Ты принадлежишь мне!

Завтрак получился основательным. Найт готовил молча — он всегда готовил молча, это было что-то вроде медитации, все движения выверенные, без лишних жестов. Сковородка, масло, яйца — он находил всё без трости, без пауз, просто знал где что стоит. Патриотка сидела за его кухонным столом в его рубашке, которую так и не вернула, и наблюдала. Кофе она сделала сама. Это само по себе было событием — она почти никогда ничего не делала на чужой кухне. Но кофемашину она изучила ещё в третий свой визит сюда, просто на всякий случай, просто потому что это была информация и информацию она собирала автоматически про всё что касалось его пространства. Он поставил перед ней тарелку. Омлет с зеленью, тост, тонко нарезанный сыр. — Спасибо, — сказала она. Он кивнул. Сел напротив со своей тарелкой. Они ели в тишине — не неловкой, просто тишине. За окном было утро, серое и мягкое, с лёгким туманом который она видела сквозь стекло. Октябрь уже не притворялся тёплым. Патриотка доела. Поставила вилку. Посмотрела на него. Он чувствовал взгляд — она знала что чувствует, всегда чувствует — но продолжал есть спокойно, не торопясь. — Так, — сказала она. — Мм. — У меня выходной. — Я помню, ты упоминала, — сказал он. — Дважды. Вчера вечером и сегодня ночью. — И я намерена его провести продуктивно. Найт поднял голову. Не посмотрел — повернул лицо в её сторону, что у него означало примерно то же самое. — Продуктивно, — повторил он. — Мы идём гулять. Пауза. — Я сегодня работаю, — сказал он. Она смотрела на него секунду. Потом решила что не расслышала. — Мы. Идём. Гулять, — повторила она раздельно. — Слышу, — сказал он спокойно. — У меня перевод. Срок сегодня до шести вечера. Я обещал клиенту. Патриотка открыла рот. Закрыла. Это было настолько неожиданно что она несколько секунд просто смотрела на него — на то как он сидит напротив неё совершенно невозмутимо, как будто только что не сказал ей нет в её собственный выходной — и не знала с какой стороны к этому подойти. — Найт. — Да. — У меня выходной. — Я рад за тебя, — сказал он. Без иронии. Просто констатация. — Честно. Тебе нужен отдых. — Нам нужен отдых. Вместе. Сегодня. — После шести — пожалуйста. Куда хочешь. Она встала из-за стола. Найт убрал тарелки — методично, каждая на своё место — и прошёл в комнату. Она слышала как он устраивается за столом, как щёлкает какое-то устройство, как начинает что-то — тихое, ритмичное, она заглянула и увидела что он работает с наушником в одном ухе, пальцы на чём-то брайлевском, рядом открытый ноутбук с программой распознавания речи. Работает. По-настоящему работает. В её выходной. Патриотка постояла в дверях его комнаты. Смотрела на его спину — прямую, сосредоточенную, совершенно не обращающую на неё внимания — и почувствовала как внутри начинает закипать что-то тихое и упрямое. Она вошла. Села на край его кровати — прямо за его спиной, близко. Он не обернулся, но она видела как чуть изменилась линия плеч. Почувствовал. — Найт. — Мм, — не отрываясь от работы. — Посмотри на меня. — Я не могу смотреть, ты знаешь, — сказал он ровно. — Но я слушаю. — Ты слышал что у меня выходной? — Слышал. — Пальцы не остановились. — Я рад. — Перестань работать. — После шести. — Найт. — После шести, — повторил он. Мягко, но без малейшего колебания. Она некоторое время смотрела на его затылок. Потом встала. Прошлась по комнате. Остановилась у окна, посмотрела на улицу. Туман немного рассеялся — серое небо, мокрые крыши, внизу кто-то выгуливал собаку. Обернулась. Он работал. Подход второй она выстраивала методично. Зашла на кухню. Нашла в его холодильнике то что искала — налила себе воды, вернулась, снова села на кровать. На этот раз ближе. Совсем близко. — Слушай, — сказала она другим голосом. Тише. Чуть более человеческим. — Я тут подумала. — Мм. — Парк тут рядом. Помнишь, ты говорил про тот парк с каштанами. — Говорил, — согласился он. — Октябрь. Там сейчас каштаны, листья, запах. — Она сделала паузу. — Ты же говорил что осень через запах лучше чем через глаза. Ты сам говорил. Он остановил пальцы на секунду. Она почувствовала что попала куда надо. — Говорил, — сказал он. — После шести там ещё будут и запах и листья. Пальцы возобновили движение. Она выдохнула сквозь нос. — Найт. — Да. — Ты невыносим. — Я работаю, — сказал он. — Это не невыносимость, это обязательства. — Передвинь срок. — Нельзя. Клиент ждёт. — Какой клиент, — сказала она, — может быть важнее— Она остановилась. Он