Ты принадлежишь мне!

Семёрка почувствовала это ещё в коридоре. Не увидела — почувствовала. Как чувствуют изменение давления перед грозой — что-то в воздухе стало другим, плотнее, тяжелее. А-Трейн, который шёл первым, замедлил шаг у двери переговорной и почему-то не вошёл сразу. Остановился. Прислушался. Из-за двери не доносилось ничего. Это само по себе было плохим знаком. Она уже сидела во главе стола. Не просто сидела — была там. Присутствовала в комнате так как присутствует что-то что нельзя игнорировать — всем весом, всей плотностью, с тем выражением лица которое Семёрка в какой-то момент начала называть между собой рабочим. Костюм идеален. Макияж идеален. Руки сложены на столе — ровно, спокойно, как у человека которому совершенно незачем нервничать. Гроза вошла первой после А-Трейна. Посмотрела на Патриотку. Посмотрела на Звёздочку — коротко, сбоку, тем взглядом который означал что-то не так. Звёздочка уже смотрела на Патриотку. Лицо у неё было внимательным. Глубина вошёл с кофе и улыбкой — и улыбка сошла примерно на третьей секунде. Он сел тихо. Поставил кофе аккуратно, без звука. Мэв вошла последней. Окинула стол взглядом — задержалась на Патриотке на секунду дольше чем на остальных. Ничего не сказала. Села. Совещание началось штатно. Доклад по текущим операциям — кто где, что когда, какие приоритеты на неделю. Патриотка слушала. Не перебивала — просто слушала, с тем выражением которое сложно читать, потому что в нём нет ничего тёплого от которого можно было бы оттолкнуться. А-Трейн докладывал про скоростной патруль на восточном побережье. — Я думал сдвинуть на четверг, — сказал он, — там по логистике удобнее— — Среда, — сказала Патриотка. — Ну я имею в виду если— — Среда, — повторила она. Ровно. Без интонации. — Или ты хочешь объяснить мне почему твоё удобство важнее графика? А-Трейн открыл рот. Закрыл. — Среда, — сказал он. — Хорошо. Гроза что-то черкнула в блокноте — Звёздочка скосила глаза и увидела что это просто линия. Просто линия, снова и снова. Глубина не утерпел. Это случилось в середине — он вообще никогда не умел читать комнату, это было что-то врождённое и неизлечимое, что-то на уровне базовой прошивки которую невозможно обновить. — Слушай, — сказал он с видом человека который только что придумал отличную вещь, — а может насчёт Атлантического патруля мы могли бы — я тут подумал, у меня есть идея, можно было бы оптимизировать маршрут и— Патриотка посмотрела на него. Просто посмотрела. Глубина остановился на полуслове. — Ты, — сказала она тихо, — думал. — Ну я просто— — Ты. Думал. — Она произнесла это с такой интонацией с которой констатируют нечто невероятное — примерно как если бы рыба вдруг заявила что разработала теорию относительности. — Замечательно. Что именно ты думал? — Я просто хотел предложить— — Глубина. — Она сложила руки. — Когда последний раз твоя идея привела к чему-то кроме проблем которые пришлось решать мне? Тишина. — Я просто— — Когда. Пауза. — Я не могу вспомнить конкретного случая, — сказал он тихо. — Я тоже, — сказала она. — Поэтому — молчи. Сиди. Делай что тебе говорят. Это единственное в чём ты действительно полезен. Глубина кивнул. Смотрел в стол. Звёздочка смотрела на Патриотку — прямо, с тем выражением которое она ещё не научилась прятать достаточно хорошо. Это случилось ближе к концу. Звёздочка — она всегда говорила что думает, это было её особенностью, иногда достоинством, сейчас не вовремя — подняла голову и спросила: — Всё в порядке? Тишина стала другой. Патриотка медленно повернула голову. — Что. — Я просто