Против правил притяжения: Зазеркалье

Воздух в аудитории после пар был густым и неподвижным, пахнущим меловой пылью, старыми книгами и тихим отчаянием тех, кому предстояло задержаться здесь допоздна. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое грязноватое окно, выхватывал из полумрака миллионы пылинок, танцующих в ленивом вальсе. Было тихо, настолько тихо, что слышалось жужжание процессора в ноутбуке и прерывистое, нервное дыхание Романа Смирнова. Макс Орлов развалился на стуле, откинув его на задние ножки так, что тот угрожающе скрипел. На нем были темные, дорогие джинсы с прорехами на коленях, футболка с размытым принтом какой-то давно не существующей группы и наушники, висевшие на шее, откуда тихо шипел агрессивный рэп. Его пальцы с привычной ленью листали конспект, испещренный не столько формулами, сколько полями, заполненными хаотичными зарисовками, острыми карикатурами на преподавателей и обрывками мыслей, похожих на стихи. Он смотрел на все это с откровенной скукой, его тяжелый, пресыщенный взгляд скользил по строкам, не задерживаясь. — Ну и бред сивой кобылы, — наконец, изрек он, отшвырнувая тоненькую папку с текстом по столу. Она проехала до самого края и упала на пол с негромким шлепком. — Кому в здравом уме вообще могла прийти в голову эта идиотская тема для проекта? «Социально-экономические параллели в архитектурных стилях постмодернизма и раннего капитализма». Да это же диагноз. Роман, сидевший напротив, вздрогнул и поправил очки. Его собственные конспекты лежали перед ним аккуратными стопками, каждый лист был подписан и пронумерован. Он выглядел так, будто его пытали. — Макс, ну что ты… Это же очень глубокая тема. Профессор Соколов ее обожает. И он специально разбил нас на пары, чтобы… — Чтобы что? — Макс перебил его, уставившись на Романа своим испытующим взглядом. — Чтобы я, мажор и бездельник, научился чему-то у какого-нибудь ботана? Или наоборот? Понял, это социальный эксперимент. Посмотреть, кто кого первым убьет. — Меня, скорее всего, — мрачно пробормотал Роман. — Я не могу сосредоточиться, когда ты вот так… — он сделал неопределенный жест рукой, — …вот так вот существуешь. — Извини за свое существование, — язвительно бросил Макс, но его внимание уже переключилось на дверь. Она открылась, и в аудиторию вошел он. Евгений Волконский. Он был воплощением безупречности в этом хаосе. Темно-серый костюм, идеально сидящий на его подтянутой фигуре. Белоснежная рубашка, галстук скромного, но явно дорогого бордового оттенка. В руках он держал кожаную папку, а его взгляд, холодный и сканирующий, мгновенно оценил обстановку: Роман, похожий на мученика науки, развалившийся Макс и его конспект, лежащий на полу. — Приступаем? — произнес Женя, не утруждая себя приветствием. Его голос был ровным, лишенным эмоций, как дикторский текст. — А мы, по-твоему, тут в покер играем? — огрызнулся Макс, намеренно не меняя позы. — Конечно, приступаем, ваше сиятельство. Места всем хватит. Женя проигнорировал сарказм. Он подошел к столу, выбрал стул напротив Макса, поставил папку, расстегнул пиджак и сел, выпрямив спину. Его движения были экономными и точными. Казалось, он даже дышал реже, чем обычные люди. — Я ознакомился с темой, — начал он, открывая папку. Там лежали не просто конспекты, а распечатанные слайды, цветные схемы и тезисы, разбитые по пунктам и подпунктам. — Я предлагаю разделить работу на три блока: теоретический, аналитический и практический, с визуализацией. Я займусь теоретической базой и анализом. Вы, — его взгляд скользнул по Максу, — можете подобрать визуальный ряд. Если, конечно, справитесь. Макс медленно, с преувеличенной неохотой, поставил стул на все четыре ножки и наклонился вперед, упересь локтями в стол. — Какая забота, блять. Уже и работу мне подобрал по силам. Картинки