И наречёт Он имя ему...

Говорили, что в день суда Господь всегда посылает ветер. Сэм помнил эту легенду столько, сколько помнил себя. Когда он был ребёнком, мать рассказывала её по вечерам, уютно сидя у очага. Говорила, что ветер – это дыхание Господа. Что в день, когда человеку предстоит ответить за свои поступки, Создатель касается мира, напоминая всем смертным о своём присутствии. Он никогда особенно не верил в подобные сказки. Он верил в Бога, но не в бабушкины предания. Сегодня ветра не было. Над Бет-Элем застыло тяжёлое серое небо – огромное, неподвижное, словно кто-то накрыл столицу исполинским каменным колпаком. Даже колокола Главного Храма звучали как-то иначе, будто через толщу воды. Сэм поднял голову. Сквозь туманную дымку над городом возвышались сотни шпилей – башни храмов, дворцы знати, драконьи цитадели. Их острия устремлялись вверх так высоко, будто хотели проткнуть сами небеса. Бет-Эль всегда казался ему красивым. Даже сейчас, в день собственной казни. Особенно сейчас. Ведь человек начинает по-настоящему смотреть на вещи лишь тогда, когда знает, что видит их в последний раз. Площадь Свидетелей постепенно заполнялась людьми. На этой площади традиционно проводили публичные суды, здесь наследники давали клятвы, и именно тут народ видел власть лицом к лицу. Они стекались со всех улиц – из Верхнего города, из Среднего и даже из трущоб Нижнего. Казнь еретика всегда была особым событием, собиравшим полную площадь зевак. Всем хотелось собственными глазами, воочию увидеть предателя нации и Бога, оскорбившего церковь и правящую династию. Особенно если еретик оказался достаточно известным. Сэм усмехнулся. Интересно, сколько из них действительно пришли посмотреть на смерть? А сколько – просто потому, что им хотелось хоть на несколько часов почувствовать себя частью чего-то великого? Толпа любила подобное. Любила ритуалы, любила осуждать и, главное, любила быть правой. Он и сам когда-то был таким. Давно. Ещё до того, как открыл первую запретную книгу, и всё пошло не туда. Верёвка безжалостно впивалась в запястья. Сэм пошевелил пальцами, но они почти не чувствовались, похоже, кровь давно перестала нормально циркулировать. Но через несколько часов это уже не будет иметь никакого значения. Перед ним возвышался Главный Храм. Белый камень, золото, витражи и великанские статуи ангелов по обе стороны лестницы. В детстве ему казалось, что они живые. Что ночью они сходят со своих постаментов, обходят город, следят, охраняют и судят. С возрастом он понял, что самые страшные судьи никогда не бывают каменными. Они всегда из плоти и крови. На первый взгляд, всё шло по привычному сценарию. Тяжёлые двери храма распахнулись. Изнутри вышли священники – белые одежды, золотые пояса, лица скрыты капюшонами. За ними появились инквизиторы – чёрные плащи, серебряные маски, неспешные шаги. Каждый удар их каблуков по камню эхом расходился по площади. Церковь любила символизм. Каждое движение было рассчитано. Каждая пауза. Каждый взгляд и каждый вздох. Даже страх здесь выглядел официально. Сэм перевёл взгляд выше, на королевскую ложу. Она находилась над площадью, словно парила над людьми, будто была ближе к небу. Там уже собирались представители знати – лорды, военачальники, члены Совета. Золотые ткани, драгоценности и блеск металла. Сэм видел всё это тысячи раз. Но сегодня его интересовал только один человек, которого пока не было. И всё же Сэм знал, что он придёт. Потому что обязан. Потому что долг, правила. Весь этот мир держится на людях, которые однажды выбрали правила вместо собственной совести. Сэм имел честь и даже малое удовольствие общаться с этим человеком – совершенно вскользь, будто случайно урвав последний луч солнца перед бурей. Он был судьёй. Нет, официального статуса у него не было, он являлся судьёй по праву своего рождения, а не по праву должности. Колокол ударил первый раз, и гул прокатился над городом. Где-то вдалеке взлетела стая птиц. Толпа вздрогнула. Сэм прикрыл глаза. На мгновение он представил Дина. Наверняка злится, наверняка пытается прорваться сюда и точно дерётся с кем-нибудь по дороге. От этой мысли стало неожиданно тепло. Старший брат всегда решал проблемы кулаками. А он – книгами. Возможно, именно поэтому один из них доживёт до завтрашнего дня. А второй – нет. – Ты выглядишь слишком спокойным для человека, который скоро умрёт. Сэм открыл глаза. Рядом стоял молодой священник, совсем мальчишка, лет пятнадцать, не больше. В руках он держал чашу с освящённой водой. Взгляд был тревожный, почти виноватый. Сэм улыбнулся. – А как должен выглядеть человек, который скоро умрёт? Парень замялся и опустил взгляд. – Не знаю. Но если попросишь прощения, всё ещё можно изменить. Пленник тихо вздохнул. – Нет. – Почему? – Если правда ведёт меня на костёр, значит, именно этой дорогой меня ведёт Господь. Мальчишка поджал губы. – Тебе не страшно? На этот раз он ответил не сразу, посмотрел на небо, на храм, на толпу людей и на огромный мир вокруг. И только потом произнёс. – Очень страшно. Парень явно не ожидал такой честности. – Тогда почему… – Ложное покаяние не спасёт душу. Священник больше ничего не сказал, ведь через мгновение его уже позвали обратно. Сэм проводил его взглядом, а потом снова посмотрел наверх. И именно тогда произошло движение в королевской ложе. Толпа тоже заметила изменения, и по площади