мыслях. Он наклонился, коснулся замка на спинке кресла, освобождая ошейник, а затем плавным, уверенным движением извлек Келегорма из его бархатного плена. Тьелкормо не сопротивлялся, его тело было тяжелым и послушным, а короткие золотые цепи на запястьях и лодыжках выдали лишь негромкий, чистый звон. Майрон перенес беловолосого принца на широкое ложе, уложив его на шелковые подушки, а его голову устроил у себя на коленях, медленно запуская пальцы в серебряные пряди волос. Майтимо поднялся с края ложа, его цепи звякнули, когда он замер рядом, ожидая, что принесет это утро. Хозяин Ангбанда поднял на него сияющий, золотистый взгляд и указал свободной рукой на лежащего брата. — Майтимо, — тихо позвал он, и в этом зове сквозила непреклонная воля. — Подойди ближе. Поцелуй Турко. Но не в губы. А так, как я вчера это делал с тобой, коснись его плоти. Ощути его вкус. Рыжеволосый принц вздрогнул, но слова, которые они с братом говорили друг другу перед рассветом, уже проросли внутри него новой, извращенной логикой. Он сделал шаг вперед, опускаясь на колени у края меха. — Не отталкивай это ощущение, — продолжал Майрон, и его ладонь мерно, успокаивающе гладила Келегорма по виску. — Он правда прекрасен. Позволь этому быть. Ощути, как каждое касание твоих губ отзывается его огнем. Как ты даришь не боль, но радость. Ведь вы и созданы — дарить радость. А не ненавидеть и сражаться. Майтимо медленно склонился над нагим телом брата. Его дыхание коснулось бледной кожи Келегорма, и тот едва заметно приоткрыл глаза, всматриваясь в лицо старшего. В серых глазах Охотника больше не было дикого страха — только бездонная, отрешенная готовность принять всё, что суждено. — Майтимо... — едва слышно, одним выдохом прошептал Келегорм, и его пальцы судорожно коснулись простыни, натягивая золотую цепь на запястье. — Тихо, Тьелкормо, — так же тихо отозвался старший брат, и его губы коснулись кожи чуть ниже бедра Келегорма. Касание было осторожным, почти невесомым, но Келегорм тут же судорожно вздохнул, и по его телу пробежала крупная, горячая дрожь. Майтимо почувствовал этот ответный импульс, этот мгновенно вспыхнувший огонь чужого экстаза, который теперь не отталкивал его, а увлекал за собой. Он повел губами дальше, впитывая вкус брата, ощущая, как его собственная плоть отзывается на этот интимный, запретный ритм, заданный хозяином башни. Майрон сверху вниз наблюдал за ними, и на его безупречном лице играла сытая, глубокая улыбка коллекционера, который наконец соединил самые редкие экспонаты в своей галерее, заставив их служить своей воле. Вкус семени Турко был... странным. Майрон никогда не принуждал Майтимо к подобному прежде, всегда только ласкал его сам, забирая удовольствие и отдавая взамен удушливую негу. Это был первый раз в его долгой жизни, когда Майтимо ощутил это на своих губах. И это, к его собственному изумлению, оказалось вовсе не ужасно. Рыжеволосый принц медленно поднялся с колен, чувствуя, как золотые цепи на запястьях тихо и тяжело шуршат по шелку. В голове стоял легкий, звенящий туман. Он повернулся к столу, протянул руку и взял тяжелый кубок, наполненный темным, густым мускатом. Помня, как именно это делал Майрон всего день назад, Майтимо сделал глоток, позволяя терпкому, сладкому напитку смешаться с тем, что осталось на губах. В сочетании с вином букет и правда оказался необычным. Невероятно изысканным и чем-то даже хорошим. Майтимо сглотнул, изо всех сил стараясь не ужасаться самому себе, не позволять старому, валинорскому сознанию поднять голову и разрушить то хрупкое оцепенение, которое они так долго выстраивали этой ночью. Границы, навязанные извне, продолжали рушиться, оставляя после себя лишь чистые, обнаженные ощущения тела. Келегорм по-прежнему лежал на шелковых подушках, его голова покоилась на коленях Майрона, который медленно и одобрительно перебирал серебряные пряди Охотника. Беловолосый принц тяжело, прерывисто дышал, его нагая кожа все еще вздрагивала от отголосков пережитого экстаза. Но сквозь эту сладкую, изнуряющую истому удовольствия в его серых глазах внезапно пробилась острая, пронзительная