Soledad

На четвёртый день их совместных репетиций что-то изменилось. Феликс почувствовал это сразу, едва переступив порог зала №3. Это было неуловимое ощущение — как будто воздух стал плотнее, как будто свет изменил свой угол, как будто само пространство подстроилось под новый ритм. Он замер на пороге, всё ещё держась за ручку двери, и огляделся. Зал был залит утренним солнцем. Огромные окна, занимавшие почти всю восточную стену, пропускали потоки золотистого света, и деревянный пол сиял, как поверхность озера на рассвете. Пылинки танцевали в этих лучах — тысячи, миллионы крохотных золотых точек, которые кружились, сталкивались, разлетались, создавая в воздухе постоянно меняющийся узор. На зеркальной стене играли солнечные зайчики, и если смотреть на них слишком долго, начинало рябить в глазах. Пахло деревом и лаком — этот запах Феликс уже ассоциировал с Сеулом, с фестивалем, с этим залом. Но сегодня к нему примешивалось что-то ещё. Что-то свежее, цитрусовое. Бергамот — тот самый запах, который он чувствовал каждый раз, когда Хёнджин подходил слишком близко. Хёнджин уже был здесь. Он стоял в центре зала, спиной к двери, и делал разминку — медленные, плавные наклоны в стороны, от которых его длинные руки описывали в воздухе широкие дуги. Солнечный свет падал на него, очерчивая контуры тела, и Феликс на секунду забыл, как дышать. На Хёнджине сегодня была свободная чёрная майка с широкими проймами, открывающая руки — сильные, с рельефными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении, как волны под поверхностью океана. Серые репетиционные брюки свободными складками спадали вниз, на ногах были мягкие балетки. Волосы, обычно распущенные, сегодня были собраны в низкий хвост на затылке. Но несколько прядей всё равно выбились — они падали вдоль лица, обрамляя острые скулы, и когда Хёнджин наклонялся, эти пряди скользили по щекам, как струи воды. В этом утреннем свете, мягком и золотистом, он казался почти нереальным. Как статуя, которую оживили. Как картина, которая сошла с холста. Как сон, который вот-вот растает. Феликс понял, что стоит в дверях уже целую минуту. Просто стоит и смотрит, как заворожённый, и не может заставить себя сделать шаг. Хёнджин обернулся. Медленно, без резкости — просто повернул голову, и его глаза встретились с глазами Феликса. На секунду — всего на одну короткую, бесконечную секунду — его лицо было полностью открытым. Без маски. Без защиты. Без той сдержанной иронии, за которой он обычно прятал свои чувства. Просто лицо человека, который увидел кого-то важного. А потом маска вернулась — мягче, чем обычно, но всё же вернулась. Уголки губ дрогнули в намёке на улыбку. — Доброе утро, — сказал Хёнджин. Его голос — низкий, бархатный, с той особой утренней хрипотцой, которая появлялась у него до первой чашки чая, — разнёсся по залу и проник Феликсу под кожу. Пробежал по позвоночнику. Отозвался где-то в солнечном сплетении. Заставил сердце пропустить удар. — Доброе, — ответил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось не очень. — Ты сегодня без опозданий. — Я же обещал. — Обещал, — Хёнджин чуть склонил голову набок — тот самый птичий жест, который Феликс уже знал наизусть. — И сдержал слово. Это приятно. Он сделал несколько шагов к Феликсу — не специально, просто перемещаясь по залу, продолжая разминку, — и расстояние между ними сократилось до пары метров. Феликс почувствовал запах бергамота. И ещё — запах чистого тела, разгорячённого движением, но ещё не вспотевшего. Свежий, чуть солоноватый запах, от которого у Феликса голова шла кругом. — Ты долго стоишь в дверях, — заметил Хёнджин. — Что-то случилось? — Нет. — Феликс наконец заставил себя войти и закрыть дверь. — Просто задумался. — О чём? — О свете. Он сегодня какой-то особенный. Хёнджин посмотрел на окна, на пылинки, танцующие в лучах, и