Укус Куфии

      В коридоре Николай остановился, привалившись спиной к холодной стене. Он тяжело дышал, словно после марш-броска с полной выкладкой. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать воздух.              «Уверенно теряю голову», — эхом пронеслось в сознании его же собственное признание.       – Уже потерял.              Он закрыл глаза и медленно провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него следы этой безумной близости. Запах её духов всё ещё стоял в носу, смешиваясь с её собственным, неповторимым ароматом.              Он помнил вкус её губ — сладкий, с легкой горчинкой. Помнил, как она сначала сопротивлялась, а потом... потом её руки перестали его отталкивать и судорожно сжали ткань его рубашки.              Это было безумием. Чистейшим безумием. Он только что нарушил все мыслимые и немыслимые уставы, перечеркнул субординацию одним движением. Он видел это в её глазах после — смесь ярости, смятения и того самого запретного желания, которое он так отчаянно пытался в ней разбудить. И он победил.              Но какой ценой?              Он оттолкнулся от стены и медленно пошел по коридору в сторону буфета.               Приказ «идите» прозвучал как приговор, но он знал: это было единственное правильное решение в тот момент.       Им нужно спасти девочку.       Это главное.              Он должен взять себя в руки и стать тем самым «солдафоном», которого она привыкла видеть. Хотя бы на время операции.       Но где-то глубоко внутри он знал: этот поцелуй ничего не закончил. Он лишь нажал на спусковой крючок. И теперь обратного пути нет.              Буфет встретил его тишиной. Круглов взял кружку, налил зеленый чай и сел за стол. Он сделал глоток и поморщился: чай был обжигающе горячим и совершенно безвкусным. Как и всё вокруг. Как и его жизнь до появление Галины.              В голове всё ещё стоял её голос.              «Держи себя в руках!»              Она вложила в этот приказ столько стали, что хватило бы на броню для танка. А он? Он стоял как последний идиот, глядя на её спину, и чувствовал себя мальчишкой, которого застукали за кражей.              Круглов сжал кружку так. «Уверенно теряю голову».       Идиот.       Какой же он идиот.              Он нарушил главное правило, которое сам же для себя и установил: не переходить черту.       Она — полковник, руководитель, его прямой начальник. А он — майор, исполнитель, «солдафон», как она однажды метко подметила. Их отношения — это устав, протоколы и сухие доклады.              До сегодняшнего дня.              Он вспомнил её глаза в тот момент, когда он её отпустил. В них была не только злость. Там был страх. Страх перед тем, что она сама чувствовала. Перед тем, как её руки дрогнули на его груди, перестав отталкивать и судорожно вцепившись в ткань рубашки. Она ведь тоже горела. Он был в этом уверен.              Но она выбрала броню. И он должен уважать этот выбор.              «Нам нужно спасти девочку», — сказала она. И это был удар под дых, вернувший его в реальность лучше любого ведра холодной воды.       Она права. Пока где-то там умирает ребенок, пока антидот не готов, всё остальное — постыдная слабость.              Круглов поставил недопитый чай на стол и тяжело вздохнул. Он смотрел на стену.       Перед глазами стояло её лицо: упрямо сжатые губы, пылающие щеки и этот взгляд... который заставлял его чувствовать себя не просто майором Кругловым, а кем-то большим.              Он потер переносицу.              — Черт бы тебя побрал, Галина Николаевна, — тихо пробормотал он в пустоту.              Это была война на два фронта. С одной стороны — смертельный яд. С другой — эта женщина и её убийственная логика, от которой у него плавился мозг и отказывало чувство самосохранения.              Он проиграл этот бой. Но война не окончена.              Круглов резко встал из-за стола, поправил пиджак и расправил плечи. Ледяной полковник снова победил. Что ж, пусть так. Он будет играть по её правилам ровно до того момента, пока они не спасут ту девочку. А потом... Потом он снова посмотрит ей в глаза и увидит, осталось ли там хоть что-то от той растерянной женщины в лаборатории или она снова превратилась в Железного полковника.              И эта мысль почему-то придавала ему сил идти дальше.              

***

             Сидя в буфете, Круглов крутил в руках пустую кружку. Он ожидал всего. Пощечины. Ледяного презрения. Официального рапорта о нарушении субординации. Но не этого.              Она ответила. Пусть на долю секунды, пусть потом её руки уперлись ему в грудь, но этот короткий, судорожный отклик её губ... Он всё перечеркивал. Это не было насилием или принуждением. Это был взрыв. Взаимный.              «Значит, шанс есть», — эта мысль билась в висках, разгоняя пульс. Она тоже этого хотела. Тоже думала об этом, старательно пряча желание под маской строгости. Он видел это в её глазах, когда отстранился — там плескалась не только злость на него, но и злость на саму себя за эту слабость. За то, что её броня дала трещину.              Устав?       К черту устав. Что он говорит? «Военнослужащим запрещены личные отношения, подрывающие боеготовность подразделения».       Какая, к дьяволу, боеготовность?       Они не на плацу. И если единственный способ сохранить им обоим рассудок — это послать этот чертов устав куда подальше, то он готов рискнуть погонами.              Шанс есть. Малейший, призрачный, но есть. И он не имеет права его упустить.              Николай резко встал, с грохотом отодвинув стул. Решение пришло само, простое и единственно верное.              Он должен о ней позаботиться.              Не как майор о полковнике. Как мужчина о женщине, которая держится из последних сил. Она сейчас там, одна, пытается собрать себя по кускам и сосредоточиться на формуле антидота, а у неё руки дрожат так, что колбы бьются. Она загоняет себя в угол работой, пытаясь забыться. Он отвезет её домой.              Это будет выглядеть абсолютно логично и по-деловому.       «Галина Николаевна, рабочий день окончен. Вы на ногах уже вторые сутки. Антидот подождет до утра, а вам нужно поспать».       Он скажет это своим обычным, чуть хрипловатым тоном, без намека на то, что было полчаса назад. Он будет сама корректность.              А потом... Потом он просто будет рядом. Посадит в машину, проследит, чтобы она дошла до квартиры. Может быть, даже заставит её поесть.              Сделав кофе, он вышел из буфета с четким ощущением цели. Напряжение в плечах немного спало. План был хорош. Безупречен, с точки зрения логики и заботы. И абсолютно невозможен с точки зрения их уставных отношений.              Но сейчас ему было на это плевать.              Он шел по коридору к лаборатории с одной мыслью:       «Я заберу тебя отсюда».              И впервые за долгое время он чувствовал не просто долг или влечение. Он чувствовал ответственность за неё. За них обоих. И это чувство было сильнее любого приказа.