Тёмная нега Ангбанда

Утром занавеси покоев раздвинулись, и безмолвные слуги помогли братьям перебраться в просторный закрытый паланкин. Их не заставили идти пешком; бережно, но уверенно их перенесли в другую часть башни, где располагалась роскошная купальня. Стены этого просторного зала были выложены из узорного, дымчатого мрамора с тонкими прожилками, а в глубоких нишах застыли изящные статуи из белого камня. Стройные колонны взмывали вверх, удерживая ажурный свод, сквозь который лился мягкий, рассеянный свет. Посреди зала располагался широкий бассейн, где бурлила и пенилась теплая вода, поступающая прямиком из чистых подземных гейзеров. Она поднималась со дна мириадами мелких пузырьков, с тихим шипением лопающихся на поверхности. Слуги сняли с принцев золотые оковы, оставив их тела совершенно свободными от металла, после чего беззвучно удалились. Бежать отсюда было некуда: все выходы из купальни преграждали тяжелые, кованые решетки, сплошь покрытые изысканным золотым орнаментом и запертые наглухо. Майтимо первым медленно спустился по мраморным ступеням в воду, чувствуя, как приятное, живое тепло гейзера мгновенно окутывает его кожу. Келегорм скользнул следом. Вода бурлила пузырьками, нежно и дразняще лаская их нагие тела, смывая остатки ночного пота, липкие следы экстаза и тяжелый аромат муската. На широких бортиках бассейна стояли кувшины из цветного стекла, полные благовонных масел, очищающих бальзамов и редких эссенций. Келегорм взял один из флаконов, налил на ладонь немного прозрачного масла, пахнущего хвоей и диким медом, и приблизился к брату. Теперь, когда Майрона не было рядом, в этих прикосновениях не осталось прежнего удушливого страха. Они могли омывать друг друга, бережно растирать плечи и спины, смывая пепел Ангбанда. Майтимо взял лежавший здесь же костяной гребень и принялся медленно расчесывать мокрые серебряные волосы Келегорма, распутывая узлы и смывая остатки чужого триумфа. Но ласка теплой воды, дразнящие удары гейзерных струй и мягкие прикосновения собственных ладоней к чистой коже начали творить нечто иное. Разум, переплавленный ночными речами Врага, больше не искал заборов и запретов. Оковы Амана были разбиты, а новые правила Ангбанда говорили, что можно всё. В процессе скольжения пальцев по мокрым волосам и плечам между братьями пробежала иная, живая искра. Келегорм вдруг замер, поймав руку Майтимо, и повернулся к нему лицом. Их дыхание смешалось с теплым паром, поднимающимся от бассейна. Это не было приказом Майрона. Хозяин башни не стоял над ними, не диктовал условия. Им просто... захотелось. Самим. Остро и неодолимо, как никогда прежде. Майтимо перехватил Келегорма за пояс, увлекая его из воды и усаживая прямо на широкий, гладкий бортик бассейна из теплого мрамора. Вода стекала по их телам сверкающими каплями, пузырьки гейзера продолжали шуметь у их ног, а они, отдаваясь этому внезапному порыву, начали делать это друг с другом. Ласки Келегорма всё еще были неловкими, но теперь в них дышала его собственная страсть, смешанная с глубоким, отчаянным желанием обладать и отдаваться. Под ажурным сводом мраморной купальни разнеслись их первые, свободные от чужого взгляда стоны, смывая остатки валинорского прошлого в бурлящей воде гейзера. Они нашли положение, в котором могли ласкать друг друга одновременно, тесно переплетясь на мокром, теплом мраморе. Струи гейзера с шипением бились о бортик бассейна, взлетая мириадами брызг, а под ажурным сводом купальни разносились их тяжелые, прерывистые вскрики и стоны удовольствия. В момент подступающей, настигающей и тягуче длящейся разрядки, когда мир вокруг готов был осыпаться искрами остаточного удовольствия, оба брата внезапно замерли. По нагой, разгоряченной коже мгновенно пробежал ледяной, парализующий ужас. Они спиной ощутили чужой взгляд — чудовищный, тяжелый, полный такого яростного, испепеляющего гнева, что, казалось, сам влажный воздух вокруг них мог возгореться.Они оглянулись одновременно, инстинктивно подбираясь, пытаясь закрыть друг друга своими телами, и испуганно уставились на стену. В глубокой мраморной нише, прямо напротив бассейна, стояло изваяние. На лице этой статуи камень будто... растаял, превратившись в живую, бледную плоть, в то время как всё остальное тело до самых плеч оставалось монолитным, безжизненным серым мрамором. Из этой каменной клетки на них смотрел... отец. Губы Феанаро всё еще намертво сковывал холодный камень, не позволяя ему издать ни единого звука, выдохнуть проклятие или позвать сыновей по имени. Живыми, дышащими яростью и безумной болью оставались только его глаза. Тот самый знаменитый, пылающий взгляд, перед которым когда-то трепетал весь Тирион. И этот взгляд был устремлен прямо на них. Он всё видел. Абсолютно всё, что они только что сделали в этой купальне, отдавшись добровольному, безумному желанию на гладком бортике бассейна. Капли воды продолжали мерно и звонко падать с мокрых серебряных волос Келегорма на мраморный пол, разбивая мертвую, удушливую тишину, воцарившуюся под ажурным сводом. Майтимо первым разжал пальцы, которыми мгновение назад сжимал плечо брата. Его рука бессильно соскользнула по мокрому мрамору, оставив влажный след, и эльдарская гордость, которую он так отчаянно пытался сберечь, окончательно обратилась в прах. Из его груди вырвался рваный, задушенный хрип — звук такой невыносимой, раздирающей боли, словно его фаа заживо выжигали из тела. Он застыл на коленях, медленно оседая назад, его рыжие волосы мокрыми прядями облепили бледную, судорожно вздымающуюся грудь. Майтимо закрыл лицо ладонями, но тут же отнял их, не в силах оторвать дикого, полного безграничного отчаяния взгляда от пылающих глаз отца. Вся его ледяная логика, все ночные рассуждения о цене спасения лопнули, как мыльный пузырь, оставляя лишь сосущую, безумную пустоту. Келегорм же рванулся назад, почти падая обратно в бурлящую гейзерную воду, словно кипящие пузырьки могли скрыть его наготу от этого испепеляющего взора. Он судорожно прижал согнутые колени к груди, пытаясь сжаться, исчезнуть, раствориться в мраморных плитах. Его лицо, еще секунду назад хранившее следы лихорадочной истомы, мгновенно потеряло все краски, став неотличимым от мертвого камня ниши. На лице Келегорма отразился такой безграничный, первобытный ужас, какого Охотник не ведал никогда прежде. Это был ужас окончательного, непоправимого разоблачения. Логика Майрона, казавшаяся ночью спасительной точкой опоры, в одно мгновение рассыпалась. Ведь Враг не держал отца здесь до этого — Майрон приволок его и вплавил в камень с изощренным умыслом именно в это утро, точно рассчитав время, когда их собственное, добровольное желание возьмет верх над стыдом. Он поставил Феанаро сюда как живого свидетеля их падения, зная, что это убьет дух создателя Сильмарилей вернее любого железа. Губы Феанаро в нише судорожно дернулись, серый мрамор вокруг его рта пошел тонкими, едва заметными трещинами, словно живой крик пытался пробить каменную толщу, но так и не смог вырваться наружу. Живые глаза продолжали гореть безумным, невыносимым пламенем, фиксируя каждую деталь предательства его сыновей, которые больше не могли оправдаться тем, что действовали по принуждению. В этот момент за тяжелой золоченой решеткой купальни послышался тихий, приближающийся смех Майрона, который, казалось, соткался из самого пара и торжества этой изощренной ловушки. Майтимо, содрогаясь всем телом от рвущихся наружу рыданий, опустил голову на мокрый мрамор, не смея просить о прощении. — Ну что, творец Камней? — вкрадчиво обратился Майрон, застыв у самого входа в купальню, но не делая попытки отомкнуть тяжелую кованую решетку и не переступая порога. Он стоял там, окутанный клубами влажного пара, словно прекрасное и безжалостное божество этого мраморного зала. Его золотистые глаза сияли неподдельным, глубоким торжеством художника, чей замысел воплотился в безупречную форму. Он смотрел сквозь позолоченные прутья на распластанного у ног изваяния Майтимо, на сжавшегося в воде Келегорма и, наконец, перевел долгий взгляд на живое лицо в каменной нише. — Я обещал удивить тебя тем, во что ты никогда не поверишь, — продолжал Майрон, и его певучий голос, отражаясь от ажурного свода, звучал мягко, но отчетливо, заставляя сыновей Феанаро еще сильнее вжиматься в мокрый мрамор. — Ты проиграл наш спор. Ты помнишь, что ты проиграл? Майтимо замер, не поднимая головы, лишь его пальцы судорожно и беспомощно скребли по гладкому бортику бассейна. Келегорм затаил дыхание, в ужасе переводя взгляд с сияющего лица Майрона на застывшую фигуру отца. Губы Феанаро так и оставались намертво скованы серым камнем, не позволяя величайшему из нолдор издать ни единого звука, выплюнуть последнее проклятие или хотя бы позвать своих сломанных детей. Однако яростное, испепеляющее пламя, горевшее в его глазах еще мгновение назад, под воздействием этих слов начало стремительно гаснуть. Огонь, способный когда-то поднять на бунт целое королевство, сменялся абсолютным, беспросветным отчаянием от осознания того, что он проиграл в этом споре нечто безмерно важное. Создатель Сильмарилей смотрел на Майрона, и в его живом взоре отразилась вековая, невыносимая мука. Он медленно опустил веки, как знак согласия. Каменное изваяние в нише едва заметно вздрогнуло, словно принимая окончательное поражение своего духа в этом безмолвном поединке. Майрон развернулся и пошел прочь по темному коридору. Его шаги стихали медленно, пока окончательно не растворились в глухом гуле Тангородрима. Едва последний отсвет его золотистых одежд исчез за поворотом, серый мрамор, сковывавший тело Феанаро, начал двигаться. Камень размягчался, шел глубокими трещинами и медленно таял, стекая по бледной, живой коже прозрачными каплями. В конце концов, великий мастер тяжело выдохнул и сделал неверный, тяжелый шаг вперед, покидая свою мраморную нишу. Он молчал. Его взгляд, прежде способный зажигать сердца тысяч эльдар, теперь был опущен к полу. Он упорно не смотрел на распластанных у бортика сыновей, будто придавленный собственной безмерной тяжестью данного по неосторожности слова. В каждом его движении сквозило такое сокрушительное поражение, перед которым меркла даже гибель под огненными бичами балрогов. Феанаро медленно подошел к краю бассейна и спустился в теплую, бурлящую гейзерную воду, глубоко погружаясь в нее, будто пытаясь в ней скрыться, смыть с себя невидимую грязь и спрятать нагое, беззащитное тело от взглядов собственных детей. Майтимо и Келегорм застыли, не смея пошевелиться. Вода вокруг их отца пенилась, пузырьки гейзера с тихим шипением разбивались о его грудь, но эта ласка гейзера казалась теперь ледяным ожогом. Наконец Феанаро разомкнул сухие губы. Он заговорил очень тихо, и его голос, всегда громоподобный и ясный, теперь едва шелестел под ажурным мраморным сводом купальни. — Я проиграл ему, — произнес творец Камней, и в его глазах отразилась бездонная тьма. — И слово мое было, что я отдам ему то же, что увижу в этом зале, если это окажется тем, что я никогда не смог бы представить. Слова эти мертвым грузом упали в бурлящую воду бассейна. Майтимо медленно поднял голову, его рыжие волосы облепили бледное лицо, а Келегорм судорожно схватился пальцами за мокрый мраморный бортик. В удушливой тишине зала до них двоих дошел истинный, чудовищный умысел Майрона. Хозяин Ангбанда привел их отца сюда не для того, чтобы наказать его видом их позора. Он привел его, чтобы заставить проиграть спор. Феанаро клялся отдать врагу то же самое, что совершат его дети. И сыновья с нарастающим, леденящим кровь ужасом поняли, к какой именно судьбе они только что привели собственного отца своими добровольными ласками на теплом мраморе этой купальни. Майтимо медленно повалился боком на мокрый мрамор у самого края бассейна, и его длинные рыжие волосы рассыпались по плите, смешиваясь с грязной пеной гейзера. Лицо старшего сына, искаженное невыносимой, раздирающей судорогой, медленно повернулось к Феанаро, стоявшему в воде. Из груди Майтимо вырвался глухой, страшный звук — не то стон, не то задушенное рыдание, в котором сгорели последние остатки его разума. — Мы не знали, отец... — хрипло, едва разжимая запекшиеся губы, прошептал Майтимо, и этот шепот показался громче грохота Тангородрима. — О Эру, мы думали, что спасаем тебя от легионов орков. Мы платили за твое дыхание своим позором... а привели тебя в этот ад. Феанаро не шевельнулся. Его бледное лицо, частично скрытое поднимающимся паром, казалось застывшей маской изваяния, которым он был мгновение назад. Он упорно смотрел мимо сыновей, в глухую мраморную стену, и пузырьки гейзера с тихим шипением разбивались о его грудь, словно пытаясь растопить это ледяное отчаяние. Келегорм, забившийся в самый дальний, темный угол бассейна, медленно опустил руки. Его согнутые колени, которые он до этого судорожно прижимал к груди, теперь бессильно разошлись в стороны под водой. Охотник