кивнул. — Да. Августовское солнце. В Нью-Йорке оно другое. Более резкое. А здесь... — он вытянул руку, и свет лёг на его ладонь, как будто специально для этого, — здесь оно мягче. Как будто фильтр наложили. — Ты скучаешь по Нью-Йорку? — Иногда. — Хёнджин опустил руку. — Но не так, как по Сеулу. Феликс бросил рюкзак у стены и начал разминку. Плие. Батманы. Растяжка. Скручивания. Прогибы. Тело слушалось хорошо — мышцы уже привыкли к новому режиму, к ранним подъёмам, к интенсивным нагрузкам. За эти несколько дней он стал сильнее. Выносливее. Увереннее. Но сегодня к привычной физической усталости примешивалось что-то ещё — какое-то странное, щекочущее чувство в кончиках пальцев. Как будто воздух в зале был наэлектризован. Как будто перед грозой. Хёнджин стал ближе. Не физически — хотя и это тоже. На репетициях они теперь стояли на расстоянии вытянутой руки, а иногда и ближе. Поддержки требовали контакта — руки на талии, плечо к плечу, спина к спине. И каждый раз, когда Хёнджин прикасался к нему, Феликс чувствовал электрический разряд, пробегающий от места прикосновения до самых кончиков пальцев. Но дело было не только в физическом контакте. Хёнджин стал ближе в том смысле, в каком люди становятся ближе, когда перестают быть чужими. Он больше не был «членом жюри», «известным хореографом», «человеком с бархатным голосом». Он был просто Хёнджином. Который пил ячменный чай в «Сане» и читал Верлена на смотровой площадке. Который рассказывал о своём отце с болью, которую не мог скрыть. Который помнил, что Феликс любит кимчи поострее, а чай — без сахара. Который называл его «торнадо» так, что это звучало почти как признание в любви. И это пугало. Феликс не знал, что делать с этой близостью. Он никогда не был в таких отношениях — если это вообще можно было назвать отношениями. В его жизни были романы: в старшей школе — первая любовь, неуклюжая и сладкая, закончившаяся слезами и обещаниями, которые не сбылись. В Испании — короткая связь с танцором из труппы, страстная и безнадёжная, закончившаяся так же быстро, как началась. Потом было ещё несколько встреч — мимолётных, ничего не значащих, которые оставили после себя только привкус разочарования. Но ни один из этих романов не начинался так. С разбитого бокала. С прозвища «торнадо». С совместного дыхания в пустом зале на рассвете. С долгих разговоров о дуэнде, о поэзии, о хореографии. С прикосновений, от которых замирало сердце, но которые никогда не заходили дальше, чем нужно для танца. Хёнджин ни разу не перешёл черту. Он прикасался к Феликсу ровно столько, сколько требовала репетиция, и каждый раз, когда репетиция заканчивалась, он убирал руки. Отходил на шаг. Давал пространство. Как будто спрашивал разрешения. Как будто ждал, когда Феликс сам решит, чего он хочет. И это было самым мучительным. Потому что Феликс не знал, чего он хочет. Точнее — знал, но боялся себе признаться. — Ты сегодня рассеянный, — заметил Хёнджин, когда Феликс в третий раз сбился на простой связке. Они репетировали уже около часа. Солнце переместилось и теперь светило прямо в окна, заливая зал таким ярким светом, что приходилось щуриться. На лбу у Феликса выступили капельки пота, майка прилипла к спине, дыхание сбивалось — но не от усталости, а от напряжения. От того самого напряжения, которое не имело отношения к танцу. — Прости. Я... — Не извиняйся. — Хёнджин подошёл ближе и остановился в шаге от него. — Что случилось? — Ничего. Просто не выспался. — Врёшь. Феликс поднял глаза. Хёнджин смотрел на него — не строго, не осуждающе, а скорее с любопытством. Как учёный, который наблюдает за интересным явлением. Как человек, который хочет понять. — Я не вру, — сказал Феликс, хотя оба знали, что это неправда. — Твои плечи напряжены. Дыхание поверхностное. Ты смотришь в пол, а не на меня. — Хёнджин перечислял симптомы, как врач