Против правил притяжения: Зазеркалье

Тишина пентхауса Орловых после полуночи была иной, нежели гнетущая тишь дома Волконских. Здесь она была насыщенной, дышащей, как пауза между нотами в хорошей музыке. Не подавляла, а обволакивала. Макс лежал на гигантском диване в гостиной, уставившись в панорамное окно, за которым Москва сверкала холодными огнями алмазной россыпи. В ушах еще стоял гул от голосов друзей, а на языке горчил привкус дорогого виски, но внутри была непривычная, тревожная ясность. Идиотский чат «Пацаны, всем собраться у меня через час. Бухло мое. Дела серьезные» сработал безотказно. Через сорок минут в пентхаусе были все: взвинченный и готовый к бою Богдан, нервно теребящий край свитера Рома и неестественно оживленный Сёма, чья улыбка казалась приклеенной. «Так, и в чем, блять, дело? – сразу врезал Бодя, опускаясь в кресло с таким видом, будто это трон полевого командира. – Кого бить?» «Никого, пока что, – хмуро ответил Макс, разливая по бокалам «Гленфиддих». – Просто информация к размышлению». Он пересказал им все. Без прикрас, но и без обычного своего циничного пафоса. Про защиту проекта, про кофейню, про сотню десертов, про улыбку Волконского и его тихое «дерьмо». Закончил, затянулся электронной сигаретой и ждал. Первым взорвался Богдан. «Ты долбоёб, Орлов? Серьёзно? – он встал, его мощный силуэт заслонил свет от торшера. – Ты с этим кукольным солдатиком, этим паинькой, который нас с тобой в грош не ставит, по кофейням шаришься? Ты чего добиться-то хочешь?» «Я не хуй знает что делаю, Бодь, – честно признался Макс. – Но там, под этой хромированной оболочкой, кто-то есть. Настоящий». «Настоящий? – фыркнул Сёма, наливая себе второй бокал. – Да он же просто ведется на твои фокусы, Макс. Ты ему цирк с конями устроил, он и размяк. Покажи ему пачку купюр – вообще за тобой как щенок бегать будет». Макс посмотрел на него с таким внезапным холодом, что Сёма поперхнулся. «Ты вообще ничего не понял, Сём. Речь не о деньгах. Ему насрать на мои деньги. Ему, блять, насрать на мой мерс, на мой пентхаус, на мои лимитированные кроссовки. Он смотрит на это как на экспонаты в зоопарке. Ему интересно… мне кажется, ему просто интересно, как это – быть живым». Рома, молчавший до сих пор, тихо проговорил: «А ты уверен, что хочешь быть тем, кто его этому научит? Это же… это же колоссальная ответственность, Макс. Ты вскрываешь панцирь у существа, которое, возможно, без него умрет. У него своя жизнь, свои обязательства, своя семья… Ты врываешься в систему, не зная правил». «А нахуй мне их правила? – огрызнулся Макс. – Все их правила – это ложь и показуха. Я это по одному его взгляду вижу». «И что дальше? – не унимался Богдан. – Ты его перевоспитаешь? Сделаешь «своим пацаном»? Он же сломается, Макс. Он не из нашего теста. Ты его на кусочки порвешь, сами того не желая». «Я не собираюсь его ни переделывать, ни ломать, – голос Макса внезапно сорвался, выдавая напряжение. – Мне просто… Мне просто не до скуки с ним. Понимаете? Со всеми вами – я знаю, что будет дальше. С ним – не знаю. Это как ходить по краю крыши. Страшно, и хуево пахнет, но черт, кажется, ты летишь». Вадим, сидевший в стороне с блокнотом на коленях, поднял на него свои большие, прозрачные глаза. «Он похож на зеркало, – тихо сказал он. – Ты в нем видишь не его, а себя. Того, кем ты мог бы стать, если бы тебя заковали в броню с детства. И он видит в тебе того, кем мог бы быть, если бы его выпустили на волю». Все замолчали. Вадя всегда бил в самую суть, его странные, обрывочные фразы были точнее любых анализов. «Блядь, – выдохнул Сёма. – Это уже попахивает какой-то хуйней, простите. Любовь, что ли?» Макс резко рассмеялся. «Любовь? Нет, блять. Пока нет. Но… но я хочу его видеть. Хочу снова