медленно, словно чужой, поднял свой прямой, остекленевший взгляд на отца. В его серых глазах больше не было первобытного испуга или растерянности — этот ужас выгорел до самого дна, оставив лишь страшное, отрешенное спокойствие обреченного. Он медленно потянулся к стоящему на краю борта флакону, опрокинул его, позволяя густому маслу тонкими хвойными каплями капать прямо в бурлящую воду, и тихо произнес: — Значит, Майрон победил окончательно. Нам больше не нужно прятаться, брат. У нас вообще ничего не осталось. Они больше не пытались прикрыться или убежать. Чудовищная плата за их недолгую, дразнящую страсть уже была начислена, и тяжелый скрежет кованого замка за золоченой решеткой купальни возвестил о том, что слуги Майрона возвращаются, чтобы забрать то, что теперь по праву принадлежало их хозяину. Тяжелая золоченая решетка с сухим, приглушенным скрежетом отворилась, и в мраморный зал купальни беззвучно вошли слуги. Это были эльфийские пленники, изнуренные синдар с серыми, безжизненными лицами. Они не произнесли ни слова, их взгляды были опущены к полу, словно они давно разучились смотреть на мир. Но в глубоком проходе, откуда они пришли, тускло и зловеще гудело невидимое пламя балрога, отбрасывая на дымчатый мрамор колеблющиеся багровые тени и настойчиво намекая на абсолютную бесполезность любого сопротивления. Слуги действовали слаженно и бережно. Они помогли Феанаро и Келегорму выйти из бурлящей воды гейзера, уложили их и Майтимо на теплые мраморные скамьи и принялись мягко вытирать их нагие тела большими полотенцами из плотной ткани. Затем рабы взяли костяные гребни, бережно разбирая и расчесывая мокрые, запутавшиеся пряди волос — огненные у Майтимо, серебряные у Келегорма и вороново черные у Феанаро, возвращая им валинорский блеск. После этого они открыли флаконы, втирая в кожу эльфийских владык пахучие бальзамы и масла, искусно разминая затекшие мышцы. Это не было насилием, но в этой тихой, размеренной заботе Ангбанда сквозила страшная неизбежность. Когда всё было закончено, золотые оковы возникли сами, словно соткались из воздуха по воле хозяина крепости. Те самые, изящные, щадящие, с мягкими кожаными подкладками, которые до этого сковывали сыновей. Теперь точно такие же цепи легли на запястья, щиколотки и шею самого Феанаро. Их не заставили идти. Всех троих усадили в просторный закрытый паланкин и быстрым, ровным шагом понесли обратно по темным переходам башни. Занавеси распахнулись в той самой комнате, наполненной мрачной роскошной негой. В камине по-прежнему уютно трещали дрова, а широкий стол ломился от новых, еще более изысканных горячих блюд, фруктов и запеченной дичи. Сыновья, скованные по рукам и ногам цепями, тяжело опустились на ложе и кресла, даже смотреть не смея в сторону этого изобилия — каждый кусок еды напоминал им о пережитом позоре. Феанаро же, оказавшийся рядом с ними, явственно сглотнул слюну. Он был заметно истощен долгим пребыванием в сырых подземельях, его ребра обтягивала бледная кожа, а на щеках залегли глубокие тени. Однако великий мастер с усилием заставил себя отвернуться, уставившись в темный гобелен. В удушливой тишине покоев Майтимо медленно повернул голову к создателю Сильмариллов. — Отец, тебе понадобятся силы, — решился тихо прошептать старший сын, и в его надтреснутом голосе вновь шевельнулась отчаянная, безумная надежда. — Мы вырвемся однажды. Если не будем слабыми. Поешь. Келегорм медленно подался вперед, и его золотые цепи отозвались тихим, жалобным звоном под высокими сводами покоев. Он протянул связанные запястья к роскошному столу, бережно взял тяжелое серебряное блюдо, на котором исходила паром запеченная дичь в окружении спелых южных фруктов, и с усилием пододвинул его ближе к отцу. Беловолосый принц не поднимал глаз, его серебряные косы скользнули по нагому плечу, а скулы, все еще хранившие бледность, слегка вздрогнули от близости к отцу. Феанаро замер. Его взгляд медленно перевелся с темного гобелена на поднесенное блюдо, а затем на бледные руки младшего сына, скованные точно таким же золотом, как и его собственные. Запах горячего мяса и пряных трав заполнил пространство между ними, властно напоминая изможденному телу о голоде, который слишком долго терзал его в сырых казематах. Великий мастер тяжело, прерывисто вздохнул, и это был вздох того, кто ломает последнюю линию своей обороны. Он медленно преодолел себя, поднимая руки, окованные изящным металлом с мягкой кожаной подкладкой. Его пальцы, некогда творившие чистый свет, теперь дрогнули, но уверенно отломили кусок сочной дичи. Феанаро отправил еду в рот, заставив себя жевать мерно и сосредоточенно, словно каждый глоток был не принятием милости врага, а ковкой нового, еще невидимого оружия. Майтимо, наблюдавший за каждым движением отца с ложа, едва заметно перевел дыхание. В его потемневших глазах на миг вспыхнуло слабое облегчение: если отец согласился жить и копить силы в этой золотой клетке, значит, их позорная плата не была совершенно напрасной. Феанаро опустил пустую серебряную чашу на полированное дерево стола, и золотая цепь на его запястье коротко, отчетливо звякнула в удушливой тишине покоев. Насытившись, он наконец поднял голову, и его пылающий взгляд, в котором прежний гнев теперь смешался с глубокой, неизбывной горечью, медленно прошелся по лицам сыновей. Он долго всматривался в потемневшие глаза Майтимо, затем перевел тяжелый взор на Келегорма, заставив того еще сильнее вжать плечи под серебряными прядями волос. — Что это было? — хрипло, но удивительно властно спросил Верховный Король, и каждое его слово эхом отозвалось под высокими сводами башни. Братья промолчали, опустив головы, но Феанаро не собирался отступать. Он подался вперед, насколько позволяли сковывавшие его путы, и его голос налился зловещей, пугающей силой. — Я видел всё, что вы устроили на мраморном бортике этой купальни, — продолжал создатель Сильмариллов, и его челюсти судорожно сжались. — И я видел главное. Вас никто не держал. Над вами не стояли палачи с плетьми или орки с обнаженными клинками. В тот момент вас не заставляли силой. Вы... вы сами этого захотели. Вы отдавались этой постыдной неге с жадностью, которой я никогда не смог бы вообразить. Почему? Майтимо судорожно сглотнул, чувствуя, как под безжалостным взором отца рушатся последние остатки его выстроенной защиты. Он открыл было рот, чтобы сказать о ночных речах Майрона, о разрушенных границах и о том, как их собственные тела предательски поплыли навстречу запретной страсти, но слова застряли в горле. Как объяснить тому, кто сотворил чистый свет Амана, что в этой темной крепости они научились находить запредельное, пугающее удовольствие в самом сердце собственного падения? Келегорм так и остался сидеть неподвижно, уставившись в одну точку на столе, но его бледные скулы снова начали медленно заливаться лихорадочным, горячим румянцем стыда. Правда, обнаженная отцом, жгла сильнее раскаленного железа: Майрон победил их не болью, он победил их, заставив искренне, всем существом возжелать этой ласки. Феанаро долго ждал, но ответом ему был лишь сухой треск дров в камине и мерное, удушливое дыхание сыновей. Его тяжелый, карающий взгляд метался от бледного Майтимо к сжавшемуся Келегорму, но принцы нолдор продолжали упорно смотреть в пол, словно каменные изваяния. Эта затянувшаяся тишина, полная постыдного согласия и невозможности оправдаться, ранила великого мастера сильнее, чем всё воинство Ангбанда. Его лицо потемнело от прилившей крови, а золотая цепь на шее натянулась с опасным, глухим звоном. — Вы молчите, — с пугающим, ледяным презрением произнес Верховный Король, и его губы горько изогнулись. — Вы даже не пытаетесь солгать мне. Неужели в вас не осталось ни капли той гордости, с которой мы покидали Валинор? Неужели Исказитель выжг из ваших душ всё, оставив на месте прежней чистоты это безумие? Тогда Майтимо медленно поднял голову. Его огненные волосы растрепались, а в потемневших от беспросветной муки глазах отразилась та самая мертвая, звенящая пустота, которую они приняли этой ночью. Он не отвел взора, когда встретился взглядом с отцом, хотя каждая секунда этого поединка жгла его фаа изнутри. — Потому что границ больше нет, отец, — тихо, но удивительно отчетливо произнес старший сын, и его скованные золотом руки безжизненно легли на колени. — Майрон показал нам это. Мы думали, что свободны, когда проливали кровь сородичей в гаванях Альквалонде. Мы пали еще там, у моря. И то, чего хочет от нас теперешний владыка Ангбанда — не боль. Это ласка и страсть. Нам некуда падать ниже, отец. Мы согласились на этот позор, чтобы ты дышал. И если наше тело научилось отзываться на это удовольствием... значит, мы просто приняли правила этой тюрьмы, чтобы сберечь разум. Феанаро застыл, ловя каждое слово старшего сына, и его глаза расширились от нарастающего изумления. До него наконец дошел весь чудовищный масштаб случившегося: Майрон поймал его мальчиков не на слабости, не на страхе перед казематами и не на рабской покорности. Владыка Ангбанда просто заставил их самих, по своей воле, потянуться друг к другу. И они поддались. Безжалостно, жадно, со всей пылкостью своей натуры они отдались этому изысканному, запретному соблазну прямо на теплом мраморе купальни, обнаружив, что это сладко. С каждым новым словом лицо Верховного Короля становилось все более бледным, словно из него уходила сама жизнь. Его пальцы, скованные изящным золотом, судорожно дернулись, но цепь не зазвенела — великий мастер был слишком оглушен, чтобы двигаться. Охотник, его гордый сереброволосый Тьелкормо, и Майтимо, его первенец, который должен был вести за собой войска, теперь сидели перед ним, перемазанные ароматом чужих масел, и в их глазах сквозило глубокое, пугающее увязание в этой порочной неге. Они не были сломлены пытками; они были совращены, приняв это искажение как свою новую, единственную реальность. Феанаро смотрел на своих сыновей, и в его пылающем взоре, сквозь ледяное оцепенение, вдруг проросла страшная, доселе неведомая мысль. Он судил их сейчас со всей строгостью своего безупречного, валинорского прошлого, судил за то, что они поддались, что нашли сладость в самом сердце тьмы. Но он судил их, еще совершенно не зная, каково на вкус то, что с ними сделали в этих покоях. Боль бы его не напугала — Феанаро перенес бы любые тиски, калечащее железо или легионы орков в сырых казематах, не выдав ни единого стона. Но здесь, перед лицом этой мрачной, удушливой роскоши, пахнущей мускатом и чужими маслами, великий мастер впервые почувствовал, как внутри него начинает разверзаться бездна. Он ведь сам проиграл Майрону в этом проклятом споре. Слово его уже было дано, и теперь ему самому неизбежно предстояло вкусить эту чашу до самого дна. По условиям договора, ему придется отдать новому владыке Ангбанда ровно то же самое, что совершили на его глазах его первенец и Тьелкормо. И эта неизбежность — не пытка, не смерть, а мягкий, обволакивающий, лишающий воли соблазн — пугала создателя Сильмариллов сильнее, чем весь огонь утащивших его балрогов. Феанаро медленно перевел взгляд на свои скованные золотом руки, чувствуя, как мягкая кожаная подкладка ошейника ласково греет шею. Он понял, что Майрон приготовил для него ту же самую ловушку, в которой его дух не сможет опереться на привычную ненависть, ведь бунтовать против ласки и пробуждающейся страсти его феа никогда не училась. Майтимо, не отрывая взгляда от бледного лица отца, явственно уловил этот миг. Он слишком хорошо изучил каждый изгиб чудовищной логики Майрона за последние дни, чтобы не узнать тени, скользнувшие теперь в глазах отца. Это был не просто страх перед плетью или подземельями — это было то самое леденящее оцепенение перед лицом непреодолимого, лишающего разума соблазна, которое они с Келегормом уже разделили до самого дна. Старший сын медленно подался вперед, насколько позволяли звенья его цепей, и его длинные рыжие волосы качнулись, закрывая плечо. — Ты видишь это, да? — тихим, надтреснутым шепотом произнес Майтимо, и в его голосе проступила пугающая, зловещая глубина. — Ты судишь нас, отец, но ты уже чувствуешь то же самое. Майрон не станет ломать твои кости. Он сделает так, что твои собственные пальцы забудут вкус молота и потянутся за чужой лаской. Против этого оружия мы не ковали щитов. Феанаро вздрогнул от этого шепота, и золотые кольца на его запястьях жалобно, тонко звеня, ударились о край стола. Он посмотрел на своего первенца, и в этом взгляде великого короля уже не осталось прежней безупречной суровости — только обнаженная, беспомощная мука того, кто осознает неизбежность собственного падения. Соблазн, который он только что презирал в своих детях, теперь стоял у его собственного порога, одетый в золото и пахнущий сладким мускатом. В этот самый момент тяжелая бархатная портьера в дальнем конце покоев медленно, беззвучно приподнялась, и в комнату пополз густой, удушливый аромат