Я твой шут

Коля не очень хорошо помнит, когда всё это началось. Точнее, он прекрасно помнит сборы, на которых они с Никитой как-то почти случайно разговорились, обменялись контактами, а дальше как-то так вышло, что он больше не просыпался без мысли о том, что в закреплённом чате его ждёт какой-нибудь очередной дурацкий мем, философская в своей идиотичности мысль или просто «спокойной ночи», отправленное в половину второго. Но дело даже не в этом. Сложно отследить, в какой именно момент их отношения перешли в какую-то странную серую зону. В моменте, когда в шутках Никиты начало проскальзывать «лучше иметь друга, чем друг друга», это вызывало только желание закатить глаза и почему-то улыбку. Это же Никита, местами неуклюжий, со своей дурацкой красной ниткой на запястье, с постоянно приклеенной улыбкой, слегка неловкий, но какой-то иррационально родной. Наверное, что-то из тех шуток, в которых интроверта подбирает экстраверт, оказалось правдой, потому что как-то очень легко и ненавязчиво Никита постоянно фоново оказывается в Колиной жизни. Может, что-то изменилось на юниорском Гран-при? Там, где неожиданно самым ярким впечатлением оказалось то, как Никита очень просто и ненавязчиво, практически буднично растёкся по скамейке в раздевалке, улёгшись головой Коле на бедро. На вопросительный взгляд он только пожал плечами и бросил «Устал». Затылок у Никиты был тяжёлый и неожиданно болезненно давил, но Коля почему-то не отстранился. Почему-то осторожным прикосновением смахнул с чужого лба неопрятно выбившуюся прядь волос. Почему-то продолжил бездумно листать ленту, чтобы хоть немного разгрузить голову. Почему-то пальцы сами собой продолжили перебирать непослушную прядку. Может, что-то пошло не так позже, в номере Никиты? Этим вечером просто им обоим не хотелось оставаться в одиночестве, сил на какое-то активное времяпровождение не оставалось. Фильм оказывается просто до неприличия скучным, и Коля чувствует, что засыпает. Сначала скатывается Никите на плечо, недовольно вздыхает, когда его обнимают этой же рукой — становится неудобно, и приходится устроиться окончательно нагло, почти уткнувшись носом в чужую шею, но от запаха чужого геля для душа — ментолового, слишком остро пахнущего, почему-то вся сонливость моментально улетучивается. Сразу ощущается и то, как разгоняется собственное сердце, и то, как медленно и глубоко дышит Никита, ощущается кость плеча под виском, ощущается то, как мягко кружат по боку чужие пальцы. — Спишь? — Никита спрашивает осторожно, тихо, чтобы в случае чего не разбудить. Он наклоняется чуть ближе, и почему-то от того, как близко оказываются их лица, что-то внутри холодеет и сжимается. — Нет ещё, — Коля немного отстраняется, потому что хочется то ли найти дистанцию, то ли просто посмотреть Никите в глаза. — Тогда смотрим дальше? — саундтрек фильма до отвращения приторный. Коля прикрывает глаза, стараясь не сосредотачиваться на этих скрипочках, укладывается обратно… Но просто не понимает, в какой момент он чувствует губы Никиты на своих. Его губы почти горячие и слегка влажные, и податься к ним получается само собой. Они глупо сталкиваются носами, Коля чувствует, как Никита почти нервно улыбается, и прикусывает его нижнюю губу. Всё заканчивается так же неожиданно, как и начинается. Короткий взгляд глаза в глаза, Коля как-то отстранённо замечает, что Никита почти рефлекторно облизывает губы. — Всё, теперь спи, — Коля послушно ложится обратно, прикрывает глаза. Постепенно тугой узел, завязавшийся в груди, ослабляется, становится легче дышать, и даже ментол уже не так щекочет нос. С того дня между ними ничего радикально не меняется. Не происходит разговоров с заламыванием рук и заезженным «что между нами?». В общем-то это и не имеет значения, потому что Никита всё ещё скидывает дурацкие видео, спрашивает, как прошёл день, показывает фотографии собак, которых встретил на улице. Просто теперь к моментам наедине добавляется ещё и такая