увидеть, как он улыбнется. Хочу снова его раскурочить, как тот эклер. Это пиздец как ненормально, я сам это понимаю». Богдан покачал головой, но ярость в нем поутихла, сменившись на тяжелое раздумье. «Ладно. Допустим. Но ты понимаешь, что это не игра в одни ворота? У него своя семья. Его отец – тот еще ублюдок, по слухам. Если они пронюхают…» «Они не пронюхают». Этот голос прозвучал из doorway. В дверном проеме стоял Марк. Он был в домашних штанах и футболке, но выглядел так, будто только что провел совет директоров. Его лицо было невозмутимым, но глаза, острые и внимательные, выдали, что он слышал если не все, то очень многое. «Марк, – кивнул Макс. – Не спишь?» «Не до сна, когда мой брат затеял операцию по демонтажу человека, – сухо ответил Марк, подходя к мини-бару и наливая себе минеральной воды. – Повтори, чтобы я все правильно понял. Ты, Максим Орлов, провел вечер с Евгением Волконским. Не с целью обнулить его морально, как изначально планировалось, а с целью… что, именно?» «С целью показать ему, что мороженое – это вкусно, а жизнь – не только про долг», – с вызовом буркнул Макс. Марк медленно отпил воды, его взгляд скользнул по остальным. Богдан мрачно смотрел в пол, Рома нервно строчил что-то в телефоне, Сёма пытался изобразить безразличие, а Вадим смотрел на Марка с открытым любопытством. «Я не буду говорить банальности про то, что это плохая идея, – начал Марк, ставя стакан. – Потому что ты и сам это знаешь. Это хуже, чем плохая идея. Это мина замедленного действия под репутацию нашей семьи и, что важнее, под твое ментальное состояние. Волконские – не наши люди. Их мир построен на зависти, интригах и вечном стремлении выслужиться. Ты для них – диковинная зверушка из золотой клетки, которую можно приручить и использовать». «Он не такой!» – резко сказал Макс. «Пока не такой, – парировал Марк. – Потому что ты видел его всего пару раз без защитного панциря. Но что будет, когда его отец или эта его стервозная сестра нажмут на кнопки? Ты уверен, что он выберет тебя, а не свою вышколенную, выверенную годами жизнь?» Макс молчал. Он не был уверен. И это было самым страшным. «Я не буду тебя останавливать, – неожиданно мягко сказал Марк. – Потому что ты все равно не послушаешь. Но я устанавливаю периметр безопасности. Во-первых, ты ни слова о нем родителям. Особенно папе. Во-вторых, все встречи – только на нейтральной территории или здесь, но с моим предварительным оповещением. В-третьих, – он посмотрел на Богдана, – Бодя, ты держишь ухо востро. Следи, чтобы Макса не подставили. Фотографии, компромат, любые намёки на шантаж – пресекать на корню». Богдан кивнул, лицо его стало сосредоточенным и серьезным. Работа ему была понятна. «Будет сделано». «И последнее, – Марк повернулся к Максу. – Ты впускаешь его в наш круг. Значит, ты отвечаешь за то, чтобы он этот круг не разорвал. Понял?» Макс кивнул. Чувство благодарности к брату заливало его с головой. Марк не читал мораль. Он просто выстраивал оборону. Как всегда. «Ладно, – Марк вздохнул. – Теперь можете продолжать ваш алкогольный совет. Я спать». Он ушел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя ощущение относительного порядка. «Ну, блядь, – выдохнул Сёма. – Когда Марк берется за дело, сразу верится, что мы не все проёбали. Ладно, Макс. Раз так… показывай своего принца. Только готовься – мы его на хуй пошлем при первом же чихе». «Он не чихает, – хмыкнул Макс. – Он, наверное, даже срет по графику». Это сняло напряжение. Все засмеялись. Бутылка виски быстро опустела. Разговор перешел на другие темы, но незримая тень Евгения Волконского витала в воздухе, как призрак, которого пригласили на вечеринку и не знали, что с ним делать. Следующие несколько дней прошли в странном напряжении. Макс