спрашиваю, — сказала Звёздочка. Ровно. Без вызова — просто спрашивала. — Вчера был выходной, сегодня ты— — Я что, — произнесла Патриотка, — выгляжу так как будто со мной что-то не в порядке? — Нет. Просто— — Тогда зачем вопрос. — Мне показалось— — Тебе показалось. — Патриотка чуть подалась вперёд. — Послушай внимательно, Звёздочка. Я понимаю что ты новенькая. Я понимаю что у тебя есть эта твоя — искренность. — Слово прозвучало как диагноз. — Но есть вещи которые тебя не касаются. Моё состояние — одна из них. То что происходит за пределами этого стола — не твоё дело. Твоё дело — делать что тебе говорят и не задавать вопросов которые никто не просил задавать. Звёздочка смотрела на неё. — Понятно, — сказала она ровно. — Хорошо. Гроза не поднимала глаз от блокнота. Линия, снова линия, снова. После совещания Мэв нашла Грозу в коридоре. Они шли рядом — молча, несколько секунд. — Видела? — сказала Гроза тихо. — Видела, — сказала Мэв. — Что произошло? Мэв помолчала. — Не знаю, — сказала она. — Но что-то произошло. Гроза посмотрела назад — на закрытую дверь переговорной. — Она вчера была с ним. А сегодня— — Я знаю. — Думаешь он в порядке? Мэв не ответила сразу. — Не знаю, — сказала она снова. И это прозвучало не как всё хорошо и не как не волнуйся. Это прозвучало как человек который действительно не знает и которого это беспокоит. Они разошлись в разные стороны. Эдгар принял её в своём кабинете в три часа дня. Сидел за столом — спокойный, как всегда, с той невозмутимостью которая была не природной а выработанной, отточенной за десятилетия работы с людьми которые могли испепелить его взглядом и которые, тем не менее, нуждались в нём. Она вошла. Встала у окна. За стеклом был город — серый, октябрьский, далёкий. — Слышал что совещание прошло продуктивно, — сказал Эдгар. — Прошло как надо. — Именно. — Он сделал паузу. — Рад видеть тебя в форме. Она не ответила. — Выходной пошёл на пользу, — сказал он. Не спрашивал — констатировал. — Ты выглядишь— — Эдгар, — сказала она. — Зачем ты меня позвал. — Гала-ужин в следующем месяце. Детали согласовать. — Он открыл папку. — И новый контракт с медиапартнёрами — там нужна твоя подпись на трёх позициях. — Хорошо. — Хорошо. Она подошла к столу. Взяла ручку. Он двинул папку в её сторону. — Страница семь, двенадцать и восемнадцать, — сказал он. Она листала. Подписывала. Он смотрел — не на бумаги, на неё. Профессионально и без эмоций, как смотрят на актив который нужно периодически проверять. Что-то изменилось. Он видел это — не знал что именно, не интересовался знать что именно. Его интересовало одно: работает ли. Функционирует ли. Приносит ли то что должна приносить. Судя по сегодняшнему совещанию — да. Судя по тому как она стояла у окна — возможно даже лучше чем обычно. Что бы там ни произошло на личном фронте — и он догадывался что там что-то произошло, он всегда догадывался — это вернуло её в нужное состояние. Собранную. Острую. Опасную. Это было хорошо. — Страница восемнадцать, — напомнил он. Она перелистнула. Подписала. — Гала-ужин, — сказала она не поднимая головы. — Сколько времени. — Три часа. Возможно три с половиной. — Три. — Договорились. Она закрыла папку. Положила ручку. Встала. — Ещё что-то? — Нет, — сказал Эдгар. — Это всё. Она пошла к двери. — Патриотка. Она остановилась. Не обернулась. — Рад что ты в форме, — сказал он. Ровно. Без интонации. — Это важно. Не теряй. Пауза. — Не потеряю, — сказала она. Вышла. Эдгар смотрел на закрытую дверь несколько секунд. Потом открыл другую папку — рабочую, текущую — и продолжил день. Что