собирать. Спасибо, князь, тронут. А я-то думал, ты предложишь мне диссертацию написать. — Исходя из качества вашего конспекта, — Женя кивнул в сторону упавшей папки, — это было бы неразумно. Роман закашлялся, пытаясь подавить смешок, который тут же умер, не родившись, под тяжелым взглядом Макса. — Качество моего конспекта, — Макс сказал тихо, с нажимом, — тебя, дружок, не должно ебать. У меня свои методы работы. — Методы, основанные на чем? На творческом хаосе? — Женя не моргнув глазом. — Профессор Соколов ценит структуру и точность. А не «методы». — О, он уже и про Соколова все знает! — Макс развел руками, обращаясь к невидимому зрителю. — Слушай, а ты его личный коуч, что ли? Или просто подлиза ебаная? Женя сжал губы. На его идеально отполированном лице на мгновение мелькнула тень раздражения. — Я просто умею слушать и анализировать требования, в отличие от некоторых. И предпочитаю не тратить время на пустые препирательства. У нас есть ровно три недели. Я уже составил план-график. Он достал из папки еще один лист и положил его перед Максом. Там был расписан каждый день с поминутными задачами. Макс фыркнул, взял лист, смял его в комок и одним точным броском отправил в урну в углу аудитории. — Вот твой график. Теперь послушай мой. Мы работаем, когда у меня есть настроение. И как есть настроение. Понял? Тишина повисла густая, как смог. Роман, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Женя наблюдал за смятым листом бумаги в урне, его лицо было каменным. Он медленно снял очки, тонкую металлическую оправу, и потер переносицу. В этом жесте была не просто усталость. Была настоящая, глубокая, изматывающая человеческая усталость. Та, что прошибает до костей, стирая всю напускную холодность и контроль. Макс, ожидавший очередной колкости, замер. Он увидел не противного зазнайку, а парня, который, судя по темным кругам под глазами, не спал несколько ночей. Парня, который тащил на себе какой-то неподъемный груз, даже здесь, за учебным проектом. Этот жест, такой простой и уязвимый, на секунду обезоружил его. Женя снова надел очки, и маска снова легла на его лицо. — Как угодно, — произнес он безразличным тоном. — В таком случае, я буду вынужден выполнить проект самостоятельно и указать вас в соавторах лишь формально. Решать вам. Он взял ручку и начал что-то писать в своем блокноте, демонстративно вычеркнув Макса из процесса. Ярость, горячая и знакомая, снова закипела в Максе. Но теперь к ней примешивалось что-то еще. Любопытство. Этот Волконский был не просто манекеном. Он был крепостью. И Максу, как заскучавшему полководцу, вдруг страстно захотелось ее штурмовать. — Ладно, ладно, хватит строить из себя мученика, — буркнул он, поднимаясь и подходя к своей упавшей папке. Он поднял ее, отряхнул и швырнул на стол перед Женей. — Держи. Изучай свои «методы». Женя взглянул на него с легким удивлением, но папку не тронул. — Спасибо, — сухо сказал он. — Не за что, — скривился Макс. — Просто надоело уже на твое страдающее лицо смотреть. Он сел обратно, и работа, наконец, началась. Вернее, началось нечто, напоминающее перетягивание каната. Женя предлагал строгий, выверенный план. Макс парировал абсурдными, но зачастую гениальными идеями, которые выбивали почву из-под ног у прагматичного Волконского. Роман пытался выступать миротворцем, но его быстро посылали куда подальше оба. — Мы не можем просто взять и сравнить два здания! — Женя говорил с редким для него жаром, тыча пальцем в схему. — Нужна система! Критерии! Социальный контекст! — А я тебе про контекст и говорю! — кричал Макс. — Посмотри на эту хуйню! — он ткнул в распечатанную фотографию помпезного бизнес-центра. — Это же чистой воды понты! Зеркала, стекло, «смотрите, я большой и сильный»! А внутри — серые кабинки и зашуганные офисные планктоны. А теперь глянь на это! — он показал