не писал и не звонил Жене. Он дал тому время переварить, осмыслить, соскучиться. Или отпрянуть. Сам он метался по пентхаусу, будто раненый зверь, отменял вечеринки, игнорировал звонки от случайных девушек. Он ловил себя на том, что постоянно думает о том, что делает сейчас Женя. На тренировке? На парах? Сидит в своей стерильной комнате и строит планы на будущее, в котором нет места сотне десертов? Он почти физически чувствовал ту хрупкую нить, что протянулась между ними, и боялся сделать неверное движение, чтобы не порвать ее. В пятницу утром он не выдержал. Сидя на кухне за завтраком, который готовил Гена (имбирные панкейки с лаймовым сиропом – очередной кулинарный эксперимент), он набрал сообщение. Макс: Ты жив, князь? Или тебя за дезертирство расстреляли? Ответ пришел почти через час. Евгений: Я жив. Меня ждал серьезный разговор о важности сосредоточенности и недопустимости легкомысленных поступков. Макс: Переведи на русский. Евгений: Отец был недоволен моим поздним возвращением в среду. Макс: Ёбнул? Евгений: Нет. Вербально. Макс почувствовал укол странной, почти протестной злости. Этот урод посмел ругать Женю за то, что тот впервые за долгие годы почувствовал себя живым. Макс: А ты что сказал? Евгений: Что засиделся в библиотеке, работая над пост-проектной документацией. Макс усмехнулся. Врожал. Значит, уже ради него врал. Это был прогресс. Макс: Ловко. Значит, операция по дезинформации прошла успешно. Тогда предлагаю развить успех. Завтра. Мое место. Узнаешь, как живут настоящие люди, а не роботы. Он прикрепил геолокацию пентхауса. Пауза затянулась. Макс почти физически ощущал, как по ту сторону экрана Женя взвешивает все «за» и «против», просчитывает риски, борется с внутренним цензором. Евгений: Во сколько? Макс выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Макс: В три. Будь готов к культурному шоку. В субботу в 14:55 домофон в пентхаусе Орловых издал мягкий звук. Марк, работавший за ноутбуком в гостиной, поднял голову и встретился взглядом с Максом, который нервно переминался с ноги на ногу у лифта. «Дышы, – спокойно сказал Марк. – Ты как жених перед свадьбой». «Заткнись, – буркнул Макс и нажал кнопку домофона. – Да?» «Евгений Волконский», – донесся ровный, знакомый голос. Без статики, идеально выверенный. Лифт мягко поднялся на их этаж. Двери раздвинулись. Женя стоял в кабине, и вид у него был такой, будто он сошел с обложки журнала «Как быть безупречным даже в субботу». Темные брюки с идеальными стрелками, светлая водолазка из тончайшей шерсти, короткая куртка-бомбер из мягкой кожи. Никакого логотипирования, только безупречный крой и качество материалов, которое кричало о цене беззвучно, но внятно. В одной руке он держал плотный кожаный портфель. Вид у него был собранный, но в глазах – та самая настороженность дикого зверя, попавшего на неизвестную территорию. «Проходи, – кивнул Макс, стараясь казаться небрежным. – Не стой в проеме, как привидение». Женя вышел из лифта и на секунду замер, осматривая прихожую. Его взгляд скользнул по абстрактной скульптуре из черного металла, по огромному зеркалу в позолоченной раме, по ковру ручной работы с асимметричным узором. Марк подошел, протягивая руку. «Марк Орлов. Рад тебя видеть». «Евгений Волконский, – Женя пожал ее с правильным, не слишком сильным, но уверенным нажимом. – Взаимно». Их взгляды встретились. Два аналитика, два стратега. Марк видел перед собой не «кукольного солдатика», как его обозвал Богдан, а сложную, хорошо защищенную систему. Он видел интеллект в этих глазах и ту самую усталость, о которой говорил Макс. «Макс говорит, вы хорошо сработались над проектом», – сказал Марк, вежливо отступая на шаг, давая гостю пространство. «Да. Неожиданно продуктивный