тревога. Он смотрел на старшего брата, ловя каждый его жест, словно пытаясь понять, не сошел ли Майтимо с ума, не возненавидел ли его после того, что только что произошло. Майтимо перевел взгляд на ложе. Видя эту беззащитную, пугливую тревогу в глазах младшего, он почувствовал, как глубоко внутри, под слоями стыда и новой, чужой страсти, шевельнулось прежнее, живое тепло. Он нашел в себе силы мягко, успокаивающе ему улыбнуться. Эта улыбка была едва заметной, усталой, но в ней не было ни осуждения, ни капли брезгливости — лишь безмолвное обещание, что они разделят этот путь до самого конца, каков бы он ни был. Майрон, наблюдавший за безмолвным обменом взглядами между братьями, тихо и коротко рассмеялся, и этот смех прозвучал на удивление искренне, без капли издевки. Майа скользящим, текучим движением оставил Келегорма на шелковых подушках и потянулся к Майтимо. Его сильные, излучающие обжигающее тепло руки обвили талию рыжеволосого принца, увлекая его обратно на ложе, в самый центр этой роскошной, пахнущей мускатом постели. Саурон уложил Майтимо посередине, а сам повернул голову и посмотрел прямо в серые глаза застывшего Келегорма. — Поиграем в симметрию, — с тихим, предвкушающим смешком произнес хозяин Ангбанда, и его глаза блеснули жидким золотом. — Ты справа. Я слева. Делай ровно то же, что и я. С этими словами Майрон склонился над Майтимо и нежно, тягуче начал вести губами и языком линию от бледных ключиц старшего принца вверх, через чувствительную, вздрагивающую шею до самого нежного, острого кончика уха. Келегорм замер на долю секунды, чувствуя, как внутри всё замирает от пугающей новизны происходящего. Но точка опоры, найденная ночью, удержала его от бегства. Он пододвинулся ближе, преодолевая легкую неловкость скованных золотом запястий, и, пусть куда более несмело и неловко, в точности повторил эти движения с правой стороны. Его губы коснулись горячей кожи брата, повторяя каждый изгиб, каждый скользящий выдох Майрона. Майтимо тихо, прерывисто ахнул, и его пальцы судорожно вонзились в дорогие меха покрывала. Ощущение от двух пар губ, ласкающих его тело одновременно с двух сторон, было запредельным, сокрушающим любые барьеры разума. Это было то, чего никогда не обещал Эру в блаженном Амане. Это было то, чего по всем законам вселенной не должен был знать ни один эльдар. Но, о тьма и свет, насколько же это было хорошо. Чудовищная ласка вела его за собой, стирая память о Клятве, о погибших Камнях и о сером небе над Митримом. Когда губы Майрона, а после секундного, едва заметного колебания, и губы Турко, синхронно спустились ниже, к чувствительным комочкам плоти на груди Майтимо, старший принц уже не мог сдерживаться. Он выгнулся на шелках, и его сдавленный, полный чистой, неодолимой страсти стон громко и отчетливо разнесся под высокими сводами башни. Губы Майрона медленно вели эту нить ласки всё ниже по бледной, вздрагивающей коже живота, прокладывая путь к восставшей — о, еще бы! — плоти Майтимо. Келегорм, окончательно потерявший ощущение реальности и ведомый гипнотическим ритмом хозяина башни, неотступно следовал за его движениями, спускаясь с правой стороны. И для Майтимо это стало окончательным крушением всего его мира. Запредельное, сокрушительное ощущение танцующих на его плоти двух языков — дразнящих, дерущих сознание у самой грани экстаза бесконечно долго. И пусть язык Турко еще не был искусен, его робкие, неловкие прикосновения лишь обостряли общую ласку, смешиваясь с совершенным мастерством Майрона. Они то отступали, заставляя судорожно ловить ртом прохладный воздух залы, то снова принимались за свою изощренную работу. А затем наступило падение сквозь звездное небо, вихрем вращающееся перед мысленным взором, где свет и тьма перемешались, не оставляя места мыслям. Кажется, в этот миг он кричал. Он не помнил, что именно кричал под высокими сводами, сотрясая безмолвие покоев, пока золотые цепи на его запястьях бешено звенели, впиваясь в мягкую кожу подкладок. Когда безумный вихрь утих, Майтимо медленно, с трудом приоткрыл тяжелые веки. Разум возвращался неохотно, сквозь