близость, может, и выходящая за пределы дружбы, но не ощущающаяся как-то неправильно. Пока их обоих всё устраивает, почему бы и нет? Коле об этом думать некогда, у Коли учёба, каток, первый год во взрослых, у Коли слишком много всего, чем он может себя занять, чтобы не думать. А подумать стоило бы, потому что скорее всего именно попытка игнорировать что-то, что так и не получает названия и упорно продолжает именоваться исключительно «это», приводит их в такие странные обстоятельства. В эти выходные межсезонья Колины родители на даче, в его комнате — сломанный кондиционер в удушающей питерской жаре, поэтому приходится оставлять открытым окно, чтобы запустить хоть немного воздуха и полчище комаров. От пива — всего литр на двоих, даже как-то несерьёзно — и духоты понемногу ведёт голову, приставка постепенно надоедает, и Коля отваливается спиной на кровать после очередной победы. Дети под окном каким-то чудесным образом умудряются докричаться до двенадцатого этажа, но их вопли уже воспринимаются как фоновый шум. Или, может, просто внимание утекает к спине Никиты, увлечённо нажимающего кнопки джойстика. Есть что-то завораживающее в том, как под футболкой перекатываются острые лопатки, когда он устраивается удобнее, в линии плеч, в том, как отчётливо Коля может представить ощущение этой спины под руками… — Ты чего? — Коля понимает, что смотрит слишком пристально, только тогда, когда Никита оборачивается к нему. — Ничего, — Коля пожимает плечами и подгребает под себя подушку, чтобы лечь удобнее и хоть чем-то занять руки. — Просто залип. — И что, есть, на что залипать? — глаза у Никиты почти загораются. Его улыбка приобретает какой-то особый странный оттенок, который заставляет Колю демонстративно закатить глаза. — Не делай вид, что сам не знаешь, — Коля в ответ почти опасно прищуривается. — Может, я именно от тебя услышать хотел, — тишина между ними несколько секунд практически звенит, разбавляемая только детскими голосами с улицы и мерзким жужжанием бьющейся в стекло мухи. Никита откладывает джойстик и садится удобнее, по-турецки. Отпивает из своей бутылки, барабанит по горлышку пальцами — тап-тап-тап, быстро и легко. Этот звук раздражает Колю почти так же, как обе буквы «р» в слове «раздражение», но он всё равно не прерывает Никиту, даже не говорит ему ни слова. Ложится на бок, подкладывая локоть под голову. Смотрит. Ждёт. И, кажется, пауза эта выдерживается не просто так, потому что Никита как-то резко и шумно выдыхает, а потом наконец решается начать. — Слушай, — секундное сомнение, последний шанс дать заднюю, но у Никиты нет тормозов, Никита скорее на огромной скорости вылетит в лобовое, чем остановится. — А тебе какие девчонки нравятся? Никита краснеет как-то резко и быстро, сначала ушами, от самых кончиков, потом румянец расплёскивается по щекам неровными пятнами. Коля старается не улыбаться этому, но, кажется, получается так себе. Он лениво, почти по-кошачьи потягивается, жмурясь от мягкого вечернего солнца. — Те, которые парни. Настолько прямого ответа Никита явно не ожидает, потому что он на мгновение замирает, видимо, пытаясь переварить эту информацию. Коля же терпеливо ждёт, когда наконец к Никите вернётся способность говорить. — То есть, совсем-совсем никакие? — в голосе Никиты то ли отчаяние, то ли надежда, и у Коли кончается терпение. Он смеётся легко и расслабленно, пряча лицо в большом плюшевом гусе, но под укоризненным взглядом становится слегка стыдно за своё веселье. — Ну, против девчонок как концепции я ничего не имею, с некоторыми общаюсь и даже дружу. Но в том смысле, какой ты имеешь в виду — совсем-совсем никакие, — Никита абсолютно очаровательный в своём замешательстве, но, видимо, первый шок плавно сходит на нет, и он оборачивается к Коле всем корпусом. — Да ну как. Это же… Ну, девчонки, — Никита делает неопределённый жест рукой, и Коля прослеживает взглядом, как красная нитка ёрзает на костяшках запястья. — Талии там, бёдра. Что, вообще