раскаленного металла и ночных трав, знаменуя, что время размышлений подошло к концу. Едва плотная ткань портьеры колыхнулась, впуская в покои волну удушливого тепла, все трое эльфов замерли, инстинктивно подбираясь под весом своих золотых оков. Звон цепей, одновременно пронесшийся по зале, прозвучал резко и сиротливо, тут же утонув в дорогих шелках и гобеленах. Майтимо мгновенно отпрянул назад, глубже погружаясь в мягкие меха ложа. Его рыжие волосы растрепались, а пальцы судорожно впились в ткань покрывала, стремясь обрести хоть какую-то опору против возвращающегося наваждения. На его лице, еще хранившем следы недавних слез, вновь проступило знакомое, отрешенное оцепенение — разум старшего сына, уже познавший запредельное удовольствие, предательски затих в ожидании нового витка этой изощренной игры. Келегорм сжался в своем глубоком бархатном кресле, подтягивая скованные ноги к самому подбородку и пряча лицо в серебряных прядях. Его бледные скулы, только-только начавшие остывать после допроса отца, мгновенно вспыхнули лихорадочным, горячим румянцем. Охотник помнил вкус, оставшийся на его губах, и то, как его плоть отзывалась на ласки брата под присмотром врага; этот стыд парализовал его, лишая возможности даже поднять взгляд на входящего. Феанаро остался сидеть у стола, выпрямив спину с истинно королевским величием, но это величие теперь казалось хрупким, как перекаленное стекло. Его руки, закованные в изящное золото, тяжело легли на полированное дерево, а пальцы сжались в кулаки так, что побелели суставы. Глаза создателя Сильмариллов, устремленные на раздвигающуюся занавесь, горели диким, опасным блеском. В этом взоре смешались остатки прежней испепеляющей ярости и тот самый новый, леденящий душу ужас перед соблазном, который он только что осознал. Великий мастер ждал своего палача, впервые зная, что защищаться ему придется не от ударов стали, а от собственной плоти, готовой сдаться без боя. Майрон взглянул в глаза Майтимо, одним лишь этим долгим, пронзительным взглядом указав ему на второе кресло, стоявшее подле Келегорма. Старший сын не посмел ослушаться; звеня золотом оков, он поспешно покинул ложе, перешагнул через пушистые меха и опустился на бархатное сиденье. На секунду он плотно прикрыл глаза, пытаясь отгородиться от нарастающего кошмара, но поднять веки уже не смог — в то же мгновение на всё его нагое тело навалилась страшная, каменная тяжесть. Серый холодный мрамор стремительно пополз по его ногам и груди, запечатывая живую плоть, и Майтимо замер в кресле неподвижной статуей. Точно так же на соседнем кресле застыл Келегорм, который так и не поднял головы, укрывшись серебряными прядями. Они оба лишились зрения и движений, превратившись в безжизненные изваяния, и отныне среди этой мрачной роскоши могли только слышать. Майрон не спеша повернулся к столу и поднял свой сияющий, золотистый взгляд на Феанаро, чья фигура казалась темным силуэтом на фоне камина. — Готов ли ты платить то, что проиграл, по своему слову? — мягко спросил Майа, и на его губах скользнула легкая улыбка. — Они не будут смотреть. Феанаро медленно расправил плечи, и хотя изящные цепи на его запястьях отозвались коротким металлическим звоном, в его фигуре проступило прежнее, несокрушимое величие правителя нолдор. Он в упор посмотрел на Саурона, не позволяя себе бросить взгляд на две окаменевшие статуи своих детей. — Мое слово крепче, чем железо твоих чертогов, — глухо, но удивительно твердо произнес Верховный Король, и в его глазах, лишенных прежней королевской ярости, теперь горела лишь горькая, непреклонная решимость. — Я не стану искать оправданий и не отступлю от клятвы, которую дал по неосторожности. Начинай свою игру, Майрон. Покажи мне, каков на вкус тот соблазн, перед которым не смогли устоять мои сыновья. Одежды растаяли на Майроне сами, как утренний туман в теплых солнечных лучах, не оставив на его теле ни единой нити. Но он не потянулся к Феанаро, не сделал ни одного движения навстречу. Наоборот, он отступил на шаг назад, к широкому ложу, укрытому мехами, и медленно опустился на него — нагой и пугающе хрупкий, будто вместе с сияющими тканями разом утратил и все величие владыки этой темной твердыни. Он раскинул руки к углам ложа, и в то же мгновение на его запястьях с сухим металлическим звуком звякнули медные, простые оковы. Тон их металла в точности подходил под цвет его волос; хозяин цитадели остался эстетом даже в такой мелочи. В то же самое мгновение Феанаро ощутил, как тяжесть покинула его собственную шею и конечности — золотые цепи беззвучно растаяли, оставив его тело совершенно свободным от оков. — Покарай меня за всё, пламенный дух, — прошептал Майрон без тени улыбки, и в его тихом голосе больше не было прежнего гипнотического напева. — Ты шел взять эту крепость. Крепость пала. Возьми же владыку Ангбанда так, как хочешь сам. Он чуть приподнял скованные медными кольцами запястья, и их звон эхом отозвался в ушах застывших каменными статуями братьев. — Исполни свое слово, но не как раб, а как завоеватель, — добавил нагой Майа, и его грудь ровно, мерно вздымалась среди темных шелков. После этих слов Майрон прикрыл ресницы, полностью отдавая себя воле Верховного Короля, но продолжая блестеть сквозь них острым, внимательным взглядом. Феанаро не двинулся с места, словно его свободные ноги все еще были скованы тяжелыми оковами подземелий. Он стоял у стола, нагой и величественный, переводя взгляд с раскинутых рук Майрона на две безмолвные мраморные статуи своих сыновей, застывших в креслах. В его груди, до самого горла, поднималась яростная, обжигающая волна — та самая первородная пламенная ярость, которая влекла его через безбрежное море и заставляла ломать любые преграды на пути к мести. Перед ним на ложе лежал враг — скованный, хрупкий и полностью отдающий себя во власть Верховного Короля. Ловушка Майрона изменила форму, превратившись в самый изощренный, самый страшный соблазн, который только можно было подбросить создателю Сильмариллов: соблазн исполнить свою месть через обладание, слив воедино чистую ненависть воителя и порочную страсть этой золотой клетки. Великий мастер медленно сделал первый шаг вперед, к самому краю ложа, глядя сверху вниз на нагого Майа, чьи медные оковы тускло поблескивали под цвет волос. Пальцы Феанаро, привыкшие держать тяжелый кузнечный молот и эльфийскую сталь, судорожно сжались, а затем медленно распрямились. В его глазах, где только что метался леденящий ужас, теперь разгорался опасный, голодный огонь. Если Майрон хотел стать добычей, если он предлагал взять эту крепость через свое собственное тело, Феанаро не собирался отступать от данного по неосторожности слова. Он опустил одно колено на шелковое покрывало ложа, подаваясь вперед, так что его горячее дыхание коснулось бледных ключиц скованного Майрона. Феанаро протянул руку и жестко, без валинорской неги, но с непреклонной силой завоевателя обхватил пальцами шею врага, заставляя его полностью открыть чувствительное горло. Застывшие в креслах Майтимо и Келегорм, лишенные зрения, среди удушливой тишины покоев могли слышать лишь этот первый, тяжелый шелест шелка и прерывистый, глубокий вздох своего отца, принимающего новые правила этой чудовищной игры. Майрон тихо, прерывисто вздохнул, когда пальцы Феанаро сомкнулись на его шее, но в этом вздохе не было испуга — лишь глубокое, томительное удовлетворение. Медные цепи на его запястьях едва заметно звякнули о деревянные углы ложа, когда он чуть подался навстречу этой жесткой ладони, подставляя под удар чувствительную кожу горла. Его прикрытые ресницы дрогнули, но острый взгляд сквозь них продолжал неотрывно следить за каждым изменением на лице Верховного Короля. — Да, — едва слышно, одним горячим дыханием прошептал Майрон, и его губы тронула бледная, лишенная торжества улыбка. — Возьми свое... Пламенный. Феанаро не ответил. Напряжение в его теле достигло предела, превращаясь в тугую, звенящую струну. Чистая ненависть, которая вела его от самых руин Форменоса, теперь странным, чудовищным образом переплавлялась в непреодолимое плотское желание подчинить, сломать и присвоить себе это хрупкое, скованное тело. Он переместил вес, полностью поднимаясь на ложе и нависая над нагим Майа. Его вторая рука скользнула вниз, грубо и требовательно очерчивая линию ребер Врага, заставляя того выгнуться на темных шелковых простынях и пушистых мехах. В удушливой тишине покоев раздался лишь этот яростный, скользящий шелест тел по дорогой постели. Две мраморные статуи в креслах, запертые в своем безмолвном каменном плену, могли слышать, как прогибается под тяжестью отца тяжелое ложе, как учащается его дыхание и как протяжно, тихо стонет враг, когда Верховный Король окончательно принял предложенную ему роль завоевателя. Вторжение в нагую плоть Майрона не принесло Феанаро привычного торжества победы; оно отозвалось в его естестве сокрушительным, огненным толчком, содравшим последние покровы с его валинорского разума. Это не было сокрушением врага на поле боя, где сталь встречает сталь, а крики умирающих пьянят упрямую гордость. Под его тяжелым, властным телом Майа податливо выгибался на шелках, и эта покорность, смешанная с тихим звоном медных оков на углах ложа, жгла великого мастера сильнее подземной лавы. Каждое резкое, требовательное движение завоевателя тонуло в обволакивающей, пугающе горячей неге чужого существа. Феанаро чувствовал, как его собственная пламенная феа, не знавшая доселе иных путей, кроме яростного созидания или разрушения, теперь безвозвратно плавится, увязая в этом запретном, запредельном удовольствии. Сладость этого греха была изнуряющей и тягучей. Майрон принимал его силу, сдавленно стоная под жесткой ладонью, державшей его за горло, и этот стон заставлял кровь Феанаро закипать в жилах. Острый, внимательный взгляд Майрона сквозь тени прикрытых ресниц фиксировал каждую вспышку страсти на лице короля, лишая его права на чистую, отстраненную ненависть. Феанаро пытался удержать в мыслях руины Форменоса, багряные волны Альквалонде, но образы блекли, вытесняемые осязаемым, жарким трепетом плоти. Он брал владыку Ангбанда как добычу, но с каждым новым толчком сам всё глубже погружался в расставленные сети. Разрядка настигла его внезапно, обрушившись сокрушительным, ослепительным вихрем, от которого перед глазами поплыли багровые круги. Мир вокруг ложа осыпался мириадами раскаленных искр. Из груди Феанаро вырвался громкий, яростный крик — не то клич победителя, не то задушенный стон окончательно сломленного духа, который эхом разнесся под высокими сводами залы. Его тело судорожно забилось, изливая страсть внутрь скованного врага, а пальцы в последний раз мертвой хваткой впились в бледные плечи Майрона, заставляя медные цепи бешено зазвенеть. Две мраморные статуи в креслах, запертые в своем безмолвном плену, могли слышать этот финальный, сокрушительный крик отца, в котором его валинорское величие навсегда сгорело в огне Ангбанда. Когда ослепительный вихрь разрядки утих, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжелый, удушливый запах раскаленного золота, Феанаро медленно разжал пальцы. Его ладонь, до этого мертвой хваткой державшая Майрона за горло, бессильно соскользнула вниз, оставив на бледной коже врага глубокие, багровые следы. Великий мастер сделал тяжелое, рваное движение назад, полностью отстраняясь. Он сидел на краю ложа, его нагое тело тяжело и глубоко вздымалось в удушливой тишине покоев. В его жилах всё еще бурлил огненный, неодолимый триумф завоевателя, смешиваясь с отсветом опасной, хищной гордости в черных глазах. Крепость была взята, владыка Ангбанда лежал, скованный медными цепями. Но одновременно с этим ликованием воителя в его душу въедалось совершенно иное, леденящее осознание. Феанаро смотрел на бледную плоть Майрона и чувствовал, что этот триумф не был вырван им в бою; Враг сам вложил эту победу в его руки, добровольно подставив горло и позволив пламенному духу сотворить с собой всё, что тот пожелает. Ему это подарили. Великий мастер медленно опустил руки на темный шелк простыней, ощущая, как эти два чувства сливаются в нем воедино, выжигая саму основу его прежнего бытия. Самая изощренная ловушка Ангбанда захлопнулась без единого звука: празднуя свой величайший восторг, Феанаро одновременно понимал, что больше не способен продолжать искренне, чистой душой ненавидеть своего дарителя. Его священная месть растаяла, превратившись в негласную, постыдную связь между ними. Медные оковы на запястьях Майрона раскрылись сами собой, без единого звука растаяв в воздухе, и он медленно приподнялся на ложе. В его движениях не было ни суеты, ни страха перед недавним завоевателем. Он сидел совсем рядом, нагой и безмятежный, и на его губах блуждала едва заметная, мягкая улыбка. Майа потянулся, откидывая назад влажные рыжие пряди, и в его сияющем, золотистом взоре не было и тени прежней покорности, лишь мягкое, тягучее удовольствие. Он