прошла волна шёпота. Люди начали опускаться на колени – один за другим, словно ветер качал поле пшеницы. А затем двери королевской галереи открылись. Сэм поднял голову и увидел его. Наследник Мория. Будущий Священный. На мгновение показалось, что из темноты выступил не человек. Слишком уж странно выглядела фигура, отделяющаяся от полумрака, словно кто-то вырезал её из лунного света и поставил посреди чёрного камня. Толпа затихла не сразу. Сначала смолкли разговоры у дальних рядов, потом стихли голоса возле храмовых ступеней. Его высочество шёл медленно. Без спешки, без показной важности. Не так ходят люди, которые хотят продемонстрировать власть, и не так ходят те, кто боится. Скорее, так движутся существа, которых с детства научили – каждый взгляд обращён на них, каждое движение будет замечено, а любая ошибка станет легендой. Его одежда казалась почти невесомой. Не плащ и не мантия, а что-то иное, тонкая светлая ткань спадала с плеч длинными прозрачными полотнами. Она струилась за ним, словно дымка или клочья облака, случайно зацепившиеся за человеческое тело. Каждый шаг заставлял её двигаться – не развеваться, не колыхаться, а именно течь, будто вода или свет. На ткани вспыхивали тонкие золотые нити. Настолько тонкие, что их почти невозможно было разглядеть издалека, они пересекались между собой, образуя созвездия и древние знаки. Едва заметные линии, похожие на молитвы, которые кто-то когда-то вышил золотом. Когда он проходил мимо факелов, золото вспыхивало на мгновение и снова исчезало, словно ткань была соткана из ночного неба и света далёких звёзд. Под прозрачными слоями угадывалась такая же лёгкая одежда цвета слоновой кости. Светлая, почти белая, но это не была мёртвая белизна церковных облачений, скорее тёплая, живая, словно старый пергамент или страницы священной книги. Талия была перехвачена широким поясом из светлого металла, без драгоценных камней, без роскоши, только тонкая работа мастера и сложный орнамент, напоминающий переплетённые крылья. Но взгляд всё равно неизбежно возвращался к правой стороне его тела – к руке и коже, которую одежда почти не скрывала. Сигил покрывал её полностью, от пальцев до самого плеча. Тёмные линии переплетались между собой так густо, что сперва казались хаотичными. Но чем дольше смотришь, тем яснее становился рисунок. Крыло. Огромное ангельское крыло – раскрытое, сломанное и одновременно прекрасное. Каждое перо состояло из десятков тончайших линий, линии складывались в символы, а символы переходили в древние буквы. Енохианские слова переплетались друг с другом так тесно, что крыло выглядело живым, будто кто-то взял священное писание и впечатал его прямо в кожу. Посреди крыла проходил меч – длинный, узкий, тёмный. Он начинался возле кисти и поднимался вверх через всё предплечье, словно пронзал рисунок насквозь, удерживая крыло на месте. Именно меч делал Сигил страшным. Не крыло, не молитвы и не священные символы. Меч. Потому что выглядел он не как украшение, а как приговор. Татуировка поднималась выше, исчезала под воротником и уходила на грудь, на лопатку – туда, где, по слухам, были скрыты самые древние строки Завета. Те, что позволялось читать только наследникам, и которые никогда не видел никто посторонний. Сэм поймал себя на мысли, что рисунок выглядит слишком живым, слишком настоящим. Словно он не нанесен на кожу, а вырос вместе с ним. Ранее он не смог разглядеть его в тусклом освещении камеры, но сейчас видит это отрезвляюще чётко. Он живой – как часть тела, как кость, как сердце. И вдруг стало понятно, почему люди шепчутся о наследнике, почему его боятся и зовут Благословенным и Проклятым одновременно. Дело не в троне, не в драконе и не в самой власти. А в том, что рядом с ним всегда возникало ощущение чего-то слишком большого для обычного человека, словно Господь когда-то коснулся его рукой, и след от этого прикосновения так и не исчез. Его Высочество поднялся на галерею, остановился и повернулся к площади. На мгновение ветер коснулся прозрачной ткани за его спиной, и она распахнулась шире. Сэму показалось, будто за плечами принца действительно раскрылись крылья – огромные, призрачные, почти невидимые и настолько красивые, что от них становилось не по себе. А потом наследник поднял голову и взглянул на площадь своими невозможными синими глазами. И вот тогда он перестал казаться ангелом. Потому что в этом взгляде было слишком много человеческой усталости для столь молодого мужчины. Колокол ударил снова. На этот раз звук показался куда более громким. Он будто раскатился над площадью, ударился о белые стены Бет-Эля и растворился где-то в вышине, среди храмовых башен. Тишина, повисшая следом, была почти раздражающей. Сэм опустил взгляд. Что ж, время пришло. Двое инквизиторов уже целенаправленно шагали к нему через площадь. Чёрные плащи волочились по камню, серебряные маски наглухо скрывали лица. Издали они напоминали не живых людей, а тени, которые каким-то чудом научились ходить. Один из них остановился вплотную. – Сэмуэль Винчестер. Человек в путах лишь невесело усмехнулся. – Боюсь, отрицать очевидное уже поздновато. Инквизитор шутку проигнорировал. – Ты готов предстать перед судом Господа? – Нет. Ответ сорвался с губ быстрее, чем сформировалась мысль. Просто потому, что это было правдой. Серебряная маска чуть наклонилась. Похоже, её обладатель даже