альянс», – сухо ответил Женя, снимая куртку. Макс взял ее и небрежно кинул на вешалку, от чего Женя чуть заметно поморщился. «Ну, поехали, покажу тебе нашу берлогу», – Макс хлопнул Женю по плечу. Тот инстинктивно напрягся, но не отстранился. Пентхаус поражал. Не столько масштабом и очевидной роскошью, сколько своей… обжитостью. Это не был безликий интерьер отеля. Повсюду стояли следы жизни, причем жизни очень разной. В дорогой витрине соседствовали IT-награды Бориса («Лучший инновационный проект», «Предприниматель года») и причудливые керамические вазы, явно ручной работы. На стенах висели картины – от смелых, почти агрессивных абстракций до нежных, меланхоличных пейзажей. Чувствовалось противостояние двух мировоззрений – жесткого прагматика и утонченного эстета. «Это всё Гена, мой папа, – пояснил Макс, заметив взгляд Жени на одной из картин, где взрыв цвета соседствовал с кусочками ржавого металла. – Он у нас главный по красоте. И по борщам». Женя кивнул, его профессиональный взгляд архитектора и дизайнера оценивал пространство. «Интересное сочетание стилей. Четкие линии неоконструктивизма в планировке и… барокко в деталях». «Барокко? – рассмеялся Макс. – Это ты про папины коллекции? Ну да, он любит, чтобы пиздато блестело». Женя снова поморщился от ненормативной лексики, но промолчал. В гостиной их ждал Геннадий. Он был в ярком шелковом халате поверх просторных льняных брюк и с энтузиазмом расставлял на низком столе какие-то восточные сладости в хрустальных пиалах. «А вот и наш гость! – радостно воскликнул он, подходя к Жене с распростертыми объятиями. – Евгений? Я Геннадий, отец этих разбойников». Женя застыл в ступоре перед этой лавиной гостеприимства. Объятия явно не входили в его сценарий. Он позволил себя обнять, оставаясь прямым и деревянным. «Очень приятно, Геннадий… – он запнулся, не зная, как обращаться. – Геннадий Иванович?» «Боже упаси! – замахал руками Гена. – Только Гена. Или дядя Гена, если хочешь. Мы тут все неформальные. Садись, садись, дорогой. Чай? Кофе? Я приготовил рахат-лукум, он у меня особенный, с фисташками из Ирана». Женя осторожно опустился на край дивана, поставив портфель рядом с собой. «Чай, пожалуйста. Если не сложно». «Ничего не сложно! – Гена скрылся на кухне, продолжая болтать. – Марк, Макс, помогайте! Тащите самовар! Шучу, у нас обычный чайник. Но красивый!» Макс поймал взгляд Жени и увидел в нем настоящее, неподдельное изумление. Он ухмыльнулся. «Ну что, князь, как тебе наша цирковая труппа?» «Очень… гостеприимно», – тщательно подбирая слова, сказал Женя. Его глаза бегло осмотрели комнату, отмечая детали: книгу по истории искусства на английском, брошенную на стуле, дорогую аудиосистему, семейные фото в смешных рамочках. Никакого пафоса. Только тепло и легкий, творческий бардак. Вернулся Гена с подносом, на котором стоял изысканный фарфоровый сервиз. «Вот, пей, согрейся. Макс говорил, вы вместе проект делали. Я так рад! Он у нас талантливый, но ленивый, как… не знаю, кто ленивее всех. Как ленивец, который спит по двадцать часов в сутки! А ты, я смотрю, человек основательный». Женя взял чашку с благодарным кивком. «Евгений – один из лучших студентов на потоке, – вступил Марк, занимая место напротив. – Его хвалят все профессора». «О, вижу, вижу! – Гена сел рядом с Женеей, рассматривая его с нескрываемым интересом. – У тебя очень сконцентрированный взгляд. Ты, наверное, и музыкой увлекаешься? Или рисованием?» Женя, казалось, был сбит с толку таким прямолинейным, но доброжелательным допросом. «Я… немного играю на фортепиано. Классику». «Прекрасно! – обрадовался Гена. – У нас тут рояль в кабинете у Бориса стоит. Будешь как дома!» «Не думаю, что это уместно…» – начал было Женя, но его перебил громкий щелчок замка