на осмотре. — Когда ты не выспался, ты просто медленнее двигаешься. А сейчас ты... — он запнулся, подбирая слово, — закрыт. Феликс молчал. Возразить было нечего. Он действительно был закрыт. Он чувствовал это сам — как будто вокруг него выросла невидимая стена, через которую он не мог пробиться. — Мы можем закончить раньше, — предложил Хёнджин. — Если ты устал. — Нет. — Феликс мотнул головой. — Я хочу работать. Просто... дай мне минуту. Он отошёл к стене, прислонился спиной к прохладному зеркалу и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались. Он пытался понять, что с ним происходит, и не мог. Точнее — мог, но не хотел. Потому что признать правду было слишком страшно. Вчера они репетировали допоздна. Хёнджин показывал новую связку — сложную, с высокими поддержками и быстрыми сменами направления. Феликс путался, ошибался, начинал заново. И Хёнджин — терпеливый, невозмутимый Хёнджин, который никогда не повышал голоса, — вдруг сказал: — Ты всё ещё не доверяешь мне. Это была констатация. Спокойная, ровная, как всё, что он говорил. — Я доверяю, — возразил Феликс. — Нет. Ты доверяешь мне настолько, насколько вообще способен доверять. На девяносто процентов, может быть. Но не на сто. Ты всё ещё держишь дистанцию. Всё ещё оставляешь себе путь к отступлению. А в дуэте нельзя иметь путь к отступлению. В дуэте ты либо полностью с партнёром, либо ты один. Феликс вспомнил эти слова сейчас, стоя у зеркала с закрытыми глазами. «Либо полностью с партнёром, либо ты один». Он был один всю жизнь. Он привык. Одиночество было его нормой, его панцирем, его способом выжить. А теперь этот человек требовал, чтобы он снял панцирь. Чтобы он открылся. Чтобы он доверился полностью, без остатка, на все сто процентов. И Феликс не знал, сможет ли. Он открыл глаза. Хёнджин стоял в центре зала и ждал. Солнце светило ему в спину, очерчивая контуры тела золотым контуром. Его лицо было спокойным, но в глазах — Феликс видел это даже на расстоянии — была надежда. Терпеливая, осторожная, почти робкая надежда. — Я готов, — сказал Феликс. Хёнджин кивнул. И они начали. Репетиция в тот день была особенной. Хёнджин с самого начала задал другой тон. Он встал в центре зала и жестом попросил Феликса подойти. — Сегодня мы попробуем кое-что новое, — сказал он. — Я назвал это «диалогом». Это последовательность движений, где партнёры то сближаются, то расходятся, то движутся синхронно, то отвечают друг другу. Это не танец в классическом смысле. Это разговор на языке тела. Феликс слушал, пытаясь понять. Его опыт фламенко был совершенно другим — там ты один на сцене, и твой танец это монолог. А здесь — диалог. Два голоса, которые должны звучать вместе. — Представь, что мы говорим, — продолжал Хёнджин. — Но не словами. Движениями. Я делаю шаг — ты отвечаешь. Я поднимаю руку — ты опускаешь. Мы не танцуем одинаково. Мы танцуем вместе. — Как в айкидо? — спросил Феликс. Он когда-то видел документальный фильм о японских боевых искусствах. — Нет. В айкидо ты используешь силу противника. Здесь ты не противник. Ты — вторая половина. Мы не боремся. Мы дополняем. Он встал напротив Феликса — близко, на расстоянии вытянутой руки. Феликс чувствовал тепло, исходящее от его тела, и запах бергамота. — Начнём с простого. Я делаю движение — ты зеркалишь. Не повторяешь, а именно зеркалишь. Если я поднимаю правую руку, ты поднимаешь левую. Это как отражение в зеркале. Понимаешь? — Да. — Поехали. Первые несколько минут были неуклюжими. Феликс то опаздывал на долю секунды, то путал право и лево, то двигался слишком резко или слишком медленно. Его тело, привыкшее к чёткому ритму фламенко, сопротивлялось этой плавной, текучей манере. Но Хёнджин был терпелив — он замедлялся, когда нужно, повторял, когда нужно, и ни разу не показал ни тени раздражения. — Хорошо, — говорил он. — Ещё раз. — И они