удивился. – Нет? – Ни один человек не бывает к этому готов. Несколько секунд инквизитор молчал. Затем он всё же кивнул, едва заметно, будто услышал от смертника нечто вполне разумное. – Веди его. Верёвку резко дёрнули. Сэм сделал шаг, затем ещё один, и площадь вокруг вдруг окончательно ожила. До слуха донеслись тысячи голосов – шёпот, вздохи, обрывки чужих молитв. Люди неохотно расступались перед процессией, словно вода перед носом корабля. Некоторые глядели с любопытством, другие, со страхом, третьи, с откровенной ненавистью. Но большинство просто глазели. Так смотрят на пожар, на бурю или на любое другое стихийное бедствие, с тайной благодарностью за то, что оно случилось не с ними. Костёр возвышался прямо в центре площади. Огромный, аккуратно сложенный из тёмных брёвен. Пожалуй, даже красивый. Будто мастера возводили не место для жестокой казни, а очередной храм. Церковь чертовски хорошо умеет превращать смерть в искусство. У подножия эшафота уже ждал архидиакон. Высокий старик в белоснежном облачении стоял без капюшона, открыв лицо общественности. Седые волосы падали на плечи, а в руках он крепко держал тонкую книгу в золотом переплёте. – Сэмуэль. Сэм замер. Архидиакон смотрел на него долго. Слишком долго. Без ненависти или злости. – В последний раз. Признай свою вину. Назови своё учение ложным, отрекись, попроси прощения, и церковь проявит милосердие. Кажется, притих даже ветер, которого и так не было. Весь Бет-Эль затаил дыхание в ожидании ответа. Сэм поднял голову, посмотрел на старика, затем перевёл взгляд на Храм, золотые шпили, серое небо… И вдруг тихо спросил. – Вы правда хотите знать, о чём я жалею? Архидиакон нахмурился. – Говори. Пленник улыбнулся. Усталой улыбкой человека, которому больше нечего терять. – Я жалею, что не прозрел раньше. В толпе кто-то судорожно ахнул. Архидиакон медленно прикрыл глаза, словно именно такого ответа он в глубине души и ожидал. – Значит, ты не раскаиваешься. – Нет. Старик долго всматривался в его лицо, а потом негромко произнёс. – Тогда Господь рассудит нас обоих. – Именно на это я и надеюсь. В этот самый момент Сэм спиной почувствовал чей-то взгляд – сильный, до боли знакомый. Он резко обернулся и действительно увидел его. Далеко, почти у самого края площади, посреди бушующей человеческой массы. Дин. Даже с такого расстояния его невозможно было перепутать ни с кем на свете. Высокий, широкоплечий, с растрёпанными волосами и бешеной яростью на лице. Он буквально продирался сквозь людей, расталкивал их плечами, матерился, отчаянно пытаясь прорваться вперёд. Но всё тщетно, между ними пролегало слишком плотное море чужих тел. На Сэма накатило неожиданное, облегчающее тепло. Пришёл. Конечно же, он пришёл. Глупый, упрямый, любимый брат. Их взгляды встретились всего на секунду, но этого хватило. Дин что-то яростно закричал, однако он не разобрал ни слова, площадь слишком сильно шумела. Зато чётко увидел на лице брата отчаяние и дикий страх. И тогда, впервые за весь этот бесконечный день, ему по-настоящему захотелось жить. Всего на мгновение, на одну короткую секунду. Чтобы просто подойти, обнять, объяснить… Но некоторые дороги, увы, заканчиваются гораздо раньше, чем люди успевают произнести самые нужные слова. Наверху, в королевской ложе, поднялся один из архиепископов. Его белые одежды ярко вспыхнули на свету. Он повернулся к наследнику и что-то негромко произнёс. Сэм не расслышал слов, но прекрасно видел лицо принца – усталое, неподвижное, словно тот уже тысячу раз переживал этот день. Архиепископ почтительно склонил голову, ожидая вердикта. Несколько долгих секунд ничего не происходило. А потом Его Высочество коротко кивнул. Один раз. Без лишней торжественности, без жестокости или видимого удовлетворения. Так поступает человек, просто исполняющий скучный долг. От этого будничного жеста почему-то стало в разы холоднее, чем от любой яростной ненависти. Сразу после этого наследник безучастно отвернулся, светлые одежды плавно качнулись вслед за движением тела, и он направился к выходу из галереи. В этот самый миг Дин наконец поднял голову и увидел всё. Увидел, как человек в белом покидает ложу. Увидел этот короткий, равнодушный кивок. Увидел удаляющуюся спину будущего правителя Бет-Эля. И внутри него что-то окончательно оборвалось. Наверное, именно так и выглядят настоящие приговоры. Это не огонь, не верёвки палачей и даже не сама церковь. Это один короткий кивок человека, который имеет исключительное право решать, кому из них жить, а кому – умереть. Младший брат проследил за яростным взглядом брата и внезапно всё понял. Дин, упрямый, глупый Дин, ни за что не оставит это просто так, костьми ляжет, но попытается отомстить. И от этой мысли внутренности сдавило тупой тоской. Колокол ударил в третий раз. И Бет-Эль замер. Не совсем полностью. Огромная толпа на площади ещё шуршала – кто-то натужно кашлял в кулак, кто-то переступал с ноги на ногу, кто-то нервно поправлял подол плаща. Однако весь этот людской гул постепенно, мазок за мазком, растворялся в удушливом ожидании. Казалось, будто огромная площадь медленно, но неотвратимо погружается под чёрную воду. Сэм стоял на вершине этого точно по линейке сложенного эшафота. Намертво привязанный к высокому столбу, он просто смотрел на людей. На тысячи безразличных лиц. На тысячи любопытных глаз. На тысячи чужих, прожитых