обернулся. Медленно — повернул лицо в её сторону, белёсые глаза где-то рядом с её лицом, чуть левее. — Важнее кого? — спросил он тихо. Без подковырки. Просто спрашивал. Долгая пауза. — Неважно, — сказала она. Он кивнул. Повернулся обратно к столу. Третий подход она выбрала без слов. Встала с кровати. Подошла к нему сзади — бесшумно, хотя бесшумность при нём была условной, он всё равно чувствовал. Положила руки ему на плечи. Просто положила — тяжело, тепло, никуда не торопясь. Он не остановился. Но дыхание чуть изменилось. Она наклонилась. Волосы упали вперёд — она убрала их рукой, медленно — и прижалась губами к его шее. Тихо. Без спешки. Там где пульс. Пальцы на брайлевском устройстве замедлились. Она улыбнулась в его кожу. Поцеловала ещё раз — чуть выше, за ухом, там где он особенно чувствовал, она это знала уже наизусть. Провела ладонями по его плечам — вперёд, медленно, вдоль ключиц. Пальцы остановились. — Джоанна, — сказал он. — Мм, — сказала она в его шею. — Я работаю. — Я вижу. — Ты мешаешь. — Тоже вижу. Она обошла стул — медленно, не отрывая руки от его плеча — и оказалась перед ним. Присела на корточки так чтобы быть на уровне его лица. Взяла его руки в свои — вытащила из-под них устройство аккуратно, почти нежно, отложила в сторону. — Джоанна, — повторил он. В голосе появилось что-то предупреждающее. — Смотри на меня, — сказала она. — Ты знаешь что я— — Я знаю. — Она взяла его лицо в ладони — легко, без давления, просто держала. — Слушай меня тогда. Он молчал. Но не убрал её руки. — Снаружи октябрь, — сказала она тихо. — Каштаны, мокрый асфальт, кофе на углу — ты же чуешь его отсюда, я знаю что чуешь. Парк в пяти минутах. Я куплю тебе этот дурацкий кофе который ты любишь с корицей. Мы пойдём медленно — не надо никуда торопиться. Листья под ногами. — Пауза. — Я весь день буду рядом и ни разу не скажу ничего умного. Уголок его рта дрогнул. — Последнее — невозможно, — сказал он. — Попробую. Он молчал секунду. — После шести, — сказал он. Тихо, но твёрдо. — Перевод я обещал. Я не передвигаю обещания. Патриотка смотрела на него. Он не двинулся с места. Не извинялся, не нервничал, не искал компромисс — просто сидел и смотрел чуть мимо неё с тем выражением которое она уже умела читать. Решение принято. Точка. Не потому что он не хотел с ней — она это чувствовала, он хотел — а просто потому что он пообещал кому-то и это для него было важнее чем её выходной. Это было возмутительно. Это было — она не хотела об этом думать — немного восхитительно. Она встала. — Чёрт, — сказала она в его кухне, глядя в окно. Пауза. — Блин, — добавила она. Пауза. — Да какого хрена вообще, — сказала она уже нормально, в полный голос, никуда конкретно. — Выходной. У меня выходной. Один день. Один чёртов день в кои-то веки и этот — этот сидит и переводит какого-то клиента которого я даже не знаю, какого-то безымянного человека которому нужен перевод, и этот перевод важнее — важнее чем — чем— Она остановилась. Сжала пальцы. — Важнее чем я, — закончила она тихо. И это прозвучало совсем не так как она хотела. Совсем иначе. Из комнаты доносилось тихое ритмичное движение — он работал. Ровно, спокойно, как будто она не ходила по его кухне и не разговаривала сама с собой. Она взяла яблоко из вазы. Откусила. Посмотрела на него как на личного врага. Съела. Взяла второе. В начале двенадцатого она вернулась в комнату. Молча легла на его кровать. Поперёк, лицом вверх, руки закинула за голову. Смотрела в потолок. Он работал. Она молчала пять минут. Это был личный рекорд. — Найт. — Мм. — Ты знаешь что я могу тебя просто унести. — Знаю, — сказал он. — Не унесёшь. — Это ещё почему. — Потому что ты не хочешь чтобы я злился. Долгая пауза. — Ты вообще умеешь злиться, — сказала она с сомнением. — Умею. Просто редко есть повод. — Пальцы не останавливались. — После шести, Джоанна. Она закрыла глаза. — Ненавижу тебя, — сказала она в потолок. — Знаю, — сказал он. — Там на второй полке в холодильнике вчерашний пирог если хочешь. Она открыла глаза. Посмотрела в потолок. — Я знаю где пирог, — сказала она. — Знаю что знаешь. В половину второго она предприняла последнюю попытку. Встала с кровати. Подошла. Обошла стул спереди, снова присела — на этот раз прямо на его стол, перед ним, вытянув ноги, загораживая собой ноутбук и всё остальное. Он остановился. Поднял лицо. — Ты сидишь на моём столе, — сказал он. — Наблюдательно. — Ты загораживаешь мне — — он поймал себя. — Ты мешаешь. — Я знаю. Она наