Soledad

Будильник зазвонил в шесть тридцать. Феликс проснулся не сразу — сначала он просто лежал с закрытыми глазами, слушая, как где-то над ухом разрывается телефон, и пытался понять, где он находится. Это была не его квартира в Севилье — там по утрам пахло кофе, который варила соседка, и слышно было, как сеньора Альба поёт на балконе. Это был не его дом в Пусане — там по утрам мама гремела кастрюлями на кухне, и солнце заливало комнату через щели в жалюзи. Это была гостиница. Фестивальный центр. Сеул. Он сел на кровати и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Мышцы ныли после вчерашней репетиции и долгого сидения на полу в «Сане». Но это была приятная боль — боль человека, который много работал. Феликс любил эту боль. Она напоминала ему, что он жив. За окном занимался серый, дождливый рассвет. Сеул тонул в тумане, и очертания зданий были размытыми, как декорации в театре теней. Где-то вдалеке гудели машины, шумел город, но здесь, на девятом этаже, было тихо. Только кондиционер тихо жужжал под потолком. Феликс встал, размял шею, сделал несколько наклонов. Тело слушалось хорошо — лучше, чем он ожидал после бессонной ночи. Он умылся холодной водой, почистил зубы, переоделся в репетиционную одежду: чёрные свободные штаны, белую майку, мягкие туфли с набойками. Те самые туфли, которые он купил у старого сапожника на Калле Сьерпес. Они пахли испанской пылью и ещё чем-то — может быть, кожей, может быть, временем. Он посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел молодой человек с тёмными кругами под глазами, растрёпанными волосами и странным, почти испуганным выражением лица. — Ну что, Ли Феликс, — сказал он своему отражению. — Готов к дуэту? Отражение ничего не ответило. --- В репетиционный зал он пришёл в семь сорок пять. Не потому, что боялся опоздать — хотя и этого тоже, — а потому, что не мог больше сидеть в номере. Ожидание убивало. Лучше было прийти раньше, размяться, подышать, чем мерить шагами крохотное пространство от кровати до окна и обратно. Зал №3 был пуст. Свет ещё не горел, и в полумраке помещение казалось больше, чем на самом деле. Зеркальная стена отражала серое небо за окнами, и казалось, что зал уходит в бесконечность — бесконечные ряды зеркал, бесконечные отражения пола, бесконечный Феликс, стоящий в центре. Он включил свет — люминесцентные лампы зажглись с тихим гулом, залив всё холодным, безжалостным сиянием, — и начал разминку. Плие. Батманы. Растяжка. Скручивания. Прогибы. Тело отзывалось с готовностью — мышцы разогревались, суставы становились подвижнее, дыхание выравнивалось. Феликс работал методично, не торопясь, как учил Анхель. «Сначала — стоять. Потом — дышать. Потом — медленно двигаться. И только потом, может быть, если повезёт, — танцевать». Он как раз заканчивал разминку, когда дверь открылась. Хёнджин вошёл без стука — просто толкнул дверь плечом и шагнул внутрь, и зал сразу стал меньше. Или это просто казалось — потому что Хёнджин заполнял собой любое пространство, в котором находился. Высокий, прямой, с этой его хищной грацией, от которой у Феликса каждый раз перехватывало дыхание. Сегодня он был одет в свободную серую футболку с длинными рукавами и чёрные репетиционные брюки. Волосы были собраны в короткий хвост на затылке — несколько прядей всё равно выбились и падали на лоб. В руке он держал бутылку с водой и телефон. — Доброе утро, — сказал он, и его голос — низкий, бархатный, как всегда, — разнёсся по пустому залу. — Доброе, — ответил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Получалось плохо. — Вы рано. — Вы тоже. Хёнджин чуть улыбнулся — уголками губ, — и поставил бутылку и телефон на пол у зеркала. — Не люблю опаздывать, — сказал он. — Я тоже. — Феликс помолчал. — То есть... я стараюсь. — Знаю. — Хёнджин начал разминку — плавно, без резких движений. Он поднял руки над головой, потянулся всем телом, и его позвоночник хрустнул. — У вас вчера был тяжёлый день. Джетлаг, репетиция, выступление. Как спали? — Плохо, — честно сказал Феликс. — Я тоже. Они встретились глазами, и Феликс почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он тоже плохо спал. Он тоже думал. О чём? О ком? — Разогрелись? — спросил Хёнджин, переходя к наклонам. — Да. — Тогда начнём. --- Первые пятнадцать