впустую судеб. Господи, ведь когда-то он искренне хотел изменить этот проклятый мир. Какая горькая ирония. Теперь этот самый мир в полном составе явился поглазеть, как он будет умирать. Молодой священник монотонно бубнил заученную молитву. Слова шёпотом поднимались в тяжёлый воздух и тут же таяли. Красивые были слова. Правильные. Отточенные веками церковных служб. Вот только сегодня они казались звеняще пустыми. Сэм вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не улавливает их смысл. До его слуха доносилось совсем иное – далёкий, протяжный крик птицы, шорох шёлковых одежд в первых рядах толпы, чужое неровное дыхание. И собственное сердце. Оно колотилось в грудную клетку как безумная, пойманная в силки птица. Слишком быстро. Он боялся, боже, как же сильно он боялся. Все эти годы, копаясь в запретных фолиантах, он представлял себе смерть окутанной ореолом мученичества. Думал, что встретит её с вековой мудростью, ледяным спокойствием и нерушимым достоинством. Какая детская глупость. Смерть на поверку оказалась штукой куда более приземленной, серой и грязной. Она удушливо пахла едким гарным дымом, холодным камнем и его собственным страхом. Сэм поднял воспалённый взгляд к небу. Серые, похожие на грязную вату облака всё так же неподвижно висели над Бет-Элем, тяжёлые, монолитные. Словно Господь окончательно отвернулся от этого места. Или, что гораздо хуже, наоборот – смотрел слишком уж внимательно. Где-то там, на самом краю этого живого человеческого моря, снова мелькнуло до боли знакомое лицо. Дин. Он был ещё далеко, слишком далеко, чтобы успеть. С боем пробирался сквозь плотные ряды, грубо толкал людей плечами, матерился, падал на колени, поднимался и снова упрямо шёл вперёд. Напролом. Отчаянно. Совершенно бесполезно. Сэм невольно улыбнулся одними губами. Упрямый, преданный дурак. Вечно он одинаковый. Когда Дину было десять, он точно так же, не раздумывая, сиганул в ледяную реку за соседским мальчишкой. В пятнадцать – ввязался в глухую драку один против троих взрослых мужиков. В двадцать – свято решил, что сможет перекроить этот несправедливый мир с помощью собственных кулаков. Ничего не менялось. Вообще никогда. Священник наконец закончил бубнить молитву, и над площадью повисла тишина. Настоящая. Такая жуткая тишина бывает разве что в заброшенных храмах или за секунду до сокрушительной катастрофы. Архидиакон медленно поднял руку. Широкий белый рукав его облачения едва заметно качнулся на ветру, которого никто не ждал. Первое мимолётное движение. Первый роковой знак. И где-то там, у самого подножия дров, вспыхнул крошечный огонек. Маленький такой, на первый взгляд почти безобидный. Сэм смотрел на него не отрываясь, заворожённый этим танцем. Странно даже. Он-то ожидал увидеть прожорливое, ревущее чудовище, а пламя оказалось самым обыкновенным. Точно такое же каждую зиму уютно трещало в их домашнем очаге. Точно таким же мать когда-то ласково разжигала старую печь, и именно возле такого огня они с братом сидели долгими вечерами, делясь секретами. Вот только теперь это домашнее тепло пришло, чтобы сожрать его заживо. Пламя лениво поползло вверх по сухим брёвнам. Не спеша, будто нарочно оставляя Сэму самую последнюю возможность передумать. Последний шанс окончательно испугаться, сломаться, закричать на всю площадь о пощаде. Толпа затаила дыхание. Тысячи людей смотрели, широко раскрыв глаза. Они ведь всегда приходят посмотреть. И Сэм вдруг осознал, что именно это, и есть самая жуткая, самая невыносимая часть казни. Вовсе не приближающаяся смерть и даже не физическая боль от ожогов. А эти тысячи уставившихся на тебя глаз. Глаза обывателей, до одури уверенных в своей абсолютной правоте. Взгляды тех, кто явился сюда лишь ради одного – убедиться, что их привычный мир остаётся незыблемым и понятным. Что еретики неизменно получают по заслугам, что нерушимый порядок всё ещё существует, а Господь по-прежнему вещает исключительно их праведными голосами. Пламя поднималось всё выше. Воздух вокруг столба становился невыносимо горячим. Плотный дым потянулся к хмурому небу змеящейся чёрной лентой – к облакам, к Богу, если тот действительно снизошёл до наблюдения. Сэм крепко закрыл глаза. И впервые за весь этот бесконечный день он наконец перестал думать о неминуемой смерти. В его мире остался только Дин. Маленький взъерошенный мальчишка с вечно разбитыми коленками. Нескладный подросток со сбитыми в кровь кулаками. Взрослый, израненный мужчина, который за всю свою жизнь так и не научился вовремя отпускать тех, кого любит сильнее себя. И тогда Сэм понял, чего на самом деле боится до судорог. Не огня. Того, что Дин после всего этого останется на земле совершенно один. Опалённые губы беззвучно дрогнули. Слова мгновенно растворились в нарастающем гуле площади, но он всё равно упрямо произнёс их, тихо, едва шевеля языком, точно самую главную в жизни молитву. – Живи. И в этот самый миг где-то в глубине толпы раздался дикий, отчаянный, сорванный крик. Сэм узнал этот голос мгновенно, даже сквозь толщу расстояния, сквозь яростный гул толпы и погребальный звон храмовых колокола. Дин. Ну конечно же, это был Дин. В эту секунду липкий страх окончательно отпустил его. Просто потому, что истинная любовь всегда оказывалась сильнее первобытного страха смерти. А всё остальное... всё остальное уже не имело абсолютно никакого значения.