делали ещё раз. И ещё. И ещё. Постепенно Феликс начал чувствовать ритм. Не тот ритм, который задавала музыка — музыки сейчас не было, только их дыхание и шорох шагов по деревянному полу. Другой ритм. Ритм Хёнджина. То, как он двигался — плавно, текуче, как вода, — и то, как его движения продолжались в движениях Феликса. Это было странное, почти мистическое ощущение. Как будто их тела были не отдельными объектами, а частями одного целого. Как будто между ними протянулась невидимая нить, которая передавала импульс от одного к другому. — Теперь закрой глаза, — сказал Хёнджин. — Что? — Закрой глаза. Доверься. Ты уже знаешь ритм. Ты чувствуешь меня. Тебе не нужно смотреть. Феликс колебался. Закрыть глаза значило потерять контроль. Значило отдаться полностью. Значило довериться. Но именно этого Хёнджин от него и ждал. Он закрыл глаза. И продолжил двигаться. Мир исчез — вернее, он сузился до ощущений. Феликс больше не видел ни зала, ни окон, ни солнечного света. Но он чувствовал. Чувствовал движение воздуха, когда Хёнджин поднимал руку. Чувствовал тепло его тела, когда он приближался. Чувствовал ритм его дыхания — медленный, ровный, успокаивающий. Их движения переплетались, как два голоса в дуэте — то сливаясь в унисон, то расходясь, чтобы сойтись снова. И ни разу — ни разу за всё время — Феликс не ошибся. Он не столкнулся с Хёнджином. Не сбился с ритма. Не потерял равновесие. Как будто его тело знало, что делать. Как будто оно говорило на языке, которому его никто не учил. — Открой глаза, — сказал Хёнджин через несколько минут. Его голос прозвучал ближе, чем Феликс ожидал. Феликс открыл глаза. Они стояли в центре зала, совсем близко друг к другу. Их лица разделяло не больше двадцати сантиметров. Феликс видел каждую ресницу Хёнджина, каждую пору на его коже, крохотную капельку пота, скатывающуюся по виску. Видел, как расширены его зрачки, как приоткрыты губы, как на щеках проступает лёгкий румянец. Хёнджин улыбался. Не сдержанно, не уголками губ, а по-настоящему — широко, открыто, как улыбаются дети, увидевшие что-то удивительное. Его глаза сияли. — Вот теперь ты доверяешь, — сказал он. Феликс не ответил. Он не мог. Слова застряли в горле, дыхание перехватило, сердце колотилось так громко, что, наверное, Хёнджин слышал его. Всё, что нужно было сказать, они уже сказали — не голосом, а телами. После репетиции Феликс чувствовал себя выжатым до последней капли. Не физически — физически он был в порядке. Эмоционально. Он принял душ в гостиничном номере, переоделся в чистое и спустился в кафе при фестивальном центре. Кафе располагалось на первом этаже, с панорамными окнами, выходящими на внутренний двор. Дворик был уютным: деревянные скамейки, кадки с цветами, небольшой фонтан в центре. Феликс взял американо с двойной порцией эспрессо и сел за угловой столик. За соседним столиком раздались голоса. Феликс невольно прислушался. — Ты видела утреннюю репетицию? — спросил женский голос, молодой и звонкий. — Какую? — Ну, ту, в третьем зале. Хван Хёнджин и тот парень, который приехал из Испании. Феликс замер. Стаканчик с кофе застыл на полпути к губам. — Видела, — ответила вторая. — Я случайно заглянула в окошко двери. Они так двигаются, как будто... как будто между ними что-то есть. — Я тоже заметила! Ты видела, как он на него смотрит? Хван Хёнджин? Я бы всё отдала, чтобы на меня так смотрели. Этот взгляд... он как будто видит только его. Как будто больше никого в зале нет. — А этот, испанец, он такой милый. Невысокий, с веснушками, всё время краснеет. У него такие глаза — огромные, светлые, как у оленёнка. Неудивительно, что Хёнджин... — Тише! Вдруг он где-то здесь. — Да ладно, здесь никого нет. Как думаешь, они вместе? — Не знаю. Но если нет — то это вопрос времени. Ты видела, как они смотрели друг на друга после репетиции? Мне кажется, у меня сердце