скользнул взглядом по нагой груди Феанаро, ловя его тяжелое дыхание, и заговорил, и его голос потек по залу теплой, отравленной смолой. — Ты хорош, — негромко произнес он, и в этой оценке послышалась искренняя хвала знатока. — Я затруднюсь сказать, кто был лучше, ты или тот, за кем ты пришел сюда из Амана. Он брал мощью, и это было... ну, он реально брал силой, которую не оспоришь. Тебе я все же поддался, ты б меня сам не взял. Но... он никогда не был так горяч. Твоему огню хочется отдаваться. В этом твоя сила, которой сложно противостоять. Феанаро застыл, и эти слова ударили по его гордости вернее любого калечащего железа. Сравнение с Моринготто, с тем самым чудовищем, чье имя он проклял перед тысячами эльдар, осквернило его триумф мгновенно и бесповоротно. Глаза великого мастера расширились, в них на долю секунды вспыхнуло прежнее, безумное пламя, но тут же захлебнулось в леденящем удушье. Его челюсти сжались с такой силой, что на бледных скулах заиграли желваки, а пальцы, лежавшие на темном шелке, судорожно скрючились, глубоко вонзаясь ногтями в простыни. Внутри него разом столкнулись бешеная королевская ярость и то пугающее, постыдное удовольствие, которое всё еще заставляло его плоть гореть от недавней близости. Он ведь только что мнил себя грозным завоевателем, сломавшим и подчинившим владыку Ангбанда — а теперь Майрон одной фразой показал ему, что всё это время мерил его по лекалам своего прежнего, темного учителя. Осознание того, что его великий, первородный огонь, сотворивший Сильмариллы, здесь, на этом ложе, был принят лишь как изысканная разновидность плотского жара, выжгло его гордость до самого дна. Он не мог ни закричать, ни броситься на Майрона, потому что любая вспышка его ярости теперь лишь порадовала бы врага, подпитывая его удовольствие. Верховный Король медленно, рваным движением отвернул голову, уставившись в камин, где блекли последние багровые угли. Его широкие плечи мелко дрожали, но он молчал, скованный этим чудовищным сравнением, которое навсегда лишило его месть чистоты. — Его... я сам, своим предательством, скормил паучихе, — прошептал Майа, и его голос, внезапно ставший тихим и вкрадчивым, скользнул по коже Феанаро ледяным ожогом. — Думаешь, почему я здесь правлю? Тебя... я бы ей не отдал. В этом твоя победа. Ты лучше. Едва последние слова сорвались с его губ, Майрон исчез. Он не поднялся с постели, его нагой облик просто растаял в воздухе, словно наваждение, оставив после себя лишь стремительно остывающее тепло на шелковых простынях и густой, душный шлейф ночных трав. Феанаро остался сидеть на самом краю огромного ложа, и всё его существо мгновенно затопило сложное, противоречивое марево чувств. Знание того, что смерть Моргота была страшной, мучительной и окончательной, приносило его пламенной феа долгожданный покой. Но эта радость тут же переплеталась с горькой, удушливой обидой. Ведь еще утром, поняв из перекличек, что владыкой Ангбанда конвоировавшие его балроги зовут Майрона, Феанаро вспыхнул надеждой, что его сынам удалось сразить Моргота в открытом бою. Его сердце пело от веры в то, что его отважные воины исполнили приговор справедливости у стен этой цитадели и освободили мир от тирана. А теперь оказалось, что это вовсе не их победа. Великая месть нолдор, ради которой они прокляли Валар, лили кровь и жгли корабли, обесценилась грязной подковерной грызней в самом сердце Тьмы, где первый слуга просто хладнокровно скормил своего господина голодному чудовищу ради безраздельной власти. Справедливое возмездие, которое должно было стать триумфом его народа, обернулось лишь побочным результатом чужого коварства. Вкрадчивые слова «ты лучше» задели его за самое живое, проникая сквозь броню эльфийской гордости и оставляя внутри глубокий, разрушающий след. Феанаро сидел, оглушенный тем, на какие весы его только что положили. Этот Майа спал со своим прежним учителем, делил ложе с Изначальным Злом, а теперь, соблазнив создателя Сильмариллов, совершенно буднично заявлял, что в моменты этой порочной, запретной страсти эльфийский король понравился ему больше. Для эльфа такое сравнение в подобных интимных вещах было одновременно и запредельной, извращенной похвалой его первородному пламени, и самым грязным, немыслимым оскорблением. Его, гордого владыку нолдор, чей дух стремился к чистому созиданию, враг только что измерил по тем же меркам, по которым измерял похоть поверженного Владыки Тьмы. Про сами Камни Феанаро всё так же не догадывался — он не знал деталей этого предательства и не мог связать чудовищную гибель Врага мира со спасением или уничтожением сокровищ. Но эта извращенная хвала Майрона окончательно лишила его триумф остатков чистоты. Его священный поход потерял свой главный ориентир, превратившись в постыдный, изысканный подарок от существа, которое только что разделило с ним ложе. Великий мастер медленно опустил руки на темный шелк, погружаясь в тяжелое оцепенение перед лицом этого страшного, двусмысленного знания Серый мрамор на двух бархатных креслах начал плавно меняться: холодный камень беззвучно и мягко таял, на глазах возвращаясь в живую плоть. Майтимо судорожно вздохнул, когда его веки снова смогли разомкнуться, а Келегорм медленно поднял голову, смахивая серебряные пряди, которые вновь обрели прежнюю шелковистость и блеск. Они оба всё слышали. Каждый яростный шелест шелка, каждый прерывистый вздох отца, принявшего роль завоевателя, и, главное — финальные, отравленные слова Майрона. В зале воцарилась удушливая тишина. Феанаро так и сидел на краю огромного ложа, нагой, с опущенными плечами, уставившись на свои ладони, на которых еще недавно горело осязаемое ощущение неконтролируемого триумфа. — Значит, он открыл тебе это, — тихо произнес Майтимо. Его голос, надтреснутый и безжизненный, прозвучал под сводами башни на удивление ровно. Старший сын медленно поднялся с кресла, и золотые кольца на его лодыжках отозвались жалобным звоном. Он сделал шаг к ложу, останавливаясь в нескольких футах от Феанаро. — Открыл, что Моргота больше нет. Что его скормили паучихе. Келегорм горько, хрипло усмехнулся, цепляясь руками за подлокотники кресла. Его скулы всё еще пылали лихорадочным румянцем от чудовищного сравнения, которое Майрон оставил на прощание. Охотник перевел тяжелый взгляд на брата, а затем — на отца, но смолчал, крепко сжав губы. Ни он, ни Майтимо не собирались произносить ни слова о Камнях; они знали, какую цену Майрон выставил за это знание, и отец уже перенес слишком много потрясений за один только этот бесконечный день. — И он сравнил тебя с ним, — тихо, с пугающим спокойствием продолжил Келегорм, в упор глядя на отца. — Он делил ложе с Изначальным Злом, а теперь говорит, что твой огонь горячее. Каково это — узнать, что величайший мастер нолдор в глазах врага оказался лишь более желанным, чем поверженный Король Тьмы? Феанаро не повернулся к ним. Его челюсти сжались до хруста, а угольно-черные волосы упали вперед, полностью скрывая лицо. Это был первый раз, когда сыновья видели своего отца настолько безмолвным, придавленным не физическими тисками Ангбанда, а невыносимой, грязной двусмысленностью собственной «победы», проигранным спором и шоком от открывшейся правды о гибели Мелькора. — Замолчите, — глухо, едва шевеля губами, выдохнул Верховный Король, и в этом шепоте уже не было прежней властной силы, только бесконечная, выжженная пустыня духа. — Мы все отдали ему то, что он просил. Слово исполнено. Наша священная месть... она потеряла свой главный ориентир. Враг мертв, но убит не нами. — И самое страшное, отец... — Майтимо опустил голову, и его рыжие пряди закрыли лицо. — То, что только что произошло между вами... Майрон не забрал это силой как законную виру за проигранный спор. Он преподнес тебе это как изысканный, добровольный дар. Ночь опустилась на Ангбанд тяжелым свинцовым саваном, но в этих роскошных, пропитанных ароматом угасающего муската покоях никто не сдвинулся с места. Они провели эти часы в полном, удушливом оцепенении, разделенные пространством залы и грузом общего, неделимого позора. Феанаро так и остался сидеть на самом краю широкого ложа. Его нагое тело, еще хранившее отголоски запредельного огненного экстаза, постепенно остывало под редкими сквозняками башни. Великий мастер не потянулся к шелковым простыням и не укрылся пушистым мехом; он сидел неподвижно, уставившись невидящим, потемневшим взором в угасающие угли камина. В его разуме, переплавленном чудовищным откровением врага, безостановочно вращались две мысли, выжигающие фаа до самого основания. Его священная месть Мелькору потеряла смысл, потому что убийца Финвэ был мертв, и мертв от рук собственного слуги. И самое страшное — извращенная хвала Майрона, сравнившего его с Повелителем Тьмы, отравила саму его способность ненавидеть, превратив недавнее обладание в постыдную, добровольную связь. Майтимо и Келегорм провели эту ночь в своих глубоких бархатных креслах у противоположной стены. Золотые цепи на их лодыжках и запястьях, вновь вернувшие свою щадящую, мягкую тяжесть, тихо и сиротливо звякали при каждом невольном движении. Старший сын сидел, откинув голову на мягкую обивку и прикрыв глаза, но по его судорожному, контролируемому дыханию было ясно, что сон не придет к нему до самого рассвета. Он караулил тишину этой комнаты, чувствуя, как стены Ангбанда навсегда сомкнулись над их родом. Келегорм же сжался в комок, уткнувшись подбородком в колени и полностью спрятав пылающее лицо в серебряных прядях. В его мыслях всё еще стоял вкус гейзерной воды, масла и позорного удовольствия, которое они с братом разделили на бортике купальни перед карающим взором отца. Ловушка Ангбанда захлопнулась идеально: они больше не были гордыми воителями, страдающими ради великой цели. Они стали соучастниками одного большого, изощренного греха. Никто из них за всю ночь не произнес больше ни слова. Слишком невыносимо было слышать собственные голоса под этими сводами, и слишком страшно — случайно встретиться взглядами в полумраке залы. Они делили эту темноту на троих, нагие, скованные золотом и раздавленные знанием о том, насколько изящно и хладнокровно Майрон переписал их сущность изнутри, лишив права даже на чистый бунт. Под утро они всё же уснули — не от покоя, а от сокрушительного, изнуряющего бессилия, которое навалилось на них после пережитого потрясения. Те самые щадящие золотые оковы с мягкими подкладками вернулись на запястья, щиколотки и шею Феанаро ещё в тот самый миг, когда Майрон растаял в воздухе, но великий мастер даже не шевельнулся и не заметил этого, настолько его духу было не до металлических пут. Они проснулись лишь к полудню, когда тусклый, серый свет окончательно залил роскошную залу, разогнав ночные тени. Сон, сморивший их от невыносимой усталости, не принес облегчения, оставив в теле лишь тяжелую, изнуряющую вялость. К этому моменту безмолвные слуги-синдар уже успели бесшумно обновить стол: вчерашние остатки исчезли, а на их месте исходили паром совершенно свежие, только что приготовленные лакомства, запеченное мясо и кувшины с новыми винами. Посреди этой звенящей тишины всех троих накрыл отчаянный, лихорадочный, нервный голод. Это была глухая попытка измученного тела зацепиться за осязаемые, простые ощущения, попытка хоть чем-то утолить и заглушить тот дикий внутренний раздрай, который выжигал их до самого дна. Феанаро первым, не поднимая взгляда и звеня золотом возвратившихся оков, потянулся к столу. Вслед за ним к еде притронулись Майтимо и Келегорм. Они ели молча, торопливо, словно пытались заесть въевшийся в память позор, пока Майтимо наконец не опустил кубок обратно на скатерть. Старший сын поднял свои потемневшие глаза и заговорил о том, что неотступно мучило его еще с тех пор, как первые речи Майрона прозвучали в этих покоях. Это была мысль, из-за которой его разум не находил покоя. — Отец... Тьелкормо... — глухо произнес Майтимо, и его золотой ошейник натянулся, когда он подался вперед. — Нас жжет этот стыд. Мы готовы провалиться сквозь землю от того, что произошло на ложе и в купальне. Но ответьте мне... если мы действительно светлые эльдар, рожденные под сенью Древ, а не искаженные орки, страстные до боли и разрушения... то почему? Почему нам плотская радость, пусть и запретная, кажется стыднее и страшнее, чем убийство собственных сородичей? Келегорм замер, так и не донеся чашу до губ, а серебряные цепи на его руках мелко задрожали. — Мы проливали кровь в гаванях Альквалонде, — продолжал Майтимо, и его голос сорвался на прерывистый, яростный шепот. — Мы ломали жизни братьев, мы отнимали их дыхание ради мести. И тогда мы не исходили лихорадочным румянцем, мы не считали себя грязными тварями. Мы мнили себя героями, вершащими судьбу. Так почему сейчас, когда Майрон заставил наши тела дарить друг другу не смерть и боль, а удовольствие... мы чувствуем себя более оскверненными, чем когда наши мечи тонули в чужой плоти? Что с