на снимок какого-то заброшенного завода с граффити. — Да, оно разваливается. Но в нем была жизнь! Движение! А теперь там тусуются хипстеры и пьют крафтовое пиво. Вот тебе и весь твой постмодернизм, блять! Цирк уехал, а клоуны остались. Женя смотрел на него, и в его глазах читалось не только раздражение, но и некое недоумение. Он привык оперировать четкими категориями, а Макс мыслил образами, метафорами, ядовитыми, но точными сравнениями, которые разбивали его стройные теории в пух и прах. — Это… это ненаучно, — попытался он возразить, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — А кому нахуй нужна твоя наука, если она не про жизнь? — огрызнулся Макс. — Ты думаешь, какой-нибудь чувак, который строил этот небоскреб, думал о социально-экономических параллелях? Да он думал о бабле! И о том, как бы потешить свое ебало! Все просто, князь. Все до пизды просто. В какой-то момент, проверяя конспект Макса, Женя наткнулся на поля. Он уже видел карикатуры — злой, но узнаваемый шарж на Соколова в виде индюка в мантии. Но сейчас его взгляд упал на что-то другое. Среди хаотичных набросков и чертежей были вклеены маленькие, вырванные из блокнота листки. На них был почерк Макса — нервный, угловатый, но разборчивый. Это были стихи. Вернее, их обрывки. Горькие, пронзительные, полные тоски и саморазрушения. «…и в золотой клетке, подвешенной к небу, я бьюсь головой о прозрачные стены, а снаружи смеются, не зная, что я уже давно съел свои перья и вены…» Или: «…научи меня чувствовать что-то, кроме скуки, кроме этой проклятой, грызущей тоски. Дай мне яду, чтоб выжечь душу до хруста, или бога, чтоб было во что цепляться с руки…» Женя читал, и его пальцы непроизвольно сжали край листа. Он посмотрел на Макса. Тот, уткнувшись в телефон, что-то искал, его лицо было отстраненным и мрачным. В нем не было и следа того язвительного клоуна, что только что размахивал руками и орал про «офисный планктон». Это был другой человек. Тот, кто жил внутри. Тот, кто писал эти строки. Женя не сказал ни слова. Он просто аккуратно положил конспект на место и продолжил работу. Но что-то внутри него сдвинулось. Трещина в его восприятии Макса как пустого, испорченного мажора стала шириной с пропасть. Работа шла несколько часов. Солнечный луч давно уполз, за окном стемнело, зажигая вечерние огни города. Аудиторию освещала только одна лампа над их столом, создавая интимный, почти домашний круг света. Роман, окончательно вымотанный, дремал, положив голову на стол. — Ладно, на сегодня хватит, — неожиданно сказал Женя, закрывая папку. — Мы неплохо продвинулись. Макс поднял на него удивленный взгляд. — Ого. А я уж думал, ты сейчас предложишь переночевать тут, чтобы утром с новыми силами продолжить. — У меня запланирована тренировка в семь утра, — невозмутимо ответил Женя. — Фехтование. Оно требует свежей головы. Макс фыркнул, но беззлобно. — Ну конечно. Фехтование. А ты не из тех, случайно, кто дома на лошади рассекает? — У нас нет конюшни в квартире, — парировал Женя, и в уголке его рта дрогнул почти незаметный мускул. Это была не улыбка. Но и не обычная холодная маска. Макс увидел это. И почувствовал странный, теплый толчок где-то под сердцем. Маленькая победа. Они стали собирать вещи. Роман проснулся, помятый и счастливый, что все закончилось. — Ребята, вы просто молодцы! — бормотал он, запихивая в рюкзак свои аккуратные стопки. — Я даже представить не мог, что вы сможете… э-э-э… найти общий язык. — Мы его не нашли, Смирнов, — поправил его Макс, натягивая на голову капюшон толстовки. — Мы просто заключили временное перемирие. Пока. Женя уже был готов к выходу, стоя у двери в своем безупречном пальто, с папкой под мышкой. — До завтра, — кивнул он и вышел. Макс смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась. — Ну и чудило, — пробормотал он, но