остановилось. Девушки захихикали и перешли на шёпот. Феликс отодвинул недопитый кофе, встал и вышел из кафе. Ему нужно было подышать. «Как будто между ними что-то есть». «Он как будто видит только его». «Они так двигаются». «Этот взгляд». Значит, это заметили не только они сами. Это видно со стороны. Видно посторонним людям, которые случайно заглянули в окошко двери. Видно всем. Он сидел на скамейке у фонтана, смотрел на воду и думал о том, что фестиваль закончится через три дня. А потом он улетит в Испанию. И всё это — репетиции, прогулки, ужины в «Сане», стихи на смотровой площадке — закончится. От этой мысли внутри всё сжималось. Феликс попытался представить свою жизнь без Хёнджина — и не смог. — Ли Феликс? Он вздрогнул и обернулся. У входа во дворик стояла госпожа Ким — организатор секции, та самая пожилая женщина, которая помогла ему с бейджем в первый день. — Госпожа Ким. — Он встал и поклонился. — Сидите, сидите. Я просто проходила мимо и увидела вас. Завтра ваше выступление. Волнуетесь? — Немного. — Это хорошо. Значит, вам не всё равно. — Она помолчала. — Знаете, я видела вашу репетицию с Хёнджином. Сегодня утром. Это было прекрасно. Вы очень подходите друг другу. — Мы просто репетируем, — сказал Феликс, чувствуя, как краска заливает щёки. — Конечно, — госпожа Ким улыбнулась. — Просто репетируете. Я понимаю. Она ушла, а Феликс остался стоять у фонтана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Весь фестиваль, кажется, обсуждал их с Хёнджином. И все, кажется, видели то, что Феликс пытался скрыть даже от самого себя. Вечером они снова встретились в «Сане». Это становилось традицией — такой же незыблемой, как утренние репетиции. Феликс пришёл первым и сидел на подушке, скрестив ноги, пил ячменный чай. Хёнджин появился через несколько минут — в тёмных джинсах и свободной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Волосы были распущены и чуть влажными после душа. — Прости за опоздание, — сказал он, усаживаясь напротив. — Задержали на совещании жюри. — Ничего. Госпожа Пак заглянула в кабинку и, увидев обоих, просияла. — А, оба здесь! Я уж думала, вы сегодня не придёте. Есть будете? — Будем, — сказал Хёнджин. — Всё, что вы принесёте. — Вот это я люблю слышать! Она убежала на кухню, а Хёнджин взял чайник, налил себе чаю и сделал глоток. Его движения были медленными, чуть усталыми. Феликс смотрел на него и думал о том, как много этот человек делает: репетиции с ним по утрам, репетиции с собственной труппой днём, заседания жюри, интервью, встречи с организаторами. — Тяжёлый день? — спросил Феликс. — Длинный. Но хороший. Утренняя репетиция была отличной. — Да. Я тоже так думаю. — Ты делаешь успехи. — Благодаря тебе. — Благодаря нам. — Хёнджин сделал ударение на последнем слове. — Дуэт — это не один человек, который учит, и второй, который учится. Это двое, которые учатся вместе. Ты даёшь мне не меньше, чем я тебе. — Я? Что я могу тебе дать? Хёнджин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты даёшь мне лёгкость. Я слишком серьёзно отношусь ко всему. К танцу, к работе, к жизни. А ты просто делаешь. Без страха. Без сомнений. Ты падаешь — и поднимаешься. Ошибаешься — и пробуешь снова. Это вдохновляет. Феликс не знал, что сказать. Никто никогда не называл его лёгким. — Спасибо, — прошептал он. Госпожа Пак принесла самгёпсаль — толстые ломти свиной грудинки, которые шипели на встроенном в стол гриле. К мясу подали листья салата, кимчи, маринованный редис, чеснок, перец, соус ссамджан и десяток других закусок. — Ешьте, ешьте! — скомандовала она. — Ты, испанский мальчик, особенно ешь! Ты всё ещё слишком худой! Хёнджин-а, ты за ним следи? — Слежу, — сказал Хёнджин. — Но он не слушается. — Я слушаюсь! — возмутился Феликс. — Ешь, — сказал Хёнджин и положил ему на тарелку первый кусок мяса. Просто, естественно, как