густую, сытую истому. Он сфокусировал взгляд и встретился глазами с двумя лицами, склонившимися над ним. Облик сияющего Майрона и серебряные пряди Келегорма были уморительно и постыдно перемазаны белесыми каплями его собственного семени. Майрон шевельнулся первым. С мягкой, ленивой грацией хищника он подался вперед и принялся слизывать капли с лица беловолосого принца — аккуратно собирая их с искусанных губ Турко, с его горящих скул, с бледной брови. Келегорм замер, шумно дыша через нос, глядя прямо в сияющие глаза Врага, а затем, словно повинуясь неведомому порыву, подался навстречу. Он протянул язык и слизнул оставшиеся белые капли с губ самого Саурона. Турко далеко не сразу опустил голову обратно на подушки. На его красивом лице, обрамленном растрепанными косами, застыло совершенно растерянное выражение. Он замер, медленно сглатывая и осознавая этот новый, горьковато-соленый вкус брата, смешанный со сладким ароматом мускатного вина и жарким дыханием Майрона. Старые законы Амана больше не имели над ними власти; они оба пили это искажение, превращая его в свою единственную реальность. Майрон удовлетворенно отстранился, оценив этот жест беловолосого принца. На его губах блуждала мягкая, сытая улыбка мастера, чей эксперимент завершился полным триумфом. Он поднялся с шелков, оправил свои одежды и ускользнул из покоев почти неслышно, растаяв в воздухе легкой тенью. Тяжелая портьера башни качнулась и замерла. Они снова остались вдвоем среди мрачной роскоши золотой клетки, оглушенные пережитым и намертво скованные тонкими, изящными цепями. Оба брата лежали неподвижно, распластанные на измятых, испачканных шелках огромного ложа. Тяжелая тишина покоев башни снова сомкнулась над ними, нарушаемая лишь их неровным, прерывистым дыханием. Золотые цепи, стягивавшие их запястья и лодыжки, переплелись между собой в хаотичный узел, тихо и жалобно звеня при каждом невольном вздохе. Майтимо лежал на спине, уставившись безжизненным взором в темные своды потолка. Все его тело, еще минуту назад горевшее от запредельного, постыдного восторга, теперь казалось ему чужим, опустошенным и бесконечно тяжелым. Он чувствовал на своей коже капли остывающего пота и липкие следы, но в его разуме больше не было места для прежней ярости. Тот крик, который вырвался из его груди на пике падения, словно унес с собой последние остатки валинорского духа. Келегорм медленно повернулся на бок, подтягивая скованные ноги к животу. Его серебряные волосы разметались по подушкам, частично закрывая бледное лицо, на котором все еще горел лихорадочный румянец. На его губах оставался этот сложный, немыслимый вкус — вкус брата, муската и обжигающей силы Майрона, которую он сам добровольно слизнул с чужого лица. Это растерянное, отрешенное выражение постепенно сменялось на его лице тупым, защитным спокойствием. — Мы сделали это, — хрипло, едва слышно произнес Келегорм, нарушая безмолвие залы. — Мы преступили. Майтимо не повернул головы, но его пальцы, скованные короткими звеньями, медленно двинулись по покрывалу, пока не наткнулись на холодную сталь цепи на запястье брата. Он осторожно переплел свои пальцы с пальцами Келегорма. — Мы выжили, Тьелкормо, — глухо отозвался старший брат, и его губы едва шевелились. — И отец там, внизу... всё еще дышит. Это единственное, что сейчас имеет значение. Мы отдали Майрону то, что он просил. Цену, которую он назначил за наши жизни и за его покой. — Знаешь... — Келегорм на мгновение замялся, сильнее сжимая ладонь брата, отчего их оковы звякнули в унисон. — Это не было больно. Это... это было красиво. И от этого мне страшнее всего. Если бы он резал нас железом, мы бы знали, как ненавидеть. А теперь... против чего нам бунтовать? Майтимо наконец повернул к нему лицо, и в его потемневших глазах отразилась та самая новая точка опоры, которую они так отчаянно искали перед рассветом. В этой пустоте больше не было правил Единого, не было Клятвы, не было запретов. Остались только они двое, нагие и скованные, в самом сердце вражеской крепости, связанные общим, неделимым позором, который стал их новой, единственной реальностью.