нами не так? Этот чудовищный вопрос, обнажающий всю глубину их перевернутых смыслов, завис над роскошным столом Ангбанда, тяжелый и неразрешимый. Феанаро медленно опустил кусок сочного мяса обратно на серебряное блюдо, и его пальцы, испачканные жиром и дорогим маслом, бессильно разжались. Взгляд Верховного Короля, в котором только что горел лихорадочный, голодный блеск, потемнел, превращая его глаза в глубокие, бездонные колодцы. Золотые цепи на его запястьях безжизненно звякнули о край стола, но он даже не вздрогнул. Упоминание Альквалонде, брошенное первенцем прямо посреди этой удушливой ангбандской роскоши, сорвало с его разума последнюю пелену гордого величия. Келегорм же отреагировал иначе: он резко, судорожно откинулся на спинку своего кресла. Его ладони, до этого сжимавшие тяжелый кубок с вином, дрожали так сильно, что темные рубиновые капли муската плеснули на белоснежную скатерть, расплываясь по ней, словно свежие кровяные пятна на прибрежном песке гаваней. Беловолосый принц до боли закусил нижнюю губу, улавливая этот страшный, немыслимый баланс между их эльфийской природой и тем, во что они увязли. Там, на пристанях, убивая сородичей ради своей мести и Клятвы, они ощущали себя грозными, праведными воителями, несущими карающее пламя. А здесь, в запертых покоях башни, когда Майрон заставил их переступить черту и подарить друг другу чистую, обволакивающую негу, они захлебнулись лихорадочным румянцем стыда. Собственное удовольствие, рожденное от братских прикосновений, пугало и оскверняло их феа сильнее, чем вид мертвых тел телери, уходящих под холодную воду Валинора. В удушливой тишине полуденной залы было слышно только, как тяжело и прерывисто дышит Феанаро, чья великая, созидательная воля впервые в жизни оказалась бессильна перед простым вопросом своего сына. Нолдоран медленно поднял голову, и в его глазах, лишенных прежней королевской ярости, отразился леденящий, тусклый отсвет. Его голос, когда он наконец разомкнул губы, прозвучал тихо, но в нем слышалась та непреклонная, зловещая убежденность, которая когда-то увела за ним целый народ. — Потому что в Альквалонде мы брали то, что считали своим, — глухо произнес Верховный Король, и золотая цепь на его шее натянулась, когда он подался вперед. — Там была воля. Наша собственная, яростная воля воителей, готовых перешагнуть через весь мир ради своей цели. Оружие в наших руках не лгало. Но здесь… здесь Майрон не отнимает у нас жизни. Он отнимает у нас саму способность сопротивляться. Плотская радость стыднее убийства, Майтимо, потому что в ней разум сдается без боя. Убивая сородичей, мы оставались властелинами своей ненависти. А поддаваясь соблазну Врага, мы становимся послушными инструментами его удовольствия. Он переплавляет наш огонь в негу, и эта покорность плоти выжигает нас сильнее любого зла. Келегорм, до этого судорожно сжимавший подлокотники кресла, внезапно хрипло и горько рассмеялся, прерывая тяжелые слова отца. Он резко поднял голову, и его серебряные пряди взметнулись, открывая пылающее лихорадочным румянцем лицо. — Инструментами? — переспросил Охотник, и в его голосе проступила дикая, звенящая нота надрыва. — Нет, отец. Ты до сих пор пытаешься спрятаться за красивыми словами о рабстве и покорности. Но Майтимо спросил не об этом. Брат говорит о купальне. О том моменте, когда над нами не было его воли. Мы ведь сами этого захотели, отец! Мы не просто подчинились, мы увязли в этом соблазне по собственной, живой страсти. И именно это сводит с ума. Убивать братьев ради Камней нам было легко, наша гордость пела. А ласкать друг друга, дарить не смерть, а чистый, запредельный восторг плоти — это нас осквернило. Наша природа извращена изначально, если боль для нас естественнее, чем радость, которую Майрон заставил нас открыть! Его слова, полные отчаянной, обнаженной правды, эхом разнеслись под ажурным сводом, заставив Феанаро вновь замолчать, придавленным этой невыносимой истиной. Феанаро застыл, словно его вновь сковал холодный серый мрамор той купальни. Огненные слова Келегорма, содравшие последнюю благородную ложь с их падения, оставили великого мастера совершенно безоружным. Его пальцы судорожно сжались на краю стола, заставив золотые цепи на запястьях натянуться и звякнуть, но в этом движении больше не было королевской силы — только глухая, беспомощная судорга. Он долго молчал, тяжело дыша, пока угольно-черные пряди волос закрывали его лицо. Наконец, он медленно поднял взгляд на Охотника, и в этом взоре величайшего из нолдор впервые отразился тупой, выжигающий фаа изнутри ужас перед самим собой. — Потому что боль — это граница, Тьелкормо, — прошептал Феанаро, и его голос, сорвавшийся на свистящий, надломленный шепот, едва пробился сквозь тишину залы. — Когда наш меч разит сородича, мы знаем, где кончаемся мы и где начинается враг. Мы остаемся собой, запертыми в своей ярости. Но эта радость… эта запредельная, жадная нега, которую вы открыли на бортике гейзера, и которую я сам… — он судорожно сглотнул, и его ошейник болезненно вдавился в кожу, — которую я сам вкусил на том ложе… она стирает нас. Он перевел взгляд с Келегорма на Майтимо, и его бледные губы горько, мучительно искривились. — Майрон прав, — мертвым, лишенным каких-либо чувств голосом признал Верховный Король, ломая остатки своего валинорского духа. — Мы созданы дарить радость. Наша природа, пламя нашего духа стремится к чистому созиданию и свету. И Исказитель поймал нас именно на этом. Он взял наше величайшее, светлое свойство — способность пылать и отдавать себя целиком — и вывернул его наизнанку, направив внутрь нашего собственного рода, в эту постыдную, плотскую страсть. Убивая, мы защищали свою гордость. А получая это удовольствие, мы празднуем свое искажение. Мы стыдимся его, потому что эта радость — истинная, живая, и она доказывает, что мы полностью приняли это падение. Слова Майтимо и Келегорма о пролитой крови и постыдной радости всё еще висели тяжелым грузом, когда Феанаро коснулась другая мысль. На его лице, бледном и изможденном, отразилась напряженная, лихорадочная работа ума. Раз за разом прокручивая в голове страшное признание Майрона о гибели Мелькора, великий мастер нащупал то, что для него сейчас было важнее всего на свете.Он резко подался вперед, и золотые цепи на его запястьях рвано, пронзительно звякнули. — Но наша Клятва... — хрипло, с просыпающейся, дикой надеждой произнес Верховный Король, и его потемневшие глаза широко распахнулись. — Наша Клятва теперь обращена на Майрона. Если он путем предательства стал владыкой Ангбанда... то теперь он удерживает наши Камни? Майтимо и Келегорм застыли. Они оба слишком хорошо знали ответ. Они знали, что Сильмариллы сожраны Унголиант, что самой сути их обета больше не существует в Арде, а вся пролитая ими кровь сородичей оказалась бессмысленным безумием. Но у сыновей просто язык не повернулся сказать это отцу прямо сейчас, после всего шока и позора, который тот перенес за этот бесконечный день. Сказать эту правду означало окончательно и бесповоротно выжечь его фэа, лишив последней точки опоры. Они молчали, опустив головы и боясь встретиться с ним взглядом. — Нет, я не удерживаю их, — ответил явившийся в этот самый момент Майрон. Он беззвучно соткался из самого теплого воздуха залы, с ленивой, безупречной грацией.— Мелькор успел скрыть Камни до того, как его настигла смерть, — спокойно продолжал Майа, и на его безупречном лице не дрогнул ни один мускул. Его золотистые глаза мерно скользили по бледным лицам троих пленников. — Я ищу их, но найти так и не смог. Он шел через море, и, возможно, они скрыты на самом дне великих вод, и тогда их уже никогда не достать. Или же они замурованы в глубоких, нехоженых недрах земли. Теперь мне просто не у кого спросить, где именно они спрятаны. Хозяин Ангбанда был искусным, совершенным лжецом, и феаноринги впервые в своей жизни были глубоко, до самой глубины своих израненных душ благодарны ему за эту ложь. Майтимо и Келегорм едва заметно, синхронно выдохнули, понимая, что этот обман уберег их отца от окончательного безумия. Майрон сделал короткую паузу, позволяя своим словам мертвым грузом упасть в пространство комнаты. — Разве что сам Творец знает, где сейчас твои сокровища... — вкрадчиво, с тихим вздохом добавил он. — Но мы ведь не станем молить Манвэ, чтобы он воззвал к нему, вопрошая о Камнях? Я так точно не стану...Майрон медленно повернул голову и замер, устремив свой прямой, пронзительный и дразнящий взгляд на Феанаро:— А ты бы стал? Феанаро медленно поднялся со своего места, и золотые цепи на его запястьях и лодыжках отозвались тяжелым, металлическим звоном. Он выпрямился во весь рост, и в его изможденном лице, вопреки перенесенному позору и шоку, вновь проступило то самое яростное, гордое величие, перед которым когда-то трепетал весь Тирион. Он в упор посмотрел в сияющие золотистые глаза Майрона, и его губы искривились в презрительной, ледяной усмешке. — Никогда, — выдохнул Верховный Король, и его голос, пусть и лишенный прежней громовой силы, прозвучал под сводами башни с пугающей, режущей твердостью. — Я скорее сам сойду в Черную Пустоту вслед за твоим прежним хозяином, чем стану молить Манвэ о жалости. И я скорее позволю твоим оркам рвать мою плоть до скончания веков, чем признаю над собой власть стихий, которые бросили мой народ на растерзание. Мне не нужен их суд, и мне не нужно их заступничество. Куда бы Моринготто ни запрятал мои Камни, они остаются моими по праву, и Клятве моей всё равно, сколько веков они пролежат в недрах земли или на дне морском. Он сделал тяжелый шаг вперед, сокращая расстояние между ними, так что его скованные руки оказались в нескольких дюймах от груди Майрона, а ошейник натянулся до предела. В его черных глазах, где только что плавился порочный соблазн, теперь снова горел чистый, испепеляющий огонь мятежника. — Твой обман и твоя извращенная хвала не изменят главного, Саурон, — тихо, почти зловеще добавил Феанаро, глядя врагу прямо в лицо. — Ты можешь владеть нашими телами в этой золотой клетке, можешь играть в свои проклятые споры и заставлять нас платить по счетам. Но ты никогда не заставишь меня склонить голову перед Валинором. Мои Камни — это моя воля, и я найду их сам, даже если мне придется перерыть всю Арду по крупицам. Майрон бледно улыбнулся, и в его золотистых глазах скользнул лукавый, холодный отсвет существа, которое знало о бунте против стихий куда больше любого эльфа. — Твоя любовь к Валар больше моей, — негромко произнес Майа, и в этом тихом шепоте послышалась зловещая, вековая гордость. — Ты ушел из Амана, я — еще с Альмарена. И, как видишь, сейчас надо мной нет власти ни одного Валы. И последнего хозяина я сбросил сам, уж извини, опередив тебя. Осуждаешь? Феанаро не отшатнулся. Золотые звенья его ошейника натянулись с коротким, сухим металлическим скрежетом, когда он упрямо закинул голову, глядя на врага сверху вниз. Его бледное лицо, хранившее следы недавней страсти, теперь казалось высеченным из чистой, первородной скалы, а в черных глазах заиграли злые, яростные искры. — Осуждаю ли я предательство слуги, который сожрал своего господина? — ледяным, режущим шепотом ответил Верховный Король, и его губы мучительно, презрительно искривились. — Нет, Майрон. В этом ты лишь повторил природу той Тьмы, которой вы оба присягали. Но не смей ровнять свой побег со стародавнего Альмарена с моим Исходом. Твой бунт — это бунт крысы, которая искала хозяина посильнее, а когда тот ослаб, скормила его твари и заняла опустевшую нору. Ты сбросил его не ради свободы, а ради того, чтобы самому надеть чужую корону и запереться в этой башне. Он сделал еще один тяжелый вдох, и его горячее дыхание коснулось лица Майрона. Вся гордость создателя Сильмарилей, уязвленная этим чудовищным сравнением, теперь звенела в каждом слове. — Ты говоришь, что над тобой нет власти стихий, — тихо, но с пугающей убежденностью добавил Феанаро. — Но ты до сих пор сидишь в казематах, которые строил он. Ты до сих пор носишь оковы своего страха перед их судом. Мой огонь увёл за собой народ во имя мести и чистого созидания. Твой же огонь способен лишь совращать пленников в золотых клетках и прятать чужие сокровища в недрах земли. Ты не завоеватель, Майрон. Ты просто сторож, который захватил ключи от собственной тюрьмы. Майрон посмотрел на Феанаро как на полного идиота. Его золотистые глаза буквально сочились издевательским, приторным сочувствием, а на губах заиграла снисходительная улыбка, какая бывает у учителя, столкнувшегося с вопиющим невежеством.