минут были катастрофой. Феликс не знал, чего ожидать. Он никогда не танцевал дуэтом — не по-настоящему. В академии были парные упражнения, но это было другое: поддержки, которые выполняются механически, синхронные движения, которые разучиваются до автоматизма. Никакой души. Никакого контакта. С Хёнджином всё было иначе. Они начали с простого: просто стоять друг напротив друга, дышать в одном ритме, чувствовать присутствие партнёра. Хёнджин стоял в центре зала, Феликс — в двух шагах от него, и эти два шага казались пропастью. Хёнджин был слишком высоким. Слишком близким. Слишком... всем. — Закройте глаза, — сказал он. Феликс закрыл. — Дышите. Медленно. Слушайте своё дыхание. А теперь — слушайте моё. Феликс попытался. Он слышал своё дыхание — слишком частое, слишком поверхностное, — и пытался замедлить его. А дыхание Хёнджина... он не слышал его. Совсем. Как будто Хёнджин не дышал вообще. — Я не слышу вас, — сказал он. — Потому что вы не слушаете. — Голос Хёнджина звучал откуда-то слева. — Вы слушаете свои мысли. «Я делаю правильно? Я делаю неправильно? Что он подумает?» Отпустите это. Просто слушайте. Феликс глубоко вздохнул и попытался отпустить. Получалось плохо. Мысли всё равно крутились в голове — навязчивые, липкие, как осенние мухи. — Не получается, — сказал он. — Получится. — Хёнджин был терпелив. — Ещё раз. Они попробовали снова. И снова. И снова. Феликс стоял с закрытыми глазами и пытался услышать дыхание другого человека — и не мог. Это было глупо. Это было унизительно. Он был профессиональным танцором, он выступал на сценах Европы, ему аплодировали стоя — а теперь он не мог сделать простейшее упражнение, которое под силу любому новичку. — Не получается, — повторил он, открывая глаза. Хёнджин стоял перед ним — спокойный, невозмутимый, как скала. — Вы злитесь, — сказал он. — Я не... — Злитесь. Я вижу. У вас плечи напряжены, челюсть сжата, дыхание поверхностное. Вы злитесь на себя за то, что не получается. И эта злость мешает вам. Феликс молчал. Возразить было нечего. — Давайте по-другому, — сказал Хёнджин. — Подойдите ближе. Феликс сделал шаг вперёд. — Ещё ближе. Ещё шаг. Теперь они стояли почти вплотную — Феликс чувствовал тепло, исходящее от тела Хёнджина, и запах — чистый, свежий, с нотками цитруса, — и его собственное сердце колотилось так громко, что, наверное, было слышно на другом конце зала. — Дайте мне руку, — сказал Хёнджин. Феликс протянул руку. Хёнджин взял её — не за ладонь, а за запястье, — и прижал к своей груди. Прямо к сердцу. — Чувствуете? Феликс замер. Под его ладонью — тёплой, чуть влажной от волнения — билось сердце Хёнджина. Медленно. Размеренно. Спокойно. — Да, — прошептал он. — Это ритм. Мой ритм. А теперь — ваш. Хёнджин взял его вторую руку и прижал к груди Феликса. Теперь одна ладонь Феликса лежала на сердце Хёнджина, а вторая — на его собственном. Два сердца. Два ритма. Один — спокойный, уверенный, как метроном. Второй — быстрый, сбивчивый, как птица в клетке. — Слышите разницу? — спросил Хёнджин. — Да. — Нам нужно, чтобы они зазвучали вместе. Не одинаково — вместе. Как два инструмента в оркестре. Понимаете? Феликс закрыл глаза. Он чувствовал два сердцебиения — одно под правой ладонью, другое под левой. И постепенно, очень медленно, его собственное сердце начало замедляться. Подстраиваться. Ловить ритм. — Вот так, — тихо сказал Хёнджин. — Хорошо. Они стояли так несколько минут — может быть, три, может быть, десять. Феликс потерял счёт времени. Он просто стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как два сердца бьются вместе — тук-тук, тук-тук, тук-тук. — Теперь — откройте глаза, — сказал Хёнджин. Феликс открыл. Хёнджин смотрел на него — спокойно, внимательно, без тени насмешки или снисхождения. — Это основа дуэта, — сказал он. — Не поддержки. Не синхронность. Даже не доверие. Ритм. Общий ритм. Если вы слышите сердце партнёра, вы не ошибётесь. Вы не упадёте. Вы не собьётесь. Потому что танец — это просто сердцебиение, переведённое в движение. Феликс молчал. Он не мог говорить — горло перехватило. Никто никогда не объяснял ему танец так. Никто никогда не говорил о сердцебиении. О ритме, который внутри. — Попробуем? — спросил Хёнджин. Феликс кивнул. --- Следующие два часа были самыми трудными и самыми