на входной двери. В прихожей появился Борис Орлов. Он был в темном спортивном костюме, лицо его покраснело от пробежки, но выражение оставалось привычно суровым. Он снял кроссовки, поставил их строго на место и прошел в гостиную. Все затихли. Даже Гена на секунду смолк. Борис был центром тяжести в этой хаотичной вселенной. «Пап, это Евгений Волконский, однокурсник Макса», – представил Марк, вставая. Борис остановился и медленно, оценивающе оглядел Женю. Его взгляд был тяжелым, как гиря. Женя инстинктивно выпрямился еще больше, подставив себя под этот безжалостный осмотр. Он чувствовал себя как на смотру у генерала. «Волконский, – наконец произнес Борис. – Слышал фамилию. Ваш отец – Марк Сергеевич?» «Да, – четко ответил Женя, встречая его взгляд. – Именно так». «Он пытался в свое время пролоббировать один законопроект, который был бы невыгоден моему бизнесу, – без эмоций констатировал Борис. – У него не вышло». В воздухе повисла напряженная пауза. Макс сглотнул. Гена забеспокоился. Марк сохранял каменное лицо. Женя не опустил глаз. «Я не в курсе деталей бизнеса моего отца, Борис… – он тоже сделал микроскопическую паузу, выбирая обращение. – Борис Александрович. Я учусь на архитектора». Уголок рта Бориса дрогнул. Почти улыбка. Почти. «Правильно делаешь. Своя голова на плечах – главный капитал. Чай пьешь?» «Да, спасибо». Борис кивнул, повернулся и пошел в сторону спальни, бросив на ходу: «Гена, я через полчаса. Заказал ту самую итальянскую». Гена выдохнул с облегчением. «Ну вот, познакомились! Борис у у нас простой, как автомат Калашникова. Прямой и эффективный». Женя медленно отпил чаю. Его рука не дрожала, но в глазах бушевала буря. Эта встреча была для него испытанием. Он прошел его. Пока что. Через полчаса, когда Борис вернулся уже в кашемировом свитере и брюках, и все переместились за обеденный стол, наступила вторая фаза испытания. Появились Рома и Сёма. «Женька! – радостно крикнул Сёма, направляясь к нему с объятиями. – Наконец-то!» Женя снова окаменел. Сёма, почувствовав сопротивление, остановился в сантиметре от него и похлопал его по плечу. «Ладно, ладно, не кипятись, князь. Я помню, ты не любишь обнимашки. Я Сёма». «Евгений», – поправил его Женя, но беззлобно. Рома пожал ему руку с такой силой, будто хотел провести тест на прочность. «Роман. Рад тебя видеть. Макс рассказывал про ваш проект. Блестяще». «Спасибо», – кивнул Женя. Обед был невероятным. Итальянская кухня от лучшего ресторана города. Но дело было не в еде. Женя сидел, как на иголках, наблюдая за динамикой семьи Орловых. Борис и Марк вели спокойный, деловой разговор о новых технологиях. Гена пытался вовлечь всех в дискуссию о современном искусстве. Макс отпускал язвительные комментарии, но беззлобно. Сёма сыпал шутками, пытаясь всех развеселить. Рома временами вставлял умные ремарки, но в основном молчал, наблюдая. Это была семья. Настоящая, шумная, временами раздражающая друг друга, но абсолютно сплоченная. Они спорили, перебивали, смеялись. Борис мог строго посмотреть на Макса за какую-то дерзость, но в его взгляде не было уничтожающего презрения, как во взгляде Марка Сергеевича. Была усталость и… любовь. Да, это была она. Безусловная. Женя чувствовал себя зазеркальщиком. Он попал в мир, который видел только в западных фильмах. Мир, где можно быть собой. Где тебя не заставят отвечать за каждое неверное движение. В какой-то момент, когда Гена начал рассказывать анекдот про арт-дилера и марсианина, Женя поймал себя на том, что смотрит на Макса. Тот уже смотрел на него. И в его глазах не было насмешки или вызова. Было что-то теплое. Почти нежное. И вопрос: «Ну как?» Женя отвел взгляд, но чувствовал, как по его щекам разливается краска. Он поднял салфетку, чтобы вытереть