нет? — Красиво, но как-то… Не моя эстетика. — Коль, ну как так? — Никита отпивает из своей бутылки, снова начинает стучать пальцами по стеклу, и Коля медленно, тяжело вздыхает. — Сам же говоришь, что красиво. Хочется потрогать и всё такое. Коля лениво приподнимается на локте, чтобы посмотреть на Никиту со всем снисхождением, которое у него есть. Он выдерживает почти театральную паузу, перед тем как задать вопрос, смотря прямо в глаза. — Ты сейчас меня пытаешься убедить или себя? — румянец Никиты становится гуще. Сам он не выдерживает взгляд и первым отводит глаза. — Ничего я не пытаюсь. Просто хочу понять. — И что же ты понял? — Что у тебя просто нормальной девчонки не было, — Никита это ляпает с таким глубоким убеждением, что Коля даже не может не согласиться с этим. — Не было. А у тебя не было нормального парня, но я же тебе не пытаюсь этим глаза колоть, — Коля хмыкает в ответ, откровенно и неприкрыто наслаждаясь спектром чужих эмоций, отражающихся на лице. — А там, может, рекламная кампания покруче, чем у твоих девчонок. Широкие плечи, спины, крепкий х… Характер. Что, вообще нет? Он выжидающе смотрит на Никиту, но не получает нужной реакции сразу, потому что чужое лицо становится каким-то окончательно растерянным и практически непроницаемым. Никиту хочется подцепить, сделать хоть что-нибудь, чтобы он перестал казаться таким неожиданно серьёзным. — Или наоборот, слишком идея понравилась? — Коля прикусывает губу, но молчание затягивается. Дети во дворе зовут какого-то Ваню, и Коле тоже хочется кого-то позвать на помощь, чтобы он вывел Никиту из этого странного состояния, но приходится справляться самому знакомыми методами. — Так что у тебя просто не хватает материала для сравнения. Расширь выборку, тогда поговорим. Кажется, вот теперь, с ввёрнутой нарочито саркастической фразой, трогается какой-то незримый лёд, потому что Никита выпрямляется, как-то медленно и неотвратимо. С гулким стуком стекла ставит свою бутылку на пол рядом с кроватью, смотрит как-то долго и пристально, и почему-то под этим взглядом становится как-то неуютно. — Так покажи мне, как это. Раз ты такой большой специалист, — и ни в его голосе, ни в его взгляде Коля не находит ни капли юмора. Воздух между ними сгущается, становится тяжёлым и плотным, на какую-то секунду обжигает дыхательные пути, стоит только вдохнуть. Скорее всего, ничего сейчас не случится. Ну что может произойти? Никита сам даст заднюю, потому что брать на понт он, может, и научился, но справляться с его последствиями — явно нет. Конечно, ничего не будет, поэтому можно позволить себе ответить тем же. Коля поднимается на локте, ведёт плечом, пытаясь согнать неизвестно откуда взявшийся зажим и стараясь игнорировать разливающийся в груди холод. — Уверен? — Никита, ни на секунду не замешкавшись, кивает. — Тогда иди сюда. Покажу. То, что произошло дальше, Коля помнит почти покадрово. Помнит, как Никита перебрался ближе по кровати, и матрас прогнулся под его весом. Помнит, как Никита замер, не решаясь ни податься ближе, ни отстраниться, как посмотрел потерянно и вопросительно, убеждаясь, можно ли. Помнит, как сам закатил глаза и толкнул его в плечо, заставляя упасть на спину. Помнит, как собственное сердце билось где-то у горла, когда он, опираясь на ладонь и совершенно идиотски, как в каком-то дурацком ромкоме, нависая над Никитой, наклонился к его губам. На какую-то секунду Коле кажется, что он перегибает. Что он не сможет. Что отстранится, что скажет, что эта шутка уже перешла всё, что можно было перейти, что им стоит перестать, пока не стало слишком поздно, но Коля не говорит ни слова, Коля целует, чувствуя, как медленно идёт кругом голова. Страшно оказывается только сделать первый шаг, потому что дальше всё летит само собой, стоит только почувствовать отдачу. Никита дышит шумно и смешно, всем собой тянется ближе, обнимает за шею, чтобы не было не то что возможности, даже мысли отстраниться. Коля и не думает об этом, Коля не думает