бы там ни случилось с мальчиком — слепым переводчиком с тростью и булочками с кардамоном — это в конечном счёте не имело значения. Имело значение то что она вернулась в норму. Резкая, холодная, управляемая через правильные рычаги. Норма — это хорошо. Норма — это предсказуемо. Предсказуемо — это удобно. Он перевернул страницу. Она шла по коридору Vought одна. Каблуки — ровный звук, чёткий, на весь коридор. Люди расступались. Смотрели в сторону. Кто-то кивал — она не отвечала. Внутри было правильно. Привычно. Знакомо до последней текстуры — этот холод, эта дистанция, это ощущение что все вокруг немного ниже и немного дальше и так оно и должно быть. Она лучше. Она сильнее. Она здесь главная — была, есть, будет. Это правда. Это всегда было правдой. Она почти верила в это. Почти — потому что где-то очень далеко, в том месте которое она закрыла плотно и без ярлыков, было что-то тёплое. Тихое. Упрямое. Золотой свет в окнах. Кофе с корицей. Джоанна. Она прошла мимо окна — серый октябрь снаружи, город, крыши — и не остановилась. Каблуки. Ровный звук. Чёткий. На весь коридор. Стук был вежливым. Один раз. Тишина. Второй раз — чуть тверже. Она стояла у двери и слушала. Внутри что-то было — голубоватый свет под дверью, едва слышное движение вентилятора от компьютера. Он дома. Просто не открывает. Она подождала ещё десять секунд. Потом надавила. Дверь вылетела тихо — петли вырвало чисто, косяк треснул аккуратно, она придержала полотно чтобы не грохнуло об стену. Переступила порог. Огляделась. Тёмный коридор. Свет из комнаты — голубоватый, мониторный. Его куртка на крючке. Трость у стены — значит никуда не собирался. Никуда и не денется. Она улыбнулась. — О-о-о, — пропела она тихо, в темноту коридора, голосом которым не разговаривала ни с кем и никогда. — На-а-айти. Ты где-е? Пошла на свет. Он сидел за столом спиной к двери. Наушники — оба, полное погружение, пальцы на клавиатуре. Работал. Не слышал ни двери, ни её шагов. Плечи расслаблены, голова чуть наклонена — совершенно спокойный, совершенно не подозревающий. Она остановилась у него за спиной. Смотрела. Потом её рука нашла его шею — медленно, обвилась, пальцы легли на горло — не сжимая, просто лежали. Почувствовала пульс под подушечками. Он дёрнулся — резко, всем телом, наушник слетел, рука метнулась перехватить её запястье. — Вот ты где, — сказала она ему в затылок. Довольно. — А что дверь не открыл? Это неприятно, Найт. Я не люблю ждать. Он убрал её руку. Двумя руками — аккуратно, как убирают чужое. — Патриотка, — сказал он. — Эй. — Она обошла кресло. Встала перед ним. — Зачем так сухо. Джо-ан-на. Я же говорила. Он развернул кресло к ней — медленно, намеренно. Белёсые глаза. Прямая спина. Лицо закрытое, без страха, без тепла. Без тепла — это было новым. — Зачем ты пришла, — сказал он. — Я тебя не звал. Она засмеялась. Коротко. Странно. Как смеются над чем-то что не смешно но настолько нелепо что другой реакции нет. — С чего я должна спрашивать разрешения, — сказала она тихо, — у своей собственности. Он не ответил. Она наклонилась — руки на подлокотниках его кресла, лицо близко, он не отстранился — и смотрела на него несколько секунд молча. Изучала. Он смотрел чуть мимо — как всегда, это его способ, она это знала — но что-то в посадке головы было другим. Закрытым. Чужим. Это её злило больше всего. — Ты дуешься, — сказала она. — Нет. — Дуешься. Как ребёнок. — Я прошу тебя уйти, — сказал он ровно. — Знаю. — Джоанна— — Знаю, — повторила она — и что-то в голосе стало холоднее. — Ты просишь. Ты уже просил. Помню. И ты помнишь