губы, и скрыл улыбку, которая все-таки вырвалась наруху. После обеда Борис и Марк удалились в кабинет, Гена пошел досматривать какой-то арт-хаусный фильм, а молодежь переместилась в гостиную. Сёма тут же предложил сыграть в приставку. «Я не играю», – сказал Женя. «Ничего, научим! – Сёма сунул ему в руки джойстик. – Здесь все просто. Ты красный парень, я синий. Надо друг друга по морде бить. Катарсис, блять!» Женя с недоумением смотрел на экран, где два мультяшных бойца прыгали друг перед другом. «Не мучай его, Сём, – сказал Макс, опускаясь на диван рядом с Женей. – Он человек дела. Ему подавай реальные задачи». «Я просто не вижу смысла в симуляции насилия», – вежливо, но твердо заметил Женя. Сёма фыркнул. «Какой смысл в твоем фехтовании? Ты же тоже насилие симулируешь». «Фехтование – это искусство. Спорт. Контроль. Дисциплина», – перечислил Женя. «А это – рефлексы и адреналин, – парировал Макс. – Иногда нужно просто отключить мозг и дать волю рукам. Попробуй». Женя скептически посмотрел на джойстик, потом на Макса. Тот смотрел на него с вызовом. «Сделай это», – говорили его глаза. Женя вздохнул и сосредоточился на экране. Первые минуты были катастрофой. Его боец беспомощно прыгал и махал руками, в то время как персонаж Сёмы методично избивал его. Женя морщился от каждого удара, его пальцы судорожно сжимали джойстик. «Расслабься, блять! – смеялся Макс. – Ты не на экзамене! Дай ему, сука, в рыло!» И вдруг что-то щелкнуло. Аналитический мозг Жени заработал. Он изучил комбинации, движения, слабые места противника. Его лицо стало сосредоточенным, губы сжались. Он перестал просто хаотично жать кнопки и начал действовать по плану. Через десять минут Сёма отшвырнул свой джойстик. «Да он, блять, читер! Смотрите! Он же как робот! Ни одного лишнего движения!» На экране его боец лежал без сознания. Женя поставил джойстик на стол и выпрямился. На его лице было странное выражение – смесь удовлетворения и легкого смущения. «Я выиграл», – констатировал он. Макс громко рассмеялся и хлопнул его по колену. «Вот блядь! Я же говорил! Он везде первый! Даже в дурацкой игре!» Женя снова почувствовал тот самый прилив тепла. Он выиграл. Не ради оценки или одобрения отца. А просто так. Ради смеха Макса и обиженной рожи Сёмы. Позже, когда Рома и Сёма ушли, а Марк заперся в своей комнате с ноутбуком, Макс и Женя остались одни в гостиной. Сумерки сгущались за окном, окрашивая город в синие и фиолетовые тона. «Ну? – спросил Макс, развалившись на диване. – Выжил?» Женя стоял у панорамного окна, глядя на огни. «Ваша семья… очень необычная». «Ты имеешь в виду – ненормальная?» «Нет. Я имею в виду… свободная. Они тебя любят. По-настоящему». Макс помолчал. «Да. Иногда это душит. Но в основном… да, это круто. А твои?» Женя не повернулся. «Мои… выполняют свою социальную функцию». «Социальную функцию? – Макс сел. – Блядь, Женя, это же про семью, а не про корпорацию». «В моем случае это одно и то же», – тихо сказал Женя. Он обернулся. Его лицо в полумраке было уставшим и печальным. «Сегодня младшую сестру парень бросил. Она плакал. Отец сказал ей, что Волконские не плачут. Что слезы – удел слабых». Макс смотрел на него, и сердце его сжалось от какой-то новой, незнакомой боли. «А ты? Ты плачешь иногда?» Женя покачал головой, глядя в пол. «Нет. Я забыл, как это». Макс встал и подошел к нему. Он стоял так близко, что чувствовал исходящее от Жени напряжение, как электрическое поле. «Жень… – он назвал его так впервые, и имя прозвучало необычно мягко. – Ты не должен забывать. Это же пиздец как важно». Он осторожно, как бы проверяя реакцию, поднял руку и коснулся пальцем уголка глаза Жени. «Вот тут. Слезы. Они для всех. И для сильных тоже». Женя замер. Его дыхание перехватило. Никто в его