Он покачал головой и спросил: — Вас там совсем не учили истории мира, в Амане? Только гимнам хвалебным? В комнате повисла тяжелая, звенящая пауза. Майрон не сводил глаз с Верховного Короля, а затем лениво перевел взгляд на его сыновей. — Крепость, откуда Мелькора в цепях увели в Мандос, как называлась? Келегорм, сидевший в кресле, судорожно сглотнул, и в его памяти всплыли старые валинорские хроники. Он глухо вспомнил: — Утумно. Майрон тихо, рассыпчато рассмеялся, искренне наслаждаясь моментом. — Я вас на экскурсию свожу. Однажды. Покажу, что от нее Тулкас оставил. Груда оплавленного щебня. Он снова повернулся к Феанаро, и его голос сделался мягким, вкрадчивым, бьющим без промаха. — А где с момента, как Тулкас выволок Мелькора оттуда, Мелькор находился все это время? Майтимо, чувствуя, как земля уходит из-под ног под весом этой неотвратимой логики, озвучил очевидное: — В Мандосе. А потом — под надзором в Амане. Майрон удовлетворенно кивнул и уставился на Феанаро в упор, чеканя каждое слово: — А кого не сумели взять в Утумно? И в чьей крепости, построенной от первого до последнего камня, без участия аманского узника, вы сейчас находитесь? До Феанаро дошло.Удар этой истины оказался сокрушительнее, чем всё, что он пережил за этот бесконечный день. Его величие, его яростная тирада о «норе слуги» и «казематах, которые строил Моринготто», разбились в прах о безупречный исторический факт. Ангбанд не был жалкой тенью Утумно. Он изначально был цитаделью самого Майрона. Оплотом, который Валар так и не смогли сокрушить в Первую Войну, крепостью, которую этот нагой Майа воздвиг сам, пока его прежний хозяин веками просиживал в цепях Валинора, вымаливая прощение у Манвэ. Золотой ошейник Феанаро коротко, жалобно звякнул. Он смотрел на Майрона, и его бледные губы судорожно, беспомощно приоткрылись, но из груди вырвался лишь тяжелый, рваный выдох. Вся его эльфийская гордость, весь его миф о пламени, пришедшем карать «жалкого приспешника», рухнули. Он стоял перед истинным, изначальным хозяином этого железного ада, который никогда не гнул спину перед стихиями и не знал вкуса аманских цепей. — Ты... — едва слышно, одним пересохшим горлом выдавил Феанаро, и его потемневший взгляд беспомощно скользнул по безупречному лицу Врага. — Всё это время... это место было твоим Майрон улыбнулся и подался вперед, сокращая последние дюймы между ними, так что его горячее дыхание обожгло кожу Верховного Короля. — Ты первый и единственный в Эа, кто видел меня в цепях, — тихо, вкрадчиво выдохнул он Феанаро в самые губы, и в его сияющих золотистых глазах мелькнуло торжество чистой, неоспоримой победы. — Потому что я сам тебе дал. И в то же мгновение Враг впился поцелуем в губы нолдо — сладко-сладко, обволакивая его вкусом пряного муската, меда и опасной, удушливой неги Ангбанда. Этот поцелуй не был насилием, он был мягким, глубоким и запредельно долгим, лишающим воли и мыслей. Феанаро, совершенно оторопев от этого жеста, от чудовищного веса только что открывшейся правды и от этого внезапного плотского напора, застыл как вкопанный. Его скованные золотом руки безвольно опустились, и он в полном шоке даже не попытался оттолкнуть от себя нагого Майа, позволяя чужому языку хозяйничать и выпивать остатки его пламенного духа, пока под этой безумной лаской рушились последние привычные границы. Майрон отстранился сам, медленно и нехотя, смакуя оставшееся на губах послевкусие. Он окинул взглядом троих застывших феанорингов, развернулся и не спеша пошел к выходу. На этот раз он ушел просто, без малейших спецэффектов, пара или таяния в воздухе — его шаги тихо шуршали по дорогому ковру, пока тяжелая портьера не закрылась за его спиной, отсекая покои от остального замка. Феанаро остался стоять посреди комнаты, нагой, скованный изящным золотом, и на его лице отразилось такое безграничное, глубокое потрясение, какого величайший из нолдор не ведал еще никогда в жизни. Он был растерян так, как не бывал за все века своего существования в Арде. Его бледные губы, все еще хранившие чужую, отравленную сладость, судорожно подрагивали. Великий мастер, чья воля вела за собой тысячи эльдар, теперь замер посреди этой роскоши, а разум отказывался вместить вывернутую наизнанку реальность, в которой чистая ненависть воителя столкнулась со страшной, немыслимой подоплекой действий Врага, превратившего его Клятву и его огонь в единственный центр своего темного, изысканного мира. В удушливой тишине полуденных покоев Майтимо и Келегорм сидели в своих креслах, не смея даже дышать, глядя на эту полную, запредельную растерянность своего отца, который впервые не знал, как реагировать. Феанаро долго стоял неподвижно, и только золотые кольца на его запястьях едва заметно, мелко дрожали, ловя отсветы полуденного солнца. Он медленно провел тыльной стороной ладони по губам, словно пытаясь физически стереть, содрать с кожи эту невозможную, отравленную сладость, которая всё еще жгла его изнутри. Наконец, великий мастер разомкнул сухие, непослушные губы. Его голос, когда-то заставлявший содрогаться площади Тириона и поднимавший на бунт целые королевства, теперь прозвучал пугающе тихо, почти неотличимо от шелеста остывающего пепла в камине. — Он... — выдохнул Верховный Король, и это единственное слово мертвым, невыносимым грузом упало в пространство роскошной залы. Феанаро запнулся, и его челюсти судорожно сжались, не позволяя договорить. Вся его безупречная валинорская логика, вся его пламенная гордость и Клятва застряли в горле перед лицом того, что Майрон только что оставил между ними. Он не мог назвать Саурона просто палачом или тюремщиком — этот поцелуй и извращенное, темное признание, сорвавшееся с губ Майа, лишили его последних привычных ориентиров. Величайший из нолдор впервые в жизни остался совершенно без слов, раздавленный не силой оружия, а чудовищным, изысканным обожанием со стороны того, кого он пришел уничтожить. Майтимо и Келегорм, так и оставшиеся сидеть в своих бархатных креслах, медленно переглянулись между собой. Золотые цепи на их лодыжках тихо звякнули, нарушая эту звенящую паузу. Майтимо медленно поднялся со своего кресла, и золотые кольца на его лодыжках отозвались негромким, глухим звоном. Он сделал один тяжелый шаг по мягкому ковру, останавливаясь рядом с братом. Его взгляд, устремленный на изможденное лицо отца, был полон такой глубокой, щадящей боли, что голос старшего сына прозвучал сдавленно, почти умоляюще. — Отец, ты не должен терзать себя этим, — тихо, стремясь смягчить удар, произнес Майтимо, и его скованные золотом запястья едва заметно дрогнули. — Ты пошел на это ложе, выполняя свое честное слово, потому что проиграл этот проклятый спор... по нашей вине. Если бы мы с Тьелкормо сдержались тогда в купальне, если бы не поддались этому безумию у тебя на глазах, ты бы никогда не пошел на это пари и не оказался бы там. Но ты взял то, что тебе было предложено. Майрон коварен, он мастер переворачивать смыслы, но твоя пламенная природа... она чиста в своем величии. Что бы он ни воображал себе, сравнивая тебя со своим прежним господином, это лишь его извращенный взгляд на твой свет. Келегорм, бережно перехватив пальцами бархатные подлокотники кресла, согласно кивнул, ловя тяжелое дыхание брата. В его серых глазах больше не было прежней колкости, только глухая, виноватая тяжесть сострадания. — Брат прав, отец, — негромко добавил Тьелкормо, и изящные золотые цепи на его руках отозвались тихим, сочувственным перебором. — Тот, кто правил этой цитаделью, веками знал лишь мрак и тяжесть Изначального Зла. Встретив твой огонь, он просто впервые столкнулся с силой, которую невозможно подчинить или измерить его прежней мерой. Он присвоил тебя как драгоценность Ангбанда, но столкнулся с подлинным пламенем созидания. Его слова... это лишь его признание в том, что твой дух ярче и сильнее всего, что он видел до сих пор. Не позволяй его грязным сравнениям осквернить твою гордость. Мы втянули тебя в это, но ты остался королем даже на его шелках. Феанаро не пошевелился, продолжая сидеть лицом к сыновьям. Это единственное, сорвавшееся с его губ слово «он» по-прежнему висело между ними, но теперь, окруженное мягкой, защищающей поддержкой и признанием вины со стороны сыновей, оно начало медленно терять свою леденящую, разрушительную силу. Великий мастер смотрел на них, впитывая эту тихую близость своего рода, пока удушливый шок от откровений Майрона постепенно отступал, оставляя место тяжелой, сосредоточенной задумчивости. Феанаро долго вглядывался в лица своих сыновей, и в его потемневших глазах, где еще недавно металась растерянность, начал медленно разгораться огонь исследователя и творца. Шок от чужого прикосновения уступил место напряженной работе его великого ума, препарирующего суть врага. Он поочередно посмотрел на Майтимо и Келегорма, чувствуя, как признание их вины возвращает ему право говорить с ними как отец и государь. Великий мастер задумчиво и негромко произнес: — Майрон... Он унаследовал творения Моргота. Но что делает он сам? Он мог убить нас в казематах, мог просто натравить орков и скормить варгам. Но он играет нами. И его игры расшатали в нас то, что Моргот со всей его первородной мощью никогда бы не сломал. Он ускользнул из Утумно, когда Валар праздновали победу, и сам создал Ангбанд — крепость не менее страшную, ставшую его личным бастионом. Золотая цепь на запястье Феанаро отчетливо, веско звякнула о полированное дерево стола, когда он медленно сжал пальцы в кулак. — Не будучи силой равной Валар, но будучи слабым духом в их понимании, он в одиночку противопоставлен сейчас всему Аману, — продолжал Верховный Король, и его голос налился прежней, пугающей глубиной. — И я не удивлюсь, если он ухитрится их одурачить так же, как одурачил нас в этом проклятом споре. Но где во всем этом суть того, что есть он сам? В чьих мы руках? Чем на самом деле является существо, что с нами играет? Его вопросы, лишенные прежней слепой ярости, но полные леденящего, осознанного прозрения, эхом разнеслись под сводами залы. Трое скованных золотом эльфов замерли друг напротив друга, впервые пытаясь заглянуть за фасад той роскошной ловушки, в которой они оказались заперты. Майтимо долго молчал, задумчиво перебирая звенья золотой цепи на запястье. Он вспомнил все долгие, вкрадчивые беседы с Майроном, которые велись в этой комнате по ночам, когда рушились границы и плоть предательски полыхала навстречу запретной страсти. — Его суть — это порядок, доведенный до абсолютного, извращенного совершенства, — тихо произнес старший сын, поднимая глаза на отца. — Моргот хотел всё уничтожить и переписать, он действовал грубой, слепой силой, которая сметала всё на своем пути. А Майрон... Майрон ничего не ломает. Он берет то, что уже создано — будь то крепость, закон или пламя нашей собственной феа — и ювелирно настраивает под себя. В его руках мы остаемся собой, но действуем так, как нужно ему, причем по своей воле. В этом его природа. Он эстет и архитектор, который строит тюрьму внутри нашего разума, и его слабость духа, о которой говорят Валар, на деле оказывается самой гибкой и опасной силой в Эа. Келегорм, до этого безмолвно разглядывавший рубиновые пятна пролитого вина на скатерти, хрипло и коротко выдохнул. В его серых глазах мелькнула злая, охотничья проницательность, вернувшая Тьелкормо остатки его прежней натуры. — Он — ловец, отец, — убежденно добавил младший брат, и золото на его шее коротко звякнуло. — Самый терпеливый и расчетливый охотник, которого я видел. Он знает, что если зверя бить плетью, тот будет грызть путы до последнего вздоха, как грызли бы их мы под пытками Моргота. Поэтому Майрон ловит на приманку. Он вычисляет нашу тайную, сокровенную жажду — мою потребность в ласке, гордость Майтимо, твой первородный, творящий огонь — и дает нам это, но со своим отравленным привкусом. Мы в руках у существа, которое питается не нашей болью, а нашим добровольным согласием на порок. Его игра — это зеркало, в котором он показывает нам нашу собственную уязвимость, заставляя нас искренне любить свои цепи. Феанаро молча выслушал сыновей, и его потемневший взгляд налился тяжелым, свинцовым блеском. Выстроенная ими картина полностью совпадала с тем страшным, обволакивающим чувством благодарности за подаренный триумф, которое он сам только что испытал на шелках постели. — Но что нам делать? — этот вопрос глухо и безнадежно повис в полуденном воздухе покоев, сорвавшись с губ Майтимо, но мгновенно отразившись в глазах Феанаро и Келегорма. Они были в плену. Полностью, безраздельно изолированные от своего войска, скованные изящным золотом, которое теперь казалось еще тяжелее прежнего калечащего железа. Существо, что играло ими на мраморных бортиках и темных шелковых простынях, могло казаться обманчиво мягким, пахнущим медом и мускатом, но под этой ласковой личиной скрывался расчетливый и безжалостный разум предателя. Тот, кто сейчас безмятежно улыбался им перед уходом, когда-то без колебаний оставил своего изначального учителя, великого кузнеца Ауле, променяв чистые кузни Амана на подземное пламя. Тот же самый Майрон, не моргнув и глазом, хладнокровно скормил паучихе Унголиант того, кто был его учителем потом — самого могущественного из Айнур, Короля Тьмы, перед которым содрогался весь мир. И если он с такой