что было потом — я ушла. Потому что ты попросил. — Она выпрямилась. — Больше не уйду. Он молчал. Она прошлась по комнате — медленно, вдоль его полок. Пальцы скользили по корешкам — он никогда их не видел, знал наощупь, по Брайлю на корешках. Она трогала его вещи и смотрела на него и ждала реакции. Он сидел прямо. Ждал. — Ты сказал что жалеешь меня, — произнесла она наконец в сторону полок. — Да. — Думал что это поможет. — Я говорил правду. — Знаю. — Она остановилась. Обернулась. — В этом и проблема, Найт. Ты говоришь правду. Ты всегда говоришь правду — спокойно, тихо, как будто это просто слова. Как будто правда ничего не весит. — Пауза. — Она весит. — Джоанна— — Замолчи. Он замолчал. Она подошла. Встала перед ним — вплотную, взяла его лицо в ладони, запрокинула голову. Он не убрал её рук — просто сидел, прямой, с закрытым лицом. — Смотри на меня, — сказала она тихо. — Ты знаешь что я— — Слушай тогда. — Её большой палец нашёл скулу — надавил, несильно, но отчётливо. — Ты думаешь что понял меня. Что разобрался. Что знаешь что там внутри и теперь можешь — вот так — сидеть и смотреть на меня вот этим взглядом и говорить уйди. — Голос стал совсем тихим. — Ты не понял ничего. — Я понял достаточно, — сказал он. — Да? — Достаточно чтобы знать — то что ты делаешь — это не— — Не договаривай, — перебила она. — Это не любовь, Джоанна. Тишина. Долгая. Плотная. Она смотрела на него и что-то внутри — что держалось весь день, весь этот длинный холодный день с совещанием и Эдгаром и коридорами Vought — начало медленно, методично ломаться. — Ты мой, — сказала она. Тихо. Без крика. Это было хуже крика. — Джоанна— — Ты мой. — Пальцы чуть сильнее на его скулах. — Я не спрашиваю. Я не прошу. Это просто факт — как то что я сильнее тебя, как то что ты не видишь, как то что я прилетела и войду в любую дверь которую ты закроешь передо мной. Факт. — Она наклонилась ближе. — Ты принадлежишь мне. С того момента как накормил меня в первый раз и не испугался. С того самого момента ты мой и ты будешь делать что я хочу и как я хочу — слышишь меня? Он молчал. — Слышишь? — Слышу, — сказал он тихо. — И умрёшь, — продолжила она — ровно, спокойно, как говорят о чём-то давно решённом, — когда я захочу. Не раньше. Ты не уйдёшь сам. Ты не исчезнешь. Ты не выберешь когда и как. Это моё решение — всегда было моим и будет моим. Ты понял? Пауза. — Понял, — сказал он. Она смотрела на него. В его лице не было страха. Не было злости. Было что-то другое — усталое, тихое, очень трезвое. Человек который слышит и понимает что происходит и не притворяется что не понимает. Это было невыносимо. Она отпустила его лицо. Отступила на шаг. Стояла посреди его комнаты — в темноте, в голубоватом мониторном свете — и смотрела на него и внутри было то самое. То от чего она бежала весь день через совещания и подписи и каблуки по коридору. — Пошли в спальню, — сказала она. Не требование. Не просьба. Просто — единственное что она умела сказать сейчас. Единственный язык который у неё был для этого. Он сидел тихо секунду. Потом встал. Она лежала на его кровати. Довольная. Расслабленная — так как бывает расслаблена только она, редко, когда всё внутри наконец останавливается. Смотрела в потолок. Потом повернула голову. Его спина. Он лежал к ней спиной — намеренно, она это видела по каждой линии его тела. Напряжённый. Закрытый. Молчал. Она протянула руку — нежно, пальцами по его лопатке, вдоль позвоночника. Он дёрнулся. Резко. Как от ожога. — Чего же ты такой недотрога, — сказала она. — Мы и похлеще вещи делали. — Отстань. — Не