***

Десять лет спустя.

***

Дин стоял, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и с откровенным презрением разглядывал толпу, наводнившую главный зал огромного замка. Элим. «Оазис с двенадцатью источниками», господи, что за напыщенная ересь. Вся эта напускная божья милость и непреложные заветы, которые ему в силу обстоятельств пришлось зубрить наизусть, теперь откровенно забавляли его. За последние годы Дин прочитал больше книг, чем за всю свою предыдущую жизнь, и, признаться честно, ненавидел каждую из них. Старинные фолианты пахли пылью, кожей и дешёвым церковным вином. Их страницы шуршали под пальцами, точно сухие осенние листья, а чернила расползались по пергаменту причудливыми завитками. Словно сами средневековые писцы искренне считали, что чем заковыристее выглядит буква, тем ближе она к Господу. Большинство трактатов талдычили одну и ту же историю. Разными словами, на разные голоса, но суть не менялась. Это была хроника Мория, величайшей империи мира. Священной державы, избранного народа, последнего бастиона света, по крайней мере, именно так здешние лорды любили себя величать. Согласно летописям, всё началось без малого тысячу лет назад, сразу после Великого Падения. До этой катастрофы мир был совершенно иным, разделённым, беспокойным. Люди вечно грызлись под знамёнами десятков мелких королей, поклонялись разным идолам, воевали за клочки земли, золото и старые обиды. А потом привычный мир попросту сломался. Книги никогда не утруждали себя объяснениями, как именно это произошло. Хроники вообще не любили касаться неудобных вещей. В одном источнике виной всему называли людскую гордыню, в другом – ересь, в третьем – кару Господню. Дин же сильно подозревал, что настоящая причина давно сгнила в земле вместе с теми, кто её помнил. Но факт оставался фактом, старый мир умер. Города стирались с лица земли, реки меняли русла, а голод по-хозяйски шёл следом за войной. И вот тогда на арене появился Михаэль. Первый Пророк. Первый Святой. Первый человек, чьё имя церковь до сих пор произносила с таким придыханием, будто он родился не от земной женщины, а рухнул на землю прямиком из райских кущ. Если верить писаниям, именно ему Господь явился посреди дымящихся руин. Именно ему приказал собрать выживших и указал путь. Красиво, ничего не скажешь. Очень красиво. Дин, пожалуй, даже почти поверил бы в эту благодать, если бы за прошедшие годы не уяснил одну простую истину, историю всегда пишут победители. Особенно если эти победители позже штампуют из себя святых. Короче говоря, Михаэль собрал людей и построил новый город. Бет-Эль – Дом Бога. Потом вокруг поселения выросли неприступные стены, следом появились регулярные армии, законы, а там и до золотой короны оказалось рукой подать. Всё как обычно. Каждая империя рождается из обещания защитить, а заканчивается неизменным требованием полного подчинения. Самым же занятным во всей этой тысячелетней истории были драконы. Вот тут официальные хроники неожиданно начинали нервничать. Это напряжение отчётливо сквозило между строк, старые записи откровенно противоречили друг другу, путались, спорили сами с собой. Будто кто-то веками, не щадя перьев, переписывал неудобную правду. По официальной, одобренной цензурой версии, ящеры испокон веков преданно служили Дворцу Элим. Всегда признавали власть законных наследников и оставались верными союзниками Мории. Слишком гладко. Слишком, чёрт возьми, удобно для истории длиной в десять веков. Даже Дин со своим скудным образованием понимал, что в жизни так не бывает. Из редких обрывков нецензурированных текстов мало-помалу складывалась совсем иная картина. Когда-то драконы были абсолютно свободны. Они не были дрессированными солдатами, живым оружием или пафосными символами чужой власти. Они жили сами по себе, заключали союзы, с легкостью разрывали их, воевали, любили и умирали – почти как люди, только жили в разы дольше. А потом на их беду вырос Элим. И последующие поколения человеческих наследников сделали всё возможное, чтобы превратить равноправный союз в тугой поводок. И всё это время, святая церковь упорно величала происходящее высшим благословением. Дин тогда помнится долго, невидящим взглядом смотрел на пожелтевшую страницу. Пока наконец не осознал, почему эта мысль так настойчиво скребётся в подкорке. Да потому что всё это до боли напоминало ему судьбу Сэма. Сначала люди слушают тебя затаив дыхание. Потом начинают вещать от твоего имени. Затем и вовсе объявляют тебя своей безраздельной собственностью. А в конце искренне, до глубины души удивляются, отчего же ты, тварь неблагодарная, так отчаянно сопротивляешься? Остальные фолианты занудно повествовали о святых войнах, жестоких восстаниях, казнях еретиков и очередных великих победах. И практически на каждой странице, точно заклинание, вдалбливалась одна и та же фраза.  «Мория существует потому, что Господь избрал её».  «Мория существует потому, что Господь избрал её».  «Мория существует потому, что Господь избрал её».  «Мория существует потому, что Господь избрал её». Дин запомнил эту строчку лучше собственного имени, ведь за десять лет он натыкался на неё сотни раз. А потом в один прекрасный день просто закрыл очередной том и долго смотрел в глухую стену. В конце концов он не выдержал и рассмеялся – тихо, безрадостно, почти зло. На первый взгляд, истина лежала на поверхности, но дошла до него только сейчас, любая империя в мире говорит на одном языке. Каждая мнит себя исключительно избранной, каждая до умопомрачения уверена в собственной правоте. Всякая власть убеждена, что именно её драконовские законы спасают мир от первобытного хаоса. И каждая, абсолютно каждая, рано или поздно начинает заживо жечь инакомыслящих людей на площадях. Просто Мория научилась обставлять это изящнее остальных. Именно ради этого он и собирался проникнуть в самое её сердце. Именно поэтому зубрил её лживую историю, досконально изучал биографии её святош и заучивал наизусть их лицемерные молитвы. Невозможно прикончить чудовище, пока не разберёшься, как оно появилось на свет. И вот теперь, стоя здесь в дурацком, расшитом шёлком костюме придворного шута, он был близок к цели как никогда. – Голову вниз, идиот. Дин едва успел вильнуть в сторону, уворачиваясь от увесистого подзатыльника. Старый хрыч Вархар мёртвой хваткой вцепился ему в плечо и с силой дёрнул к полу. – Ты что, оглох?! Старик вообще отличался желчным флегматизмом, так что Дину каждый раз стоило огромных усилий контролировать дыхание, чтобы просто успокоиться и не съездить по этой самодовольной церковной роже. – С чего вдруг? – процедил Дин сквозь зубы. – Наследник идёт. – И что? – А то, что если ты планируешь дожить хотя бы до заката, живо опусти. Дин мысленно закатил глаза, но всё же подчинился. Не из страха, нет, просто время для бунта ещё не пришло. Вокруг уже покорно валились на колени лощёные придворные – лорды, священники, напыщенные советники и даже хвалёная королевская стража. По залу прошелестел тихий звук дорогих тканей. Дин нехотя склонил голову вместе со всей этой массой. Теперь в его поле зрения оставался только пол, белый мрамор, скользящие тени, расшитые края чужих подолов. И шаги. Спокойные. Размеренные. Без малейшей спешки или нарочитой демонстрации превосходства. Так ходит человек, который с пелёнок привык, что мир вокруг него расступается сам по себе. В застывшем воздухе повисла мёртвая тишина, а затем потянулась унылая церемония. Очередная нудная молитва, бесконечное зачитывание титулов, протокольные благословения… Дин отключился где-то на второй минуте. На десятой он уже вовсю мысленно планировал, как поэффектнее выпрыгнуть из огромного стрельчатого окна. К пятнадцатой, принялся со скуки пересчитывать мраморные колонны. А на двадцатой окончательно пришёл к выводу, что лучше бы его десять лет назад сожгли на той площади вместе с братом. Когда этот официоз наконец завершился, он готов был искренне возблагодарить небеса за чудо. Толпа неспешно двинулась к выходу, послышались разрозненные голоса, шаги, шуршание тяжёлой парчи. И тут Вархар снова больно ткнул его локтем под рёбра. – Стоять прямо. – Что опять? – Он идет сюда. Дин нахмурился, мгновенно подобравшись. – Кто? Старик яростно шикнул на него. – Наследник! Дин выпрямился и посмотрел перед собой. Прямо на него. Это был не тот человек, которого ты можешь мельком заметить в толпе и тут же позабыть. Он ощущался кожей. Будто по залу вышагивал не мужчина, а медленно, неотвратимо приближалась гроза. Дин и не подумал опустить взгляд, он вообще не для того шёл к этому дню долгих десять лет, чтобы теперь стыдливо разглядывать носки своих туфель. На какой-то миг всё пространство вокруг точно смазалось, и во всей вселенной остался лишь этот мужчина, неспешно идущий к нему. Голоса, колонны, мерцающие свечи, притихшие люди – всё превратилось в невнятный серый фон. Он оказался заметно выше, чем Дин помнил. Не великан, конечно, но высок, широкоплеч, и прошедшие годы ни капли его не пощадили, в том смысле, что не сделали мягче, уютнее или человечнее. Напротив, в его фигуре теперь сквозила зрелость. Как в древнем боевом мече, который слишком долго и бережно хранили в ножнах. Светлые одежды спадали с его плеч свободными складками. Тончайшая ткань двигалась в такт шагам, живя какой-то своей, обособленной жизнью, словно вольный ветер намертво запутался в её золотых нитях и теперь тщетно пытался вырваться наружу. Тусклое золото благородно поблёскивало на рукавах, высоком воротнике и широком поясе. Без кричащей роскоши, без вульгарного блеска. Так сияет вековое церковное золото, которому нет нужды привлекать к себе лишнее внимание, оно и без того прекрасно знает себе цену. Правая рука принца была открыта почти полностью, и Дин впервые вблизи, без тумана и расстояния, разглядел Сигил. Тёмное, прорисованное до мельчайших перьев крыло расползалось по бледной коже, исчезая где-то под воротом одежды. А через весь этот рисунок проходил меч – тонкий, безжалостный. Словно кто-то