будто делал это всю жизнь. Некоторое время они ели молча. Мясо было нежным, сочным, с карамельной корочкой. Соус обжигал язык. Чеснок добавлял остроты. Всё вместе складывалось в идеальный вкус — вкус Кореи, вкус дома. — Ты всегда такой? — спросил Феликс. — Какой? — Заботливый. Хёнджин оторвался от еды. В уголках его губ таилась улыбка. — Я не заботливый. Я просто внимательный. — Это одно и то же. — Нет. Забота — это когда ты делаешь что-то для другого. Внимательность — это когда ты замечаешь, что ему нужно. Я просто замечаю. — Что ты замечаешь? Хёнджин взял лист салата и начал аккуратно заворачивать в него мясо, чеснок и перец. — Я замечаю, что ты любишь кимчи поострее, а чай — без сахара. Что ты устаёшь к вечеру, но никогда не жалуешься. Что ты трогаешь мочку уха, когда нервничаешь. Что ты улыбаешься, когда ешь что-то вкусное, и твои глаза становятся совсем маленькими. — Он протянул свёрток Феликсу. — Что ты боишься грозы. — Я не боюсь грозы. — Боишься. — Хёнджин чуть улыбнулся. — Вчера, когда начался дождь, ты вздрогнул. Грома ещё не было. Ты вздрогнул от дождя. Феликс открыл рот и закрыл. Он действительно вздрогнул. Думал, что никто не заметил. Но Хёнджин заметил. Как всегда. — Ты слишком внимательный, — пробормотал он. — Это плохо? — Нет. Это непривычно. Хёнджин отложил палочки. Его глаза — тёмные, глубокие — стали серьёзными. — Я никому не говорил того, что рассказал тебе. Об отце. О Нью-Йорке. О том, как создавал компанию. Я вообще не люблю говорить о себе. Это неудобно. — Почему? — Потому что когда ты рассказываешь о себе, ты становишься уязвимым. А я не люблю быть уязвимым. Я привык быть сильным. Привык, что на меня смотрят как на лидера. Как на того, кто знает, что делать. Я не могу позволить себе слабость. Но с тобой... Он замолчал. — Со мной? — тихо переспросил Феликс. — С тобой я могу быть просто Хёнджином. Не хореографом. Не руководителем. Не членом жюри. Просто человеком. Который любит чай, стихи и... — он осёкся. — И? — прошептал Феликс. Хёнджин поднял глаза. — И тебя. Слово упало в тишину, как камень в воду. Феликс смотрел на Хёнджина, и мир вокруг замер. Ни шипения мяса, ни голосов из-за ширмы, ни шума дождя за окном — ничего. Только это слово, повисшее в воздухе. — Ты... — начал Феликс. — Не надо. — Голос Хёнджина был ровным, но пальцы, сжимающие чашку, чуть дрожали. — Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знал. Я слишком долго молчал. И теперь, когда я сказал... мне просто важно, чтобы ты знал. — Я чувствую то же самое, — сказал Феликс. Хёнджин замер. — Я чувствую, — повторил Феликс, и его голос дрожал. — Я не знаю, когда это началось. Может быть, в первый день. Может быть, когда ты назвал меня торнадо. Может быть, когда ты поймал меня на репетиции. Но я тоже... Он не договорил. Слова закончились. Но они были не нужны. Хёнджин протянул руку через стол и накрыл ладонь Феликса своей. Его пальцы были тёплыми, сухими, с чуть шершавыми подушечками — пальцы танцора. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что ты есть. После ужина они гуляли по ночному городу. Дождь, который начался днём, закончился, оставив после себя мокрый асфальт и свежий воздух. Огни вывесок отражались в лужах. Парочки сидели на скамейках в парках. Уличные торговцы сворачивали лотки. Сеул дышал, жил, пульсировал, но для Феликса весь мир сузился до человека, идущего рядом. Они шли молча — но это было молчание, наполненное смыслом. Их плечи иногда соприкасались, и каждый раз Феликс чувствовал электрический разряд. Они шли по Чонно, по набережной Чхонгечхон, через Кванхвамун. — О чём ты думаешь? — спросил Хёнджин. — О том, как странно всё сложилось. Я прилетел в Сеул несколько дней назад. Я никого здесь не знал. Я опоздал на регистрацию, испортил рубашку члену жюри и думал, что фестиваль — это катастрофа. А теперь... — он