ни о чём, уже знакомым жестом прикусывая чужие губы. Ещё несколько неловких мгновений, короткое столкновение зубами, и они находят общий ритм, жадный, голодный. Они оба безумно соскучились, хотели этого с самого Никитиного приезда, и наконец это неясное и ненаправленное напряжение между ними находит выход. Остатки неловкости растворяются от жара их общего, теперь одного на двоих, дыхания. У Никиты оно сбивается, когда Коля легко и непринуждённо, как будто делал это кучу раз, перекидывает ногу через его бёдра, устраиваясь на них. У Коли оно сбивается, когда Никита самым наглым образом запускает руки под его безразмерную домашнюю футболку, облапывая бока. Опыт налицо — значит, как минимум девчонки всё-таки были, и эта мысль неожиданно неприятно колет где-то в правом подреберье. Коля от неё отмахивается, небрежным жестом скидывая эту самую футболку куда-то в ноги и совсем не заботясь о том, куда она в конечном счёте упадёт. Важнее то, что они в четыре руки, больше мешая друг другу, чем помогая, снимают футболку и с Никиты, и за траекторией её полёта Коля даже не пытается следить, потому что его почти пригибает к углу чужой челюсти, у которого он оставляет укус, ощутимый, но пока аккуратный, почти дразнящий. Даже себе стыдно признаться в том, как часто он думал об этом моменте, как сильно этого хотел, и теперь реальность оказывается в тысячу раз лучше, потому что дополняется Никитиным запахом, вкусом его кожи на языке, его тяжёлой ладонью, так правильно ложащейся на бедро. На секунду становится так хорошо, даже не телу, а где-то внутри, что Коле ужасно хочется скулить, но он себе этого не позволяет, только ёрзает на бёдрах Никиты, слегка царапая его грудь короткими ногтями. Кажется, дети под окнами сменяются подростками, потому что ненаправленный и бесцельный визг уходит, а на его место приходят звуки из колонки, какие-то отдалённо знакомые, но они задевают сознание только по касательной, едва-едва. Зато Никита, видимо, прислушивается и начинает самым бессовестным образом ржать. Коля немного отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза с немым вопросом и почти укором. — Слышишь, что поют? — Никита кивает в сторону окна. — Тупица и голубой. Мы? Коля, совершенно ошарашенный такой быстрой сменой фокуса, сначала замирает, вслушиваясь в слова трека больше от неожиданности, чем из искреннего интереса, а после нарочно болезненно щиплет Никиту за беспечно подставленный бок. — Никит, ты совсем дебил? Я тебе тут музыкой наслаждаться не мешаю? — Прости, прости, — Никита дёргается от щипка, но ржать не перестаёт. Коля с тихим вздохом выпрямляется, чтобы встать, но руки на талии, усаживающие его обратно одним слитным жестом, не дают ни далеко уйти, ни окончательно разочароваться во всём происходящем. — Всё, больше не отвлекаюсь. Честно. — В следующий раз тебе ковры на фон поставлю, чтобы точно не отвлекался, — Коля закатывает глаза, старательно игнорируя то, как легко с языка слетает это «в следующий раз», как будто он вообще планируется, как будто в принципе в их положении можно думать о таком. Никита ничего не говорит, ни за, ни против, притягивает его ближе для поцелуя, и Коля не отстраняется вопреки собственному показному недовольству, только кусается сильнее — в конце концов, нужно же как-то показать, что возмущение никуда не делось. Получает в ответ тихий болезненный стон, от которого нутро лижет огнём. Плюшевый гусь сваливается на пол, потому что в этой кровати места остаётся только на двоих, несмотря на то, что хочется вплавиться друг другу под кожу. Дыхание поверхностное, тяжёлое, такое плотное между ними, и оно коротко перебивается, когда тяжёлая ладонь несмело ложится на ягодицу, сжимает едва-едва, как будто проверяя, можно ли. Если не думать о том, как это отзывается в теле, это даже по-своему мило, и Коля самодовольно улыбается Никите в губы. — Да можно уже, можно. Ты не заметил? — Заткнись, — Никита смущённо фыркает в ответ, но руки его и правда