когда-то взял высшее божественное благословение и грубо, намертво пригвоздил его к бренной человеческой плоти. Но сильнее всего били по нервам его глаза. Синие. Невозможно, противоестественно синие. Не небесные, небо ведь бывает мягким, тёплым, ласковым. Наследник же обладал взглядом куда более холодным и глубоким. Они напоминали толстый лёд на замерзшем горном озере, тот самый, под которым угадывается беспросветно чёрная вода. Дин возненавидел эти глаза в ту же секунду. Возненавидел просто потому, что именно такими их все эти годы и представлял, слишком спокойными, слишком уверенными в своей абсолютной правоте. И слишком живыми для мертвеца, который обязан был погибнуть в его планах ещё десять лет назад. Его высочество остановился в паре шагов от Вархара. О чём-то негромко говорил, что-то размеренно отвечал… Дин не слышал ни слова. Потому что время вокруг него внезапно дало трещину и с треском сломалось. Всего один мимолётный взгляд, и целое десятилетие шквалом вернулось назад. Всё сразу, целиком. И не блеклыми воспоминаниями, а живыми, кровоточащими ранами. Ему двадцать два. Он в кровь сбивает ноги, отчаянно бежит через заполненную площадь. Толкает, ломает людей, срывает в хрип голос, пытаясь прорваться. Слишком поздно. Чёрт возьми, всегда слишком поздно. Он видит разгорающийся костёр, грубые верёвки, видит спокойного Сэма и впервые в жизни на собственной шкуре понимает, как выглядит абсолютное бессилие. Когда хочется голыми руками разорвать этот мир на куски, а мир вокруг даже не замечает твоего существования. Ему двадцать три. Он впервые осознанно убивает человека. Не ради глупой гордости, не из благородной мести, просто потому, что тот подонок решил нажиться на чужом горе. Чужая кровь потом неделями не смывается с рук. Он трёт кожу мочалкой до боли, до красноты, до ссадин, словно можно физически отскрести память от содеянного. Двадцать пять. Ночной подпольный круг, оглушительный рёв толпы. Разбитые в мясо костяшки, сломанное ребро. Очередная пьяная драка, очередная бессмысленная победа и очередная ночь без сна. Он пластом лежит на загаженном полу съёмной каморки, тупо уставившись в потолок. А перед глазами, снова та проклятая площадь. Снова огонь. Снова Сэм. Всегда Сэм. Двадцать семь. Он начинает методично, по крупицам собирать слухи, имена, маршруты. Прислуга, мелкие чиновники, продажные священники, каждый человек становится очередной ступенькой в его персональный ад. Каждая ступенька упорно ведёт сюда, к этому дню, к этому залу и к этому конкретному человеку. Двадцать восемь. Он впервые слышит имя «Кастиил» не как сухой королевский титул, а как имя живого человека. И неожиданно для себя понимает, что ненавидит это сочетание звуков. Ненавидит так сильно, что оно намертво застревает между рёбер. Точно ржавый охотничий нож. Тридцать. Он ломает себя, учится фальшиво улыбаться тогда, когда до судорог хочется ударить наотмашь. Учится угодливо кланяться тем, кого искренне презирает. Учится молчать. Это оказывается самым сложным. Особенно – вовремя заткнуться. Тридцать два. Он стоит посреди роскошного королевского дворца. И смотрит прямо в лицо человеку, которого хочет прикончить почти треть своей сознательной жизни. Реальность вернулась резко, как пощёчина. Его Высочество смотрел прямо на него. Сверху вниз. Не из высокомерия или презрения, нет, просто так уж они стояли. Десять лет. Десять долгих, проклятых лет. Каждая грязная драка, каждый шрам на теле, каждая бессонная ночь, каждая ложь и каждый прожитый день вели его к этому моменту. К человеку в белом. К человеку с синими глазами, который даже отдалённо не подозревал, кто именно находится перед ним. И от этой мысли внутри Дина разлилось дикое веселье.   Ведь если бы Кастиил знал хотя бы сотую долю правды… он бы никогда в жизни не подошёл так близко. – Ваше высочество, – Вархар подобострастно прочистил горло. – Позвольте представить вам нового придворного шута. Несколько секунд человек в белом безоценочно разглядывал Дина. Без явного интереса, без брезгливости, вообще без каких-либо эмоций. Так смотрят на новую скучную книгу на полке или на дурацкую вазу, которую слуги по ошибке водрузили не на то место. Дин уже набрал в лёгкие воздуха и открыл было рот. – Для меня честь… – Зачем мне шут, старик? Фраза прозвучала настолько обыденно и спокойно, что Дин даже не сразу въехал в смысл сказанного. Вархар испуганно замер. – Простите? – Зачем мне шут? Кастиил больше не удостаивал Дина вниманием, продолжая говорить исключительно со старым хрыщом. Словно самого объекта дискуссии в зале не существовало вовсе. – Но ведь предыдущий сбежал ещё три месяца назад… – Я не просил нового. – Совет постановил… – Совет много чего решает без моего на то участия. Вархар заметно побледнел, а вот Дин медленно, во весь рост выпрямился. Потому что впервые за долгие годы кому-то удалось его по-настоящему, до зубовного скрежета разозлить. И нет, не грубым оскорблением или прямой угрозой, а вот этим ледяным равнодушием. Кастиил