замолчал. — А теперь? — А теперь я не хочу, чтобы он заканчивался. Они остановились у моста через Чхонгечхон. Вода журчала внизу, подсвеченная синим. — Знаешь, — сказал Хёнджин, опираясь на перила, — я много думал о том, что будет дальше. После фестиваля. После того, как ты улетишь. — И что ты надумал? — Ничего. Я не знаю, что будет. Не знаю, как мы справимся с расстоянием. Но я знаю одно. — Что? — Я не хочу тебя терять. Феликс повернулся к нему. — Ты не потеряешь, — сказал он. Хёнджин посмотрел на него. — Обещаешь? — Обещаю. И Феликс сам, первым, взял его за руку. Их пальцы переплелись — естественно, как будто они делали это всю жизнь. — Торнадо, — сказал Хёнджин, и в его голосе была улыбка. — Я не торнадо. — Ты просто Ли Феликс. И этого достаточно. Они дошли до гостиницы далеко за полночь. У стеклянных дверей остановились. В холле было пусто, с улицы доносился шум машин. — Завтра твоё выступление, — сказал Хёнджин. — Да. — Волнуешься? — Немного. Но это хорошее волнение. Как перед прыжком в воду. — Ты справишься. — Ты будешь там? — Конечно. Я буду в первом ряду. — Это отвлекает. Я чувствую твой взгляд. Даже когда не вижу тебя. Я всегда знаю, где ты сидишь. — В плохом смысле? — В хорошем. Это заставляет меня хотеть танцевать лучше. Для тебя. Хёнджин ничего не ответил. Вместо этого он наклонился — медленно, как будто давая Феликсу время отстраниться, — и коснулся губами его лба. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у Феликса сердце остановилось. — Спокойной ночи, торнадо. — Спокойной ночи. Хёнджин развернулся и пошёл прочь. Феликс смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё поёт. Утром пятого дня — за день до выступления Феликса — в зале №3 собрались зрители. Это не было запланировано. Просто кто-то увидел их репетицию, рассказал другим, и теперь каждое утро у дверей собиралась небольшая толпа. Танцоры. Педагоги. Пара журналистов. И просто любопытные. Феликс заметил их, едва войдя в коридор. Восемь, десять человек — они стояли у дверей, переминались с ноги на ногу, переглядывались. — Это он, — услышал он. — Тот самый. — А где Хван Хёнджин? Он прошёл сквозь толпу, стараясь не встречаться ни с кем глазами, и скрылся за дверью. Хёнджин уже был внутри. — Ты видел? — спросил Феликс. — Видел. — Они пришли смотреть на нас. Мне это не нравится. Хёнджин подошёл ближе и положил руки на плечи Феликса. — Посмотри на меня. Не на них. На меня. Здесь никого нет. Только ты и я. Всё остальное — декорации. Феликс глубоко вздохнул. — Хорошо. Давай начнём. Они работали над связкой, которую готовили для закрытия фестиваля. Хёнджин был в ударе — он двигался с особой, почти нечеловеческой грацией. Его тело говорило на языке, который был древнее любых слов. И Феликс отвечал ему — не так совершенно, но достаточно, чтобы диалог состоялся. Они танцевали — и мир исчез. Не было ни зала, ни зрителей у дверей, ни фестиваля, ни скорой разлуки. Были только два тела, которые двигались вместе, два сердца, которые бились в одном ритме. Когда репетиция закончилась, в зале повисла тишина. А потом — аплодисменты. Люди у дверей хлопали, и Феликс видел, как одна девушка вытирает слёзы. — Вот видишь, — тихо сказал Хёнджин. — У тебя получилось. — У нас, — поправил Феликс. — Да. У нас. Вечером они снова были в «Сане». Госпожа Пак принесла особое блюдо — пряный суп с морепродуктами, густой и ароматный. — Завтра у тебя выступление, — сказал Хёнджин. — Да. — Я буду в первом ряду. Феликс отставил чашку. — Когда ты в первом ряду, я чувствую твой взгляд. Даже когда не вижу тебя. Я всегда знаю, где ты сидишь. Это заставляет меня хотеть танцевать лучше. Для тебя. Хёнджин ничего не ответил. Но его рука легла на стол и накрыла ладонь Феликса. Просто легла. Без слов. И они сидели так, в полумраке «Сана», держась за руки, и за окнами шумел августовский дождь.