прекрасными в его танцевальной жизни. Они начали с простых связок. Хёнджин показывал движение — медленно, чётко, — и Феликс повторял. Сначала по отдельности. Потом — вместе. Потом — в контакте. Рука в руке. Плечо к плечу. Спина к спине. — Ты напрягаешь плечи, — говорил Хёнджин, и его руки ложились на плечи Феликса, мягко надавливая, заставляя расслабиться. — Вот здесь. И здесь. Дыши глубже. — Я дышу. — Нет. Ты задерживаешь дыхание. Ты боишься. — Я не боюсь. — Боишься. — Хёнджин стоял сзади, его ладони всё ещё лежали на плечах Феликса, и его голос звучал прямо над ухом — низкий, успокаивающий. — Ты привык быть один. Ты привык контролировать всё сам. Но в дуэте контроль — это иллюзия. Ты не можешь контролировать партнёра. Ты можешь только доверять ему. — Это трудно, — признался Феликс. — Я знаю. Но ты справишься. Дыши. И Феликс дышал. И расслаблялся. И учился доверять. Они работали над поддержками — простыми, на уровне талии, — и Феликс каждый раз замирал, когда Хёнджин подхватывал его. Не потому, что боялся упасть. Потому что прикосновение было... слишком. Слишком тёплым. Слишком уверенным. Слишком правильным. — Ты опять задержал дыхание, — сказал Хёнджин. — Прости. — Не извиняйся. Просто дыши. Они работали над балансами — Феликс должен был откинуться назад, а Хёнджин ловил его. Раз за разом. Падение — и спасение. Падение — и руки, которые не дают упасть. — Ты не доверяешь мне, — сказал Хёнджин после пятой попытки. — Доверяю. — Нет. Ты всё ещё пытаешься контролировать падение. Ты напрягаешь мышцы, ты пытаешься подстраховаться. Но смысл в том, чтобы отдаться полностью. Упасть — и знать, что тебя поймают. — Я никогда не падал, — тихо сказал Феликс. — В танце? — Вообще. Хёнджин замолчал. Его руки всё ещё держали Феликса за талию — тёплые, сильные, — и он не убирал их. — Тогда попробуй, — сказал он. — Сейчас. Здесь. Упади. Феликс закрыл глаза. Сделал шаг назад, откинулся — и упал. По-настоящему. Не контролируя, не напрягаясь, не пытаясь подстраховаться. Просто отдал себя гравитации. И Хёнджин поймал его. Сильные руки подхватили его, прижали к груди, удержали. Феликс открыл глаза и увидел лицо Хёнджина — близко-близко, в нескольких сантиметрах. Видел каждую ресницу. Каждую пору на коже. Крохотную капельку пота на виске. — Вот так, — сказал Хёнджин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Молодец. Феликс не ответил. Он не мог. Слова застряли в горле. Хёнджин помог ему выпрямиться — медленно, аккуратно, — и убрал руки. Но тепло его ладоней осталось на талии Феликса, как отпечаток. — Перерыв? — спросил Хёнджин. — Да, — выдохнул Феликс. — Перерыв. --- Они сидели на полу у зеркальной стены, пили воду из бутылок и молчали. Феликс чувствовал, как мышцы гудят от напряжения, а сердце всё ещё колотится где-то у горла. Он был вымотан. Он был счастлив. — Почему ты никогда не танцевал дуэтом? — спросил Хёнджин, отставляя бутылку. — Я не спрашиваю о причине «боялся». Я спрашиваю о настоящей причине. Феликс задумался. Настоящая причина. Он знал её, но никогда не формулировал словами. Даже для себя. — Потому что в дуэте ты не один, — сказал он наконец. — Во фламенко я один. Я выхожу на сцену, и есть только я и музыка. Никто не может мне помочь. Никто не может мне помешать. Я отвечаю только за себя. А в дуэте... — он запнулся. — В дуэте ты отвечаешь не только за себя. Ты отвечаешь за партнёра. И партнёр отвечает за тебя. Это... страшно. — Страшно быть ответственным? — спросил Хёнджин. — Страшно быть уязвимым. — Феликс посмотрел на свои руки. — Я привык быть сильным. Привык справляться сам. А здесь нужно позволить другому человеку быть сильным за тебя. И это... — Это? — Это самое трудное, что я когда-либо делал. Хёнджин молчал. Потом протянул руку и накрыл ладонь Феликса своей — просто положил сверху, не сжимая, не давя. Просто был. — Спасибо, — сказал он. — За что? — удивился Феликс. — За честность. --- Они репетировали ещё час — до десяти, когда закончился слот. К концу у них получалась простая связка: подход, поддержка, баланс, соскок. Ничего сложного технически. Но для Феликса это было огромным шагом. Он учился доверять. Учился отдавать контроль. Учился быть уязвимым. — Завтра в то же время? — спросил Хёнджин, когда они собирали вещи. — Да, — сказал