становятся смелее, трогают везде, куда могут дотянуться, он сам перестаёт казаться таким напряжённым. Главное, что Коля не просчитал — что его самого поведёт от почти обжигающих прикосновений, что руки у Никиты сильные, и наверняка к утру на бёдрах зацветут синяки, что потом скорее всего будет обжигающе стыдно. Прямо сейчас на всё это так плевать. Прямо сейчас остатки одежды откровенно мешают, но терпения, чтобы снять её нормально, уже совсем нет, поэтому Коля просто тянет ниже Никитины безразмерные спортивки вместе с бельём, не заботясь о том, чтобы снять их окончательно. Секунда, чтобы запечатлеть в памяти это растерянное выражение лица Никиты, и Коля демонстративно медленно, с оттягом облизывает собственную ладонь, перед тем как накрыть ей чужой член. Он снова наклоняется к этой невозможной шее, ловит на ней губами вибрацию задушенного стона. Укус под челюстью постепенно наливается синевой — полноценной отметиной он станет только через пару часов, но сейчас Коля не может оставить его в одиночестве, ещё несколько раз кусает ниже, у кадыка, ещё ниже, там, где шея переходит в ключицу. Движения руки пока несмелые, но этого оказывается достаточно, чтобы у Никиты судорожно поджался живот, чтобы сорвался тихий выдох. Так и тянет ляпнуть какую-то страшно пошлую глупость, просто чтобы заполнить пространство, но приходится себя останавливать, потому что, наверное, если Никита покраснеет ещё сильнее, то всё это мероприятие закончится совсем не так, как задумывалось. Чтобы примериться, оказывается достаточно пары движений, медленных и почти осторожных, и дальше сердце перестаёт стучать где-то у горла, возвращается на своё законное место уже без шкалящей тревоги. Было бы, чего так бояться, но Коля всё равно боится, потому что это же Никита, и облажаться перед ним было бы… Было бы. Додумать не получается, мысли растворяются в пространстве черепной коробки, когда чужие суетливые руки накрывают его пах. Никита трогает так, как будто боится, что Колю у него сейчас отберут, не церемонится, легко ныряя под резинку домашних шорт, а после и белья. Прикосновение его горячей ладони пробирает до мурашек вдоль позвоночника, Коля от этого рвано выдыхает куда-то в острые Никиты ключицы. — Нормально? — Никитин голос шатко подрагивает, и интимности в этом едва не больше, чем во всём происходящем. — Охуенно, — Коля, конечно, очень ценит желание Никиты сделать всё правильно, но это уточнение сейчас пиздецки лишнее, как и почти ехидный изгиб чужих губ. — Что? — Ты мило материшься, — прямо сейчас Коле очень хочется Никиту стукнуть, но он поступает проще: сжимает ладонь на члене плотнее, трёт под головкой большим пальцем, выбивая тонкий, почти жалкий скулёж. — Теперь твоя очередь заткнуться. Будь так любезен. Никита, может, и хотел бы что-то ответить, но Коля чувствует, как он цепляется за его плечо, чувствует, что пальцы у него подрагивают как у пропойцы, чувствует жар дыхания, чувствует живую, почти животную жажду близости, бьющуюся в жилке под пальцем. Это могло бы быть смешно, если бы Коля был хоть чуть-чуть лучше, но его рука рядом с Никитиной головой подрагивает, когда укус жжёт под ухом, когда по месту укуса скользит язык, горячий и влажный, и от этого низ живота почти болезненно сводит возбуждением. Да сколько можно-то, блять, ну в самом деле… — Коль, — Никита зовёт его по имени с какой-то совершенно особенной интонацией, и, наверное, только это и возвращает в реальность. — У меня так рука затекает. Он и правда неудобно выворачивает запястье, чтобы иметь возможность трогать, но не отстраняется, всем собой тянется ближе, и есть в этом что-то неприлично трогательное, но думать об этом откровенно страшно, поэтому Коля благоразумно решает отложить эту мысль на неопределённый срок. Это может подождать, а необходимость стянуть кошмарно неудобные шорты ещё немного ниже, чтобы притереться ближе, чтобы накрыть оба члена ладонью, чувствуя почти физический разряд тока от прикосновения