легкостью уничтожил божество, то участь трех эльфийских пленников в его руках была лишь вопросом времени и его прихоти. В этой звенящей тишине Майтимо и Келегорм переглянулись, и между братьями пронеслось тяжелое, удушливое знание, от которого обоим стало трудно дышать. Они знали еще и то, о чем Майрон молчит. До сих пор враг ни слова не сказал Феанаро о Камнях. Он искусно солгал, пощадив разум великого мастера и скрыв страшную правду о том, что Сильмариллов больше нет. Но это молчание было временным, очередной ловушкой, которую Майрон держал в рукаве, пока... Пока Феанаро об этом совершенно не знал. Создатель Камней сидел у стола, ухватившись за эту спасительную ложь, как за последний щит своей гордости, уверенный, что его Клятве все еще есть ради чего гореть. Братья безмолвно поклялись друг другу взглядами хранить эту тайну до самого конца, понимая, что если отец узнает о Сильмариллах сейчас, его пламенная феа просто превратится в пепел. И посреди этой удушливой тишины, препарируя мотивы и действия врага, Майтимо и Келегорм до самого дна поняли еще одно. Если Майрон не лгал в своем вкрадчивом признании, если слова «тебя бы я не отдал паучихе» были правдой, то это означало лишь одно: Мандосу он свою любимую игрушку тоже не отдаст. И самому Эру не отдаст. Старшие сыновья видели всю картину целиком. Хозяин Ангбанда выстроил эту золотую клетку на века. Он хочет их растления, в этом не было сомнений, но под этой порочной негой скрывалось нечто куда более глубокое и пугающее. Он хочет... взаимности. Майрон планомерно, шаг за шагом, стремился стать для их отца тем самым единственным якорем, который удержит пламя его духа и не даст ему угаснуть. Даже тогда, когда страшная, убийственная правда про Сильмариллы неизбежно будет раскрыта. Он готовил для Феанаро спасительную бездну, зная, что когда рухнет последний валинорский миф о Камнях, создателю придется ухватиться за его ладонь, чтобы просто не сойти с ума от осознания пустоты Клятвы. Может ли он стать этим якорем? Для братьев это был огромный, кровоточащий вопрос, особенно на фоне того, как искусно и безжалостно враг их самих уже переломал, заставив плоть отзываться удовольствием. Хотят ли они, чтобы Майрон мог удержать их отца? Чтобы это извращенное, темное обожание хозяина башни оказалось сильнее позора? Иронично, но... да. Майтимо и Келегорм с ужасом осознавали, что этот пугающий якорь — единственное, что оставляет Феанаро шанс выжить в будущем, когда мир вокруг окончательно превратится в пепел. Сам же Феанаро обо всем этом еще даже не догадывался. Великий мастер всё еще надеялся. Его пламенная феа, ухватившись за весть о гибели Мелькора и ложь о спрятанных Камнях, упрямо искала лазейку, выстраивала планы борьбы и верила в незыблемость своего похода. Он сидел у стола, гордый и мятежный, совершенно не чувствуя, как под его ногами сыновья уже видят разверзающуюся пропасть, заботливо выстланную Майроном. Майтимо с Келегормом переглянулись, и в этом безмолвном обмене взглядами промелькнуло то, от чего у обоих перехватило дыхание. Готовы ли они... подыграть Врагу? Подыграть в том, что чудовищно даже просто представить — в соблазнении, в растлении их собственного отца? И ради чего — ради его же блага, смешно сказать. Эта мысль была пугающей в своем абсолютном, извращенном абсурде. Стать соучастниками Майрона, добровольно подталкивая Феанаро в расставленные шелковые сети, казалось запредельным святотатством. Но вместе с этим братья вдруг осознали, что они уже не ощущали себя столь виновными за то, что натворили в купальне. Тот парализующий, горячий стыд, который жёг их скулы все эти часы, уступил место глухому, отрешенному смирению. Ведь именно они — своими прикосновениями на мраморном бортике гейзера, своей вспыхнувшей страстью на глазах у отца — запустили этот чудовищный маховик. Они сами открыли Майрону дорогу к Пламенному Духу. Теперь, когда Феанаро сидел прямо перед ними, нагой, скованный изящным золотом, но всё ещё упрямо и слепо надеющийся на Клятву, братья понимали: если они не помогут Майрону закрепить этот якорь ласки и страсти, отец просто сгорит без остатка, когда ложь о Камнях рассыплется в прах. И еще одна мысль, столь же дикая, вспыхнула в сознании братьев, заставив золото на их запястьях едва заметно, испуганно звякнуть. Если отец когда-то узнает, что они молча стояли за его спиной и помогали Майрону плести эту тонкую, обволакивающую сеть… что тогда? Проклянет ли он их как последних предателей, как осквернителей собственного рода и соучастников Врага, лишив своего королевского благословения? Или… Или однажды, когда серый пепел окончательно покроет руины их прежнего мира, он беззвучно поблагодарит их? Поблагодарит за то, что они не дали ему сгореть в пустоте Клятвы, помогли удержаться на краю бездны и обрести эту новую, пугающую, но ослепительно живую негу? Этот невозможный выбор между сыновним предательством и извращенным спасением повис над полуденным столом, пока сам Феанаро, полный слепой надежды, упрямо разглядывал узоры на полированном дереве, совершенно не подозревая, в какую глубину его уже ведут его первенец и Тьелкормо. Майтимо медленно пошевелился, и его изящные золотые цепи отозвались негромким звоном. Он полностью убрал из своего голоса прежнюю дрожь и надрыв, заставив его звучать удивительно мягко, почти убаюкивающе — так, как никогда не разговаривали гордые воители нолдор, но как уже научились говорить в этих стенах. Старший сын подался вперед, заглядывая в потемневшие глаза отца, и его рыжие пряди скользнули по нагой груди. — Нам нужно набраться терпения, отец, — тихо, вкрадчиво произнес Майтимо, делая свой первый, невидимый шаг в этой новой, чудовищной игре. — Клятва священна, и раз Камни сокрыты где-то здесь, в недрах или подземельях, мы их найдем. Но сейчас... сейчас ты не должен истощать свое пламя слепой яростью. Майрон прав в одном: его невозможно взять силой или сокрушить привычной ненавистью. Нам нужно принять правила этой башни, усыпить его бдительность и позволить ему думать, что его извращенная игра действительно имеет над нами власть. Он на мгновение переглянулся с Келегормом, и в глубине его зрачков на секунду мелькнул тот самый пугающий, леденящий выбор, который они только что сделали за спиной отца. — Если он хочет видеть в тебе не раба, а равного завоевателя, если он так жаждет твоего огня... дай ему его, — еще тише, почти не слышно добавил первенец, бережно касаясь закованной в золото руки Феанаро. — Позволь ему увязнуть в этой страсти. Обжинай его ласку, властвуй на его шелках, раз уж он сам отдал тебе ключи от своего тела. Мы с Тьелкормо разделим с тобой это бремя, мы будем рядом. Сбереги свой разум, отец. Доверься нам. Феанаро медленно поднял взгляд на своего старшего сына, и в его темных глазах, где всё еще теплилась слепая надежда на близкую победу, отразилось глубокое, тяжелое раздумье. Он впитывал эти мягкие, защищающие слова, совершенно не чувствуя, как ладонь его собственного первенца уже направляет его в бездну, бережно выстланную Майроном. Келегорм уловил этот момент звенящего сомнения в глазах отца и плавно скользнул вперед. Золотые цепи на его запястьях и лодыжках отозвались мягким перебором, когда он опустился на ковер у самого стола, прямо между Майтимо и креслом Феанаро. Охотник аккуратно положил свои скованные руки на колено Верховного Короля, и в его серых глазах, всегда таких колючих и дерзких, теперь светилось глубокое, почти гипнотическое сострадание, смешанное с виноватой нежностью. — Майтимо прав, отец, — негромко, но поразительно твердо произнес Тьелкормо, закрепляя их негласный, чудовищный сговор. — Твоя гордость не пострадает, если ты возьмешь то, что Враг сам вкладывает в твои руки. Ты ведь видел его там, на ложе: он нагой, скованный своими медными кольцами, и он ждет твоего приговора. Он хочет чувствовать твою власть. Так властвуй. Он чуть крепче сжал пальцы, чувствуя, как напряжены мышцы отца под его ладонью. — Мы запустили этот маховик в купальне, мы привели его к тебе, — продолжал сереброволосый принц, и его бледные скулы снова едва заметно опалило теплым румянцем воспоминаний. — Но теперь ты можешь заставить эту Тьму служить твоему огню. Пусть Майрон думает, что его извращенное сравнение с Моринготто уязвило тебя, пусть смакует твою страсть и твою ярость. Чем глубже он увязнет в твоем пламени, тем слепее станет. Прими эту его слабость как свое новое оружие. Если ему так сладка твоя жесткая ладонь на его горле... держи его крепче. Мы будем рядом, отец. Мы не оставим тебя в этой темноте одного. Феанаро медленно перевел взгляд с Майтимо на Келегорма, в упор разглядывая лица своих мальчиков. Судорожно вздымавшаяся грудь Верховного Короля постепенно успокаивалась, а леденящий ступор от поцелуя и речей Майрона медленно уступал место тяжелому, мрачному согласию. Защитные, щадящие слова сыновей, признавших свою вину и предложивших этот безумный план, дали его уязвленной гордости новую, пугающую точку опоры. Великий создатель Сильмариллов поверил им. Он поверил, что вступает на этот путь как грозный стратег, усыпляющий бдительность врага ради своей Клятвы, совершенно не подозревая, что сыновья просто пытаются выстроить вокруг его разума мягкие стены, которые не дадут ему разбиться насмерть. * * * Стук золотых цепей оборвался у самого порога, когда тяжелые двери за зашедшим Феанаро беззвучно и плотно затворились, оставив его в удушливом, влажном тепле. Это был тот самый зал. Тот самый мраморный пол, где еще вчера Тьелкормо и Майтимо преступали черты валинорского разума, и те же гейзерные струи, поднимающие к ажурному своду густой, пахнущий мускатом пар. Присланный паланкин остался позади, слуги сняли с Верховного Короля все оковы перед тем, как запереть замки, но нагая свобода теперь ощущалась им как продолжение невидимой, шелковой сети. Майрон, как оказалось, уже был здесь. Вода в бассейне мягко качнулась, и враг вынырнул из прозрачной, подсвеченной изнутри глубины навстречу Феанаро, стоило тому сделать несколько медленных шагов к бортику. Капли стекали по его мокрым рыжим волосам, облепившим бледные плечи, а золотистые глаза блестели сквозь марево пара без прежней издевки — спокойно и выжидающе. Он замер у самого края, удерживаясь руками за гладкий камень, совершенно нагой и открытый. — Спускайся ко мне, — негромко произнес Майа, и его голос, лишенный эха, мягко растворился в плеске горячей воды. Феанаро застыл на краю, глядя сверху вниз на того, кто стер границы его похода. В его груди, подогретый утренними уговорами сыновей, уже разгорался тот самый сложный, расчетливый огонь стратега. Он ведь шел сюда не как раб на заклание, а как завоеватель, решивший усыпить бдительность этого опасного духа, подчинить его через эту постыдную ласку и найти свои Камни. Но стоило ему встретить этот прямой, зовущий взгляд, как привычная ненависть вновь предательски задрожала, уступая место обволакивающему предвкушению. Феанаро медленно спустился по гладким мраморным ступеням, позволяя горячей воде бассейна обнять свои нагие бедра и грудь. Стоило ему оказаться в воде, как Майрон подался навстречу. Когда у Майа свободны руки, он ими касается, и ооо... это может быть настолько приятно! Феанаро почти пожалел, что был полностью лишен этого в прошлый раз, на том огромном ложе, где руки врага сковывал тяжелый металл. При этом Майрон не делал сейчас ничего откровенно порочного. Его ладони двигались плавно, вдумчиво и умело, разминая затекшие плечи, шею и спину короля. Это был скорее расслабляющий, глубоко прогревающий каждую жилу и заставляющий петь каждый эльфийский нерв массаж. После долгих, беспросветных месяцев сырых подземелий, которые всего пару дней как сменились этой золотой клеткой, такой праздник тела казался... лучше, чем само слияние. Каждое прикосновение Майа вымывало из мышц скопившуюся боль, но Феанаро, чья плоть предательски плавилась в этой неге, невольно думал: Майрон готовит его... к этому? К продолжению? Нет. После всей изнуряющей, сладкой неги бассейна Майрон неожиданно прекратил массаж. Он оставил укутанного в тяжелые, пушистые полотенца и, честно говоря, уже полностью настроенного на продолжение Феанаро, просто ускользая из воды. Великого мастера вывели из зала, уложили в паланкин и снова заковали в золотые цепи. Но унесли его не в личную спальню врага. Обратно. В их общие с сыновьями покои. * * * А что тем временем делали феаноринги, оставшись наедине? Они делали то же самое, что в купальне. Тот самый, первый раз им безжалостно наломали появлением отца, оставив страсть незавершенной, и теперь они отчаянно хотели закончить начатое и расслабиться. В отсутствие надзора и тяжелых взглядов им вполне удалось успеть до возвращения паланкина. Когда двери залы за Феанаро отворились, в воздухе комнаты всё еще отчетливо витала томная, горячая нега. Но Майрон... так и не пришел. Ни в этот день, ни в несколько следующих. Он словно забыл о существовании