наконец соизволил снова перевести на него взгляд. – Ты умеешь делать что-нибудь полезное? – Иногда. – «Иногда» – это значит нет? – «Иногда» – это значит иногда. Принц несколько секунд смотрел на него с абсолютно серьёзно, будто действительно пытался решить в уме сложнейшую логическую задачку. Потом снова обернулся к ключнику. – Где ты вообще его откопал? Старик обречённо, шумно вздохнул. – Ваше высочество… – Нет, правда, – Кастиил неопределённо махнул рукой в сторону Дина. – Это человек или наказание? Вархар мученически прикрыл глаза. – Иногда, признаться, я и сам задаюсь этим вопросом. – Понятно. – Наследник слегка нахмурился, оглядев Дина так, словно перед ним стояло диковинное животное, случайно забредшее на территорию замка. – Он выглядит утомительным. – Спасибо. – Это не было комплиментом. – Я догадался. Кастиил коротко кивнул. – Хорошо. – И снова к старику. – Отправь его куда-нибудь. – Но куда? – Не знаю. Куда обычно девают таких людей? – Каких? – Ну, таких. – Кастиил опять ткнул пальцем в сторону Дина. Винчестер почувствовал, как внутри у него начинает откровенно закипать кровь. – Знаете что, я вообще-то стою прямо перед вами. – Я вижу. – Ну так, может, перестанете говорить обо мне так, словно меня здесь нет? – Но ты ведь здесь. – Это выражение такое. Кастиил нахмурился ещё сильнее, на переносице залегла глубокая складка. – Странное выражение. Вархар кашлянул, громко, натужно, поскольку прекрасно видел, как Дин стремительно теряет остатки своего хвалёного терпения. А сам Дин в этот момент с ужасом осознавал, как десять лет его покровосводящей подготовки с шумом летят в бездну. На секунду его накрыла паника, настоящая, холодная, из тех, что намертво парализуют волю. Поддельные рекомендации, куча спущенных на взятки денег, бесчисленные драки, ложь, молитвы, которые он учил до кровавых мальчиков в глазах… Весь этот колоссальный путь мог оборваться прямо сейчас просто потому, что капризному принцу не пришёлся по вкусу его характер. В черепной коробке набатом билась одна-единственная мысль. «Нет. Только не так. Только, сука, не после всего, что я прошёл». Он открыл рот прежде, чем успел включить остатки разума. – Наверное, это чертовски удобно. Кастиил, уже собиравшийся развернуться и уйти, резко замер. – Что именно? – Да вот так запросто отсылать людей подальше.   Вархар рядом похоронно застонал, а Дин понимал, что с разбегу лезет в петлю, но тормозить было уже поздно. – Решать чужую судьбу за какую-то пару секунд. – Обычно мне требуется на это гораздо больше времени. – Но не в моем случае? В зале воцарилась тишина. Кастиил медленно, всем корпусом развернулся обратно и, похоже, задумался. По-настоящему. Затем вопросительно глянул на побледневшую старую калошу. – Я уже решил его судьбу? – Кажется… кажется, да, ваше высочество. – Понятно. – Пауза затянулась. – Тогда почему он всё ещё продолжает здесь стоять? Дин зажмурился. Всего на одну убогую секунду. «Господи, если ты есть, помоги. Или хотя бы приложи меня по голове чем-нибудь тяжёлым. Потому что этот парень просто невыносим». – Потому что я стою перед вами. – Это очевидный факт. – Для вас, как я погляжу, не очень. Вархар зашелся в новом приступе кашля, натурально начиная задыхаться от ужаса. А Кастиил вдруг совершенно спокойно спросил. – Ты всегда так отчаянно споришь с людьми, которые могут тебя казнить? – Обычно да. – Зачем? И вот тут Дин намертво завис. Вопрос ведь прозвучал предельно искренне. Без издевки, без скрытой угрозы или высокомерной ловушки. Кастиил действительно хотел знать ответ, будто искренне пытался разобраться в устройстве какого-то неведомого ему, диковинного механизма. – Потому что однажды, может оказаться так, что рядом с вами не останется ни единой живой души, готовой сказать вам чистую правду. Тишина. Наследник смотрел на него в упор, практически не мигая, и его синие глаза оставались пугающе спокойными. – А почему кто-то во дворце должен скрывать от меня правду? Дин не выдержал и хрипло рассмеялся. – Потому что вы наследник Мория. – И? – Люди до усрачки боятся наследника Мория. – Зачем им это? Дин опешил, уставившись на принца. Затем перевёл дикий взгляд на несчастного Вархара, потом снова на Кастиила. И вдруг осознал, тот не глумится. Он действительно, абсолютно, свято не понимает. Вообще. – Потому что вы можете разрушить их жизнь. Принц надолго погрузился в свои мысли. Очень серьёзно, хмуро, словно ему и впрямь никогда в жизни не приходило в голову взглянуть на ситуацию под таким углом. – Это звучит… неудобно. – Для кого конкретно? – Для всех. И вот этот ответ впервые за весь день по-настоящему зацепил самого Дина. Потому что реплика вышла слишком честной. Слишком выбивающейся из общего придворного лепета. Кастиил помолчал ещё немного, а затем сухо бросил Вархару. – Оставь его. Старик ошалело моргнул. – Простите? – Оставь его. – Но… почему? Наследник в последний раз смерил Дина долгим изучающим взглядом. – Он говорит странные вещи.  Короткая пауза. – Хочу понять зачем.