жизни не говорил с ним так. Не касался его с такой… нежностью. Он чувствовал тепло пальцев Макса на своей коже, и это тепло прожигало его ледяной панцирь насквозь. «Я… мне пора», – прошептал он, отступая. Ему нужно было бежать. Прямо сейчас. Пока он не сломался окончательно. Пока он не сделал чего-то необратимого. Макс не стал его удерживать. Он видел панику в его глазах. «Хорошо. Провожу». Они молча спустились на лифт. Молча вышли в парадное. У выхода стоял темно-синий «БМВ» – семейная машина Волконских, присланная за Женей. «Спасибо за… всё», – сказал Женя, не глядя на Макса. «Не за что, – ответил Макс. – Приходи еще». Женя кивнул, быстрым шагом направился к машине и скрылся в салоне. Макс стоял и смотрел, как огни задних фонарей тают в потоке машин. Он вернулся в пентхаус. Было пусто и тихо. Он подошел к окну, на то самое место, где только что стоял Женя. На подоконнике лежала маленькая, идеально свернутая в трубочку бумажка. Макс поднял ее. Это была та самая салфетка из кофейни, на которой он тогда что-то нацарапал. Он ее выбросил, а Женя, выходит, подобрал и хранил все это время. Макс развернул ее. Там было написано: «Ты настоящий. Не забывай». Он сжал салфетку в кулаке и прижал к груди. Он стоял так долго, глядя на огни города, которые вдруг показались ему не такими уж и холодными. В это же время Женя входил в свой дом. Холодный, строгий, пахнущий полиролью и старыми книгами. В прихожей его ждал отец. «Опоздал на сорок минут, Евгений», – без предисловия сказал Марк Сергеевич. Он сидел в кресле, читая какую-то толстую книгу в кожаном переплете. «Извините, отец. Дорога была загружена». «Не оправдывайся. Это признак слабости. С кем ты был?» Женя, снимая куртку, почувствовал, как по спине пробежал холодок. «С однокурсниками. Обсуждали новый проект». «С Орловым?» – голос отца был ровным, но в нем зазвучала сталь. Женя повернулся к нему. Он встретился с ним взглядом. Впервые за долгие годы он не почувствовал страха. Он чувствовал лишь усталость и странную, новую решимость. «Да. С Орловым. Мы работаем в одной команде». Марк Сергеевич медленно закрыл книгу. «Я предупреждал тебя, Евгений. Эта семья – выскочки, плебеи с деньгами. Их ценности гнилы. Они разлагают всё, к чему прикасаются. Ты позволяешь себя обольстить их показной простотой». «Они не показные, отец. Они настоящие». ««Настоящие»? – Марк Сергеевич усмехнулся, и это был неприятный, скрипучий звук. – Настоящими бывают только долг и честь семьи. Все остальное – иллюзия. Ты совершаешь ошибку. И я не позволю тебе тащить наше имя в это болото». Женя молчал. Он смотрел на отца и видел не тирана, а испуганного, одинокого человека, запертого в собственной тюрьме из предрассудков и амбиций. «Я понял вас, отец», – сказал он тихо и повернулся, чтобы уйти к себе. «Евгений». Женя остановился. «Да?» «Помни, кто ты. И помни, что любая слабость будет использована против тебя. И против нас». Женя кивнул и пошел по лестнице на второй этаж. В своей комнате он запер дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Перед ним стояло лицо Макса. Его смех. Его теплые пальцы на своей коже. Он подошел к столу, на котором стояла строгая линия книг и лежал планшет с чертежами. Он отодвинул все это и достал из внутреннего кармана пиджака… крошечный кусочек эклера, аккуратно завернутый в салфетку. Он привез его с собой, как талисман. Как доказательство того, что тот вечер был на самом деле. Он развернул салфетку, отломил маленький кусочек и положил его в рот. Сахар, крем, воспоминание о свободе. «Дерьмо», – прошептал он в тишину своей идеальной, стерильной комнаты. И впервые за много лет его глаза наполнились слезами. Тихими, горькими и бесконечно освобождающими. Он плакал. И он не пытался это остановить.