Феликс. — Конечно. — Тогда до завтра, торнадо. — До завтра. Хёнджин ушёл, а Феликс ещё долго стоял в пустом зале, глядя на своё отражение в зеркале. Отражение смотрело на него — усталое, но счастливое. С таким лицом, какого Феликс у себя давно не видел. --- Вечером они встретились снова. Так уж вышло — случайно, или не случайно, Феликс не знал. Он вышел прогуляться по территории фестивального центра, подышать вечерним воздухом, и увидел Хёнджина, который стоял у главного входа и разговаривал по телефону. Тот заметил его, кивнул — подожди, мол, — и через минуту закончил разговор. — Свободен? — спросил Хёнджин. — Да. — Хочешь прогуляться? Здесь недалеко есть смотровая площадка. Вид на весь город. Я иногда хожу туда, когда нужно подумать. Феликс согласился. Смотровая площадка находилась на горе Намсан — не на самой вершине, где туристическая башня и толпы народа, а на склоне, в тихом месте, куда вела извилистая тропа. Они поднимались пешком — сначала по освещённым улицам, потом по тропинке, где фонари попадались всё реже, — и к тому моменту, когда они добрались до площадки, было уже совсем темно. Площадка была маленькой — деревянный настил, пара скамеек, перила, — но вид с неё открывался потрясающий. Весь Сеул лежал внизу, как россыпь бриллиантов: миллионы огней, убегающих к горизонту, светящиеся ленты магистралей, тёмная гладь реки Хан, в которой отражались небоскрёбы. Где-то далеко мигала красным огоньком телебашня. Где-то гудел поезд. Ветер был тёплым, влажным, пахнущим приближающейся грозой. — Красиво, — сказал Феликс. — Да, — согласился Хёнджин. — Я прихожу сюда каждый раз, когда возвращаюсь в Сеул. Это помогает... вспомнить, кто я. — А кто вы? Хёнджин не ответил сразу. Он оперся локтями о перила и смотрел вдаль — на город, который был его домом и который он так редко видел. — Иногда я сам не знаю, — сказал он наконец. — Иногда я — хореограф, руководитель компании, человек, который должен принимать решения и нести ответственность. Иногда я — танцор, который просто хочет двигаться под музыку и ни о чём не думать. А иногда я — просто Хван Хёнджин. Который любит чай, стихи и тишину. — Стихи? — переспросил Феликс. — Да. Я читаю стихи. В основном по-французски. — Почему по-французски? — Потому что для этого языка нужен низкий тембр, — сказал Хёнджин, и в его голосе послышалась улыбка. — А мне нравится мой тембр. Феликс фыркнул. — Скромно. — Честно. Я вообще стараюсь быть честным, когда это возможно. — А когда это невозможно? Хёнджин помолчал. — Когда правда причиняет боль. Тогда я молчу. Ветер усилился, принося с собой запах дождя. Где-то вдалеке сверкнула молния — без звука, просто белая вспышка, на секунду осветившая горизонт. — Ты боишься грозы? — спросил Хёнджин. — Нет, — сказал Феликс. — Я люблю грозу. В Севилье летом часто бывают грозы. Анхель говорит, что в грозу лучше всего танцуется. — Почему? — Потому что дуэнде боится тишины. А в грозе тишины нет. Хёнджин повернулся к нему. В темноте его лицо было почти не видно — только глаза блестели, отражая огни города. — Почитаете мне что-нибудь? — неожиданно для себя попросил Феликс. — Стихи. По-французски. Хёнджин посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — и кивнул. Прислонился спиной к перилам, запрокинул голову к небу и начал читать. Его голос — низкий, глубокий, бархатный — зазвучал в темноте, и слова, которых Феликс не понимал, складывались в музыку. «Il pleure dans mon coeur Comme il pleut sur la ville...» Феликс слушал, затаив дыхание. Он не знал, о чём эти стихи. О дожде? О тоске? О любви? Но это было неважно. Важен был голос. Важен был ритм. Важно было то, как слова перетекали одно в другое, как они обволакивали, убаюкивали, проникали под кожу. Хёнджин закончил и замолчал. Ветер шелестел листвой. Город внизу жил своей жизнью. — Это Верлен, — сказал Хёнджин. — «Песня дождя». О том, как плачет сердце, когда идёт дождь. — Красиво, — прошептал Феликс. — Да. — Хёнджин повернулся к нему. — Очень красиво. Они стояли на смотровой площадке, глядя на город, и между ними было что-то — что-то тёплое, хрупкое, едва народившееся. Как будто за эти несколько часов, за эту репетицию, за эти стихи они стали ближе, чем за все предыдущие дни. И Феликс знал — чувствовал каждой клеткой, — что это только начало.