в его голосе не было прежней злобы. Была усталость и то самое любопытство, которое грозило перерасти во что-то более опасное. — Пойдем, Рома, купим тебе кофе. А то ты сейчас по дороге уснешь. Женя шел по вечерним улицам, застегнув пальто на все пуговицы. Прохладный воздух был благодатью после спертой атмосферы аудитории. В голове у него стучало. Не только от усталости, а от информационной перегрузки. Макс Орлов был ураганом. Хаотичным, разрушительным, но несущим в себе какую-то странную, животворную энергию. Он вспомнил стихи. Эти обрывки чужой боли, так контрастирующие с наглым и циничным фасадом. «…съел свои перья и вены…» Женя сжал пальцы. Он понимал это чувство. Чувство заточения. Пусть его собственная клетка была сделана не из золота, а из ледяных правил и титанических ожиданий, но суть была та же. Он тоже бился о стены. Только изнутри. Его телефон завибрировал. Отец. «Где ты? Ужин в 20:30. Не опаздывай». Женя вздохнул. Он посмотрел на время. 20:15. Он почти бежал. «Уже близко. Задерживаюсь на 10 минут. Учебный проект». Ответа не последовало. Отец не любил оправданий. Женя ускорил шаг, но в голове у него все еще стоял образ Макса. Его яростные глаза, когда он спорил. Его насмешливый оскал. И его стихи, кричащие о боли, которую Женя узнавал, как свою собственную. «Он ненавидит свою клетку, — подумал Женя. — А я… я просто научился в ней жить, не подавая вида». И в этом осознании была какая-то горькая, извращенная близость. Макс приехал домой поздно. В пентхаусе пахло свежей выпечкой и дорогими духами Геннадия. Его отец, Борис, сидел в кресле с планшетом, просматривая новости. Геннадий что-то живо обсуждал по телефону, расхаживая по гостиной. — Сынок! — Гена первым заметил его. — Как твой знаменитый проект? Не поубивали друг друга с этим Волконским? Марк, читавший на диване, отложил книгу и устремил на брата внимательный взгляд. — Пока нет, — буркнул Макс, снимая кроссовки и бросая их посреди зала. — Но все впереди. — А он какой? — поднял глаза от планшета Борис. Его взгляд был тяжелым и оценивающим. — Говорят, семья у них… странная. Старые аристократические замашки, а денег, поговаривают, кот наплакал. Держат марку. — Ну, замашки еще те, — усмехнулся Макс, плюхаясь на диван рядом с Марком. — Ходит, блять, в костюме, как на свадьбу. Говорит, как робот. И смотрит на всех, будто мы тут мухи назойливые. — Будь осторожен, Макс, — тихо сказал Марк. Его спокойный, аналитический ум уже работал, просчитывая риски. — Такие люди часто бывают непредсказуемы. У них свои комплексы, свои тараканы. Не провоцируй его лишний раз. — А что мне его провоцировать? Он и так ведет себя, как палка в жопе. Сегодня чуть не подрались из-за какого-то ебаного архитектурного стиля. Геннадий рассмеялся. — О, боже мой! Романтика! Два юных гения, спорящие до хрипоты об искусстве! Это же прекрасно! — Ничего прекрасного, — строго сказал Борис. — Учеба — это работа. А не дискуссионный клуб. Делай, что положено, и не связывайся с сомнительными личностями. «Сомнительными». Слово отца повисло в воздухе. Макс почувствовал знакомый привкус горечи. Для Бориса Орлова весь мир делился на полезных и бесполезных, на надежных и сомнительных. Женя Волконский, со своими аристократическими замашками и отсутствием реального веса в бизнесе, явно попадал во вторую категорию. — Да не связываюсь я с ним, — раздраженно буркнул Макс. — Просто вынуждены работать в одной группе. Он встал и потянулся. — Пойду в душ. От вас всех и от него сегодня устал, как собака. Он ушел в свою часть пентхауса, но образ Жени не отпускал. Он вспомнил, как тот снял очки и потер переносицу. Этот жест уязвимости. Он вспомнил, как Женя молча смотрел на его стихи. Он не сказал ни слова. Не сделал едкого замечания. Просто… принял к сведению. «Что у тебя там, князь? — думал Макс, стоя под