кожи к коже, ждать не может. — Сука… — Никита выдыхает резко, рвано, почти сквозь зубы. Коля чувствует этот выдох кожей, чувствует, как рефлекторно сжимается чужая ладонь, до того лежащая на лопатке, наверняка оставляя полосы от ногтей. Всё это неважно, потому что Никита в изгибе плеча пахнет собой, почти сладко, слегка терпко, и его кожа чуть солоноватая на вкус. Им обоим нужно не так много сейчас, это легко понять по почти жалобному излому бровей Никиты. Целоваться нормально уже не получается, и они просто дышат на двоих. Никита жмётся ближе, хотя ближе уже некуда, мажет губами, куда попадёт, такой нуждающийся, разгорячённый, толкается бёдрами в ладонь. Он морщит нос, как-то одновременно забавно и мило, жмурится, едва справляясь с накатывающим удовольствием, в момент, когда понимает, что больше и не справится — прижимается своими губами к Колиным, кусается, больно и всерьёз, пытаясь заглушить последний стон. Получается плохо, потому что Коля этот стон вполне физически чувствует, ощущает всем собой его концентрированное наслаждение. Коля не знает, что именно толкает его к краю: чужие подрагивающие пальцы, накрывающие его руку, направляющие движение и задающие ритм, или эти глаза, два омута. Он сам не замечает, как проваливается в них. Коля отлипает от Никиты лениво и откровенно неохотно, с длинным выдохом укладывается на спину, прижимаясь плечом к плечу. Тело сейчас тяжёлое и неповоротливое, сердце бьётся быстро, а успокаивается медленно. Коля прикрывает глаза, позволяя себе просто чувствовать тепло тела рядом, но Никита, снова неугомонный и суетной, шебуршится под боком. Неожиданно для самого себя Коля с этим смиряется — пусть возится, если ему так нужно, главное, что рядом. Вынырнуть из этого состояния ленивой полудрёмы его заставляет прикосновение ткани к животу. Никита смотрит так, как будто его застукали за чем-то непристойным, но продолжает стирать следы того, что только что произошло между ними. — Моей же футболкой? Да ты джентльмен, — Коля смешливо морщит нос, но сейчас он ехидничает больше по привычке, чем чтобы действительно поддеть. — Стараюсь, — Никита сияет как начищенный медный таз. Коля закатывает глаза, но улыбку больше не прячет, только забирает у Никиты свою футболку. Всё равно её пора было стирать. — И мою ты куда-то закинул. — Найдём, тут не так много мест, куда она могла деться, — Коля лениво тянется, садясь на кровати. Немного мешкается, решая, стоит ли спросить. — Ну что, как твои результаты исследования? Уже готов сравнительный анализ? Никита сначала теряется, не сразу улавливая, что Коля имеет в виду, а после умудряется улыбнуться ещё шире. — Знаешь, поговаривают, для экспериментов очень важна повторяемость. Для достоверности результатов, и всё такое, — не до конца сошедший с Никитиных щёк румянец наливается снова, но он сам старательно делает вид, что его смущения не существует. — Может, хотя бы какие-то промежуточные результаты? — Коля вопросительно поднимает бровь, когда Никита отводит глаза, бесцельно кружа взглядом по комнате. — Ну… — Никита мнётся, подбирая слова. — Первый тест показал результат… Какой-то результат определённо показал. Бля… Он с усилием растирает ладонями лицо, выдыхает коротко и сильно, как перед выходом на лёд. — Короче. Мне понравилось, — Никита поднимает на Колю глаза, и от этого взгляда что-то резко и сильно сжимается в груди. — Я заметил, — Коля машет ему испачканной футболкой. — Хорошо, если так. На некоторое время между ними повисает тишина, густая и с явным ощущением недоговорённости, но никто из них её не прерывает. Наконец Никита тянется и поднимается, чтобы подцепить с пола свою футболку. — Ну что, ещё один файтинг? — и его интонация снова полна привычной бравады. — Только Скорпиона не бери, ты на нём играть не умеешь. — Я? Не умею? — Коля возмущается абсолютно всерьёз, пользуясь тем, что можно переключиться со скользкой темы. — Не умеешь. Сколько раз ты там проиграл, семь? — Четыре! И не подряд!