своих драгоценных трофеев, предоставив их самим себе в этой роскошной тюрьме. И Феанаро, чей разум всё это время пытался выстраивать сложные планы борьбы, с ужасом и стыдом поймал себя на пугающей мысли... что он ждет этого. Ждет возвращения Майа, ждет его ладоней и этой отравленной сладости. * * * А потом Майрон, наконец, появился. Так же беззвучно, как и всегда, подошел со спины и мягко, почти бережно обнял Феанаро за плечи. Его ладони, хранящие тепло гейзерных вод, скользнули вниз... и Майрон усадил Верховного Короля в глубокое кресло. Прежде, чем великий мастер успел хотя бы разомкнуть губы для приказа или проклятия, Майа наклонился и невесомо коснулся его губ своими... замыкая их абсолютной немотой. Встать Феанаро тоже не мог — хотя он не был скован золотом и его плоть не превратилась в холодный мрамор. Просто какая-то мягкая, непреодолимая сила, разлитая в воздухе башни, не пускала его, притягивая к обивке кресла. Майрон отстранился, его взгляд заискрился золотом, и он позвал на огромное ложе... феанорингов. Обоих. Он отступил к шелковым простыням, распуская свои медные пряди и вкрадчиво, ласково почти промурлыкал: — Помните симметрию? Примените её... на мне. С этими словами он лег ровно по центру постели, раскинув руки. И они это сделали. Майтимо и Келегорм, ведомые то ли непреодолимым гипнозом этого места, то ли собственной, давно запущенной страстью, поднялись со своих мест и ступили на шелк. А Феанаро мог только смотреть. Запертый в собственном теле, лишенный голоса и движений, он вынужден был до единой секунды созерцать то, как Майрон плавится от их синхронных, умелых касаний. Он видел, как враг, еще недавно казавшийся хрупким, теперь жадно выгибается под руками его сыновей, как его бледная кожа полыхает лихорадочным румянцем и какое у него лицо в финале — отрешенное, пьяное от запредельной неги и абсолютного торжества. Феанаро смотрел... и горел так, как до сих пор не горел за все века своего существования в Арде. Это не была ярость воителя или бессилие пленника; его собственный первородный огонь, растраченный впустую за дни томительного ожидания, теперь бешено, разрушительно полыхал в жилах от этой невозможной, изысканной ревности и плотского голода. Чужое удовольствие, разворачивающееся прямо перед его глазами с участием его собственной плоти и крови, выжигало его разум дотла. Когда всё заканчивается, Майрон не ушел. Он снова медленно растаял утренним туманом прямо посреди измятой постели, оставляя после себя лишь остывающий шлейф ночных трав и влажный след на шелке. И только тогда, когда последняя рыжая прядь растворилась в воздухе, к Феанаро вернулся голос и силы встать с кресла. Его тело, только что освободившееся от невидимых пут, судорожно вздрогнуло. Тяжелые золотые цепи на его запястьях рвано, оглушительно звякнули о подлокотники кресла, разбивая повисшую в комнате тишину. Великий мастер дышал хрипло, прерывисто, а в его черных глазах бешено, неуправляемо полыхал тот самый страшный, голодный огонь ревности и уязвленной гордости, которым он горел весь последний час, будучи запертым в собственном безмолвии. Он в упор посмотрел на огромное ложе, где среди измятых шелков и раскиданных мехов всё еще тяжело, рвано дышали его сыновья, чья кожа лоснилась от чужого пота и ароматных масел. — Твари! — вырвался из груди Верховного Короля яростный, оглушительный крик, от которого, казалось, содрогнулись сами каменные своды ангбандской башни. Голос Феанаро, наконец вернувшийся к нему, звенел чистой, первородной ненавистью. — Предатели своего рода! Вы… вы ласкали его на моих глазах! Вы отдали мой огонь, мою кровь этому чудовищу, пока я… пока я мог только смотреть! Майтимо медленно, через силу поднялся и сел прямо посреди постели, не заботясь о том, что нагая кожа горит от недавней близости. Его длинные рыжие волосы растрепались, облепив мокрые плечи, а золотые оковы на запястьях сиротливо звякнули о шелк простыней. Он не отвел взора, когда встретился с испепеляющим взглядом отца. В потемневших глазах старшего сына не было ни страха перед отцовским гневом, ни попытки оправдаться — только мертвая, звенящая пустота и пугающее, отрешенное смирение. — Мы дали ему то, чего он хотел, отец, — тихо, но удивительно отчетливо произнес Майтимо, и его надломленный голос прорезал ярость Феанаро, словно лезвие ножа. — Ты сам ведь этого желал. Мы видели, как ты смотрел из своего кресла. Твой огонь… он горел сильнее нашего. Майрон получил свою симметрию, но ты увяз в этой бездне глубже, чем мы в купальне. Ты проклинал его в мыслях, но твоя фэа сгорала от жажды быть там, на нашем месте. Келегорм остался лежать на шелках, укрыв лицо серебряными прядями, но его широкие плечи мелко, лихорадочно подрагивали, ловя каждое слово этого страшного, обнаженного разговора. Ловушка Майрона, растаявшего туманом прямо у них в руках, захлопнулась окончательно, оставив отца и сыновей наедине с этой невыносимой, разделенной на троих ревностью. Феанаро сделал три стремительных, хищных шага к постели, звеня золотом своих оков, и замахнулся для сокрушительного, карающего удара. Его ладонь, привыкшая укрощать эльфийскую сталь, должна была опуститься на бледную скулу первенца, но в самый последний миг рука великого мастера замерла в воздухе, судорожно задрожав в нескольких дюймах от лица Майтимо. Феанаро смотрел на мокрые рыжие пряди сына, на его прямую, покорную шею и вдруг понял, что не может ударить. Это насилие не вернуло бы ему гордость — оно лишь подтвердило бы, что Майрон победил, оставив их грызться между собой из-за вкуса своего тела. Тогда Келегорм медленно отнял руки от лица и приподнялся на ложе, стряхивая серебряные пряди с мокрого лба. На его скулах всё еще горел лихорадочный, темный румянец, но в серых глазах, устремленных на застывшую руку отца, проступила злая, изнуренная трезвость Охотника. — Бей, отец, — хрипло, с вызовом выдохнул Тьелкормо. — Если тебе от этого станет легче — убей нас прямо здесь, на этих простынях. Но Майтимо прав. Ты горишь ревностью, а не королевским гневом. Мы всё слышали из нашей каменной тюрьмы, когда ты подчинял Майрона на ложе, и мы видели твои глаза сейчас. Тебе невыносимо не то, что мы осквернили твой род. Тебе невыносимо, что мы ласкали его вместе, а тебя он оставил в кресле просто смотреть. Ты завидуешь собственным сыновьям, Пламенный Дух. И этот пепел ты уже ничем не затушишь. Феанаро медленно опустил дрожащую руку, чувствуя, как слова младшего сына выбивают из-под его ног последнюю твердь. Он стоял у края измятой постели, нагой, скованный изящным золотом, и в удушливой тишине покоев было слышно лишь его рваное, свистящее дыхание. Великий создатель Сильмариллов осознал, что Майрон, растаявший туманом в этой самой кровати, заставил их пройти через самый изощренный круг ада: они не просто делили одну ловушку, они теперь делили одну изнуряющую, постыдную страсть к своему тюремщику. Феанаро бессильно опустился на самый край измятого ложа, и его плечи судорожно поникли. Золотые цепи на его лодыжках и запястьях отозвались тихим, жалобным звоном, угасая вместе с его королевской яростью. Великий мастер сидел, уставившись в ковер, и угольно-черные пряди мокрых от пота волос полностью скрывали его бледное лицо. Вся его безупречная гордость, весь его расчетливый план усыпить бдительность врага рухнули под весом слов Келегорма. Он не мог больше отрицать этот страшный, выжигающий фэа изнутри голод: он действительно ревновал. Он горел желанием оказаться там, в самом центре этой порочной, синхронной неги, и это осознание окончательно лишило его щитов перед Ангбандом. Майтимо и Келегорм, видя эту полную, сокрушительную капитуляцию отцовского величия, безмолвно переглянулись между собой. В этом обмене взглядами больше не было страха, стыда или вызова — только пугающий, отрешенный знак абсолютной покорности их общей судьбе. Они приняли правила этой тюрьмы до самого дна. Братья синхронно, без единого звука подались ближе к отцу по шелковым простыням. Майтимо бережно, вкрадчиво опустил свою скованную золотом ладонь на подрагивающее плечо Феанаро, а Келегорм прижался лбом к его колену, укрывая его ноги своими серебряными прядями. Они не произносили утешений, понимая, что утешать здесь нечего. Сыновья просто принимали своего великого, Пламенного отца в то самое кольцо постыдного, но спасительного тепла, которое они сами разделили в купальне. Ловушка Майрона затянулась идеально: трое нагих, скованных драгоценным металлом нолдор сидели, сплетясь телами среди чужих масел и аромата ночных трав, объединенные одной невыносимой страстью к существу, которое сейчас невидимым духом созерцало их триумфальный крах из темноты замка На следующее утро за Феанаро снова явился паланкин. Его, скованного золотыми цепями, привели в личные покои самого Майрона. Хозяин цитадели сидел за массивным столом, полностью погруженный в работу над какими-то сложными чертежами. Это было необычное, изощренное механически-магическое изобретение, сочетавшее в себе строгую логику кузнечного мастерства и тонкие чары. Стоило пленнику переступить порог, как Майрон поднял голову. Сияя золотистыми глазами, он увлеченно позвал: — О, тут интересно, я хочу, чтобы ты посмотрел. Феанаро, в котором профессиональный азарт величайшего творца на миг перевесил весь удушливый стыд, честно попытался вникнуть в суть схемы. И оно правда было интересным, оригинальным и глубоким. Но Майрон при этом так облизывал губы, всматриваясь в линии, так мимолетно касался его шеи своими медными волосами... Он то и дело оказывался слишком близко, склоняясь прямо поверх плеча Верховного Короля, чтобы показать очередную тонкую деталь на пергаменте. В какой-то момент плотское напряжение, копившееся днями, прорвало все плотины. Прямо поверх раскиданных, шуршащих чертежей Феанаро его и имел. Несколько раз подряд. С такой неистовой, голодной страстью, что они даже не разделись толком. На самом Феанаро так и остались золотые оковы, которые рвано и пронзительно звенели при каждом толчке, но обоим было не до того — так сильно, невыносимо горячо хотелось этой близости. А потом, когда первый яростный голод утих, они переместились в соседний зал покоев, где нашлось просторное ложе. Там золотые цепи наконец беззвучно исчезли, и они попробовали и смену ролей, и тот самый изысканный способ, который Феанаро подсмотрел у своих мальчиков в купальне, и еще по-всякому. Они провели эти часы, вообще ни в чем себе не отказывая, полностью растворившись в безумном, обжигающем пламени, где ненависть окончательно переплавилась в чистый восторг плоти. В полдень следующего дня бесшумные слуги-синдар принесли паланкин обратно в общую залу. Они бережно приняли и сгрузили на ложе к Майтимо и Келегорму их спящего, смертельно усталого, но с блуждающей даже во сне довольной улыбкой отца. Братья медленно переглянулись между собой, глядя на растрепанные волосы Феанаро и расслабленные линии его тела. Кажется, там было ярко... Майтимо осторожно потянул за край пушистого покрывала, бережно укрывая нагие, расслабленные плечи спящего отца, чтобы звон золотых цепей случайно не нарушил его глубокий сон. Он долго всматривался в лицо Феанаро, на котором всё еще блуждала эта непривычная, ленивая улыбка умиротворения, а затем медленно отступил к дальнему краю ложа. Келегорм сидел рядом, поджав под себя скованные ноги. Он проводил отца долгим, задумчивым взглядом и повернулся к брату, заговорив самым тихим, едва различимым шепотом. — Посмотри на него, Нельо, — хрипло произнес сереброволосый принц, и его золотой ошейник едва заметно качнулся. — Я никогда не видел его таким... угасшим в своей ярости, но таким живым. Майрон действительно нащупал его суть. Он выжег в нем воителя, но дал кузнецу то, чего тот так жаждал. Там, в его логове, отец получил всё, что хотел. Майтимо согласно кивнул, и его рыжие пряди упали на бледный лоб. В его глазах, лишенных прежнего надрыва, теперь читалась лишь глубокая, сосредоточенная зрелость. — Это именно то, о чем мы говорили, Тьелкормо, — так же шепотом ответил первенец, не сводя глаз со спящего правителя. — Ловушка захлопнулась окончательно. Отец думает, что переигрывает Майрона, усыпляет его бдительность своим огнем, но на деле... он просто утонул в этой неге. И самое жуткое — он счастлив в этом плену. Майрон дал ему такое изысканное удовольствие, что Клятве теперь просто не осталось места в его мыслях. — И пускай, — глухо отозвался Келегорм, и на его бледных скулах на миг проступил едва заметный румянец. — Если эта порочная сладость — единственное, что спасет его от безумия, когда правда о Камнях выйдет наружу, пусть он берет её. Пусть Майрон держит его в своих шелках сколько угодно. Мы открыли этому путь тогда, в купальне, и теперь нам нести этот груз до конца. Главное — чтобы отец как можно дольше не просыпался для своей прежней ненависти. Они оба замолчали, оберегая этот хрупкий, наполненный томным полуденным теплом покой.