отстану. — Она приподнялась на локте. Смотрела на его спину. — Ну же, Найти. Ничего не поменялось. Ты знаешь что я от тебя не отстану. — Пауза. Голос стал тише и холоднее одновременно. — Просто знай — в следующий раз я буду делать тебе больно. Если не будет согласия. Он повернулся. Медленно — лёг на спину, потом повернул голову в её сторону. Белёсые глаза нашли её лицо — чуть правее, как всегда, но в этот раз что-то в его взгляде было другим. Прямым. Без обычной невозмутимости. Отвращение. Первый раз за всё их время — настоящее, неприкрытое. — Ты омерзительна, Джоанна, — сказал он тихо. Тишина. Она смотрела на него секунду. Потом усмехнулась — медленно, без веселья. — И что? — сказала она. — Меня должно это расстроить? Пустить на праведный путь? — Она откинулась на подушку. — Не будь дураком. Я сильнее тебя. Умнее. Лучше любого супера на этой планете. — Голос был ровным, почти скучным. — Так что будь благодарен что ты моя собственность, а не просто случайный человек которого я встретила в переулке. Что-то в нём сломалось. Не громко. Тихо — как ломается что-то внутри когда терпение кончается по-настоящему. — Вот значит кто я для тебя, — сказал он. Голос изменился — не крик, хуже. Тихий и острый. — Просто собственность. Без воли. Без желания. Просто — игрушка. — Ну почему же, — сказала она. — Довольно интересная игрушка. Он тяжело выдохнул. Сел. Спустил ноги с кровати — начал одеваться молча, быстро, движения резкие. — Уходи из моего дома. — Нет. Не хочу. — Я в полицию позвоню. Она засмеялась — по-настоящему, коротко. — И что они сделают? — сказала она. — Я просто тусуюсь у парня. Уверена наших шипперов там достаточно — они скорее автограф попросят чем протокол составят. Он натянул свитер. Встал. Пошёл к двери. — Лучше бы в том переулке, — сказал он не оборачиваясь, — я просто молча искал свою трость. А не просил помощи. Она среагировала мгновенно — прыжок с кровати, три шага, её рука поймала его запястье раньше чем он дошёл до двери. Потянула к себе — он развернулся на рефлексе — она поцеловала его. Быстро. Требовательно. Он вырвал руку. — Ой да ладно тебе, — сказала она. Голос лёгкий, почти игривый. — Не злись, малыш. Я же тебя не держу в цепях. Не душу как хомяка. Живёшь себе, работаешь, готовишь— — Не называй меня так. — Как — малыш? — Она чуть наклонила голову. — Да. — Он снова повернулся к двери. — Найти, — сказала она. Он остановился. Медленно — очень медленно — обернулся. И она увидела. Впервые за всё их время — он смотрел прямо на неё. Не правее. Не левее. Прямо — как будто что-то внутри него нашло её точно, без промаха, без обычной поправки на слепоту. Белёсые глаза. Прямо на неё. — Я люблю тебя, — сказала она. — Хорошо? Слова вышли сами — она не планировала, они просто вышли, тихо и без подготовки, как выходит то что слишком долго держали внутри. Тишина была оглушительной. Он стоял и смотрел на неё — прямо, впервые прямо — и в его лице не было ни тепла ни злости. Только что-то тяжёлое. Усталое. — Не называй меня так, — сказал он наконец. — Что? — Найти. — Голос тихий. Окончательный. — Никогда больше не называй меня так. Он повернулся и вышел из спальни. Она стояла посреди его комнаты. Одна. Слова всё ещё висели в воздухе — я люблю тебя — она первый раз сказала это вслух кому-либо за всю свою жизнь, и он ушёл в другую комнату и попросил не называть его уменьшительным именем которое она никогда не говорила вслух. Которое он не должен был знать. Она медленно опустилась на край кровати. Смотрела в пустую дверь. За окном был октябрь. Холодный и равнодушный.