горячими струями душа. — Что скрывается за этим ледяным фасадом? И почему меня это, блять, так ебет?» Он понимал, что это опасно. Эта одержимость. Но опасность была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. А Женя Волконский был самой большой опасностью из всех, что он встречал. Потому что он был не просто развлечением. Он был загадкой. И Макс ненавидел загадки, которые не мог разгадать. В квартире Волконских царила тишина. Не уютная, домашняя тишина, а гнетущая, напряженная. Как перед грозой. Ужин проходил в столовой, за длинным полированным столом, который был слишком велик для их семьи. Во главе стола сидел Марк Волконский-старший. Он не спешил ел свой суп, его взгляд из-под очков скользил по лицам домочадцев, выискивая малейшую провинность. Регина, жена его, сидела с опущенными глазами, ее изящные пальцы теребили салфетку. Она казалась призраком в собственном доме. Мария, их старшая дочь, ела с безупречным, холодным видом, изредка бросая короткие, оценивающие взгляды на братьев. Артем, сидевший напротив Жени, старался выглядеть уверенным и раскованным, но нервное подергивание его виска выдавало его. Младшая, Лиза, сидела, вжавшись в стул, стараясь казаться как можно меньше. Ей шестнадцать, но выглядела она на тринадцать. — Итак, Евгений, — начал отец, отложив ложку. — Этот «учебный проект». Он действительно требует такого количества твоего времени? Или ты находишь ему иное применение? Женя почувствовал, как у него застывает кровь. Он не поднимал глаз от тарелки. — Проект сложный, отец. И мой… напарник… не отличается дисциплиной. Приходится компенсировать. — Напарник? — брови Марка Волконского поползли вверх. — Кто это? — Максим Орлов, — тихо сказал Женя. За столом повисла короткая пауза. Даже Мария перестала есть. — Орлов? — переспросил отец. Его голос приобрел опасную, заинтересованную нотку. — Сын Бориса Орлова? Того самого, что построил пол-города? — Да. — Хм, — отец откинулся на спинку стула. — Интересно. Очень интересно. Это… неожиданная удача. Женя почувствовал тошноту. Он ненавидел этот тон. Тон, которым его отец говорил о людях, как о пешках в своей игре. — Удача? — вступила Мария, ее голос был острым, как лезвие. — Имеешь в виду его скандальную репутацию? Пьянство, дебоши? Он же полный мусор, папа. — Мария, — отец остановил ее легким движением руки. — Не будь столь категорична. «Мусор» с миллиардным состоянием — это уже не мусор. Это ресурс. Евгений, — он снова перевел взгляд на сына, — ты должен использовать эту ситуацию. Сблизиться с ним. Втереться в доверие. Орловы — мощная бизнес-династия. Такой контакт может быть… полезен для нашей семьи в будущем. Женя сжал вилку так, что костяшки пальцев побелели. Его тошнило. Его использовали. Всегда использовали. Но слышать это в такой откровенной, циничной форме было особенно больно. — Я не собираюсь «втираться» кому-то в доверие, отец, — произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это учебный проект. Не более. — Для тебя — не более, — холодно парировал отец. — Для семьи — это возможность. Не забывай, Евгений, что твое образование, твое положение — все это оплачено кровью и потом этой семьи. Ты обязан ей. Мы все обязаны. Не позволь своим… сантиментам… помешать долгу. Артем фыркнул. — Думаешь, Женя сможет? — сказал он с усмешкой. — Он же с людьми-то нормально общаться не умеет. Только команды отдавать и умеет. — Заткнись, Артем, — тихо, но четко сказала Лиза. Все обернулись на нее. Она редко говорила за столом. Ее щеки покрылись красными пятнами, но она не опустила глаз. Артем опешил, но тут же нашелся. — Что, Лизаушка, защищаешь братца? А он тебя, по-моему, в гостиной на прошлой неделе за двойку по химии отчитывал, как какую-то… — Хватит! — резко сказал отец, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — За столом не ссорятся. Евгений, ты понял мою позицию. Используй эту связь. Для блага семьи. Это не обсуждается. Он вернулся к еде, словно закрыв тему. Женя сидел, словно парализованный. Он смотрел на свою тарелку, но не видел еды. Он видел насмешливое лицо Макса. Слышал его хриплый голос: «…подлиза ебаная». Ирония судьбы была горькой, как полынь. Его отец приказывал ему сделать именно то, в чем Макс его уже обвинил. Он чувствовал себя грязным. Продажным. И самым ужасным было то, что часть его, та самая, что жаждала одобрения отца, уже начинала просчитывать, как это сделать. Как «использовать» Макса Орлова. Но другая часть, та, что писала стихи и снимала очки от усталости, кричала внутри от протеста. После ужина он закрылся в своей комнате. Она была такой же стерильной и безупречной, как и он сам: ничего лишнего, все по полочкам, все на своих местах. Тюрьма с видом на город. Он подошел к окну. Там, вдалеке, среди огней, был пентхаус Орловых. Он не знал, какой именно, но представлял его себе: шумный, полный жизни, может быть, даже хаоса. Не похожий на этот морг. Он вспомнил стихи Макса. «…бьюсь головой о прозрачные стены…» — Я тоже, — прошептал Женя в стекло. — Я тоже бьюсь, Орлов. Просто ты кричишь об этом на весь мир. А я… я молчу. И в этот момент он почувствовал не просто любопытство к Максу. Он почувствовал странную, запретную связь. Связь двух заключенных в разных, но одинаково прочных клетках. На следующий день они снова встретились в аудитории. Макс пришел позже, с двумя стаканами кофе. Он молча поставил один перед Женей. Тот посмотрел на стакан, потом на Макса. — Я не пью кофе после полудня. Он мешает сну. — Выпей, — угрюмо сказал Макс. — Ты выглядишь, как дерьмо. Не выспался, наверное, после вчерашнего подвига с фехтованием. Женя хотел возразить, но вместо этого взял стакан. Кофе был крепкий, без сахара, именно таким, каким он его пил. Случайность? Вряд ли. — Спасибо, — сказал он, и это прозвучало почти искренне. — Не за что, — Макс развалился на своем стуле. — Ну что, князь, продолжаем в том же духе? Или ты уже придумал, как использовать меня «на благо семьи»? Женя вздрогнул, и кофе едва не пролился. Он уставился на Макса, в его глазах мелькнул настоящий, животный страх. Как он мог знать? Макс увидел этот страх и злорадно усмехнулся. — Расслабься, я телепатией не владею. Просто по тебе все видно. У тебя на лбу написано: «Мне поручили подружиться с мажором, а я не знаю, как». Угадал? Женя опустил взгляд, чувствуя, как горит от стыда. Он был разоблачен. Причем с такой легкостью. — Мой отец… — начал он и замолчал. — Понятно все с твоим отцом, — Макс махнул рукой. — Не переживай. Мой тоже не подарок. Вечно смотрит, как бы из человека выгоду поиметь. Так что давай договоримся. Ты не используешь меня, а я не использую тебя. Мы просто сделаем этот ебучий проект и разбежимся в разные стороны. Договорились? Женя смотрел на него. На этого грубого, циничного парня, который видел его насквозь и который, вопреки всему, протянул ему кофе. И который сейчас предлагал ему что-то вроде честного перемирия. Он медленно кивнул. — Договорились. — Отлично, — Макс хлопнул в ладоши. — Тогда слушай мую гениальную идею насчет визуализации. Забей на твои скучные слайды. Мы сделаем интерактивную карту. На нее мы наложим… И он снова понес свою чушь. Яркую, хаотичную, бредовую. Но на этот раз Женя не перебивал. Он слушал. И впервые за долгое время ему не хотелось быть где-то в другом месте. Ему было… интересно. Они были врагами. Они были из разных миров. Но в этой пустой аудитории, заваленной бумагами и чертежами, они стали вынужденными союзниками. И оба чувствовали, что эта вынужденность таит в себе что-то такое, что может навсегда изменить их жизни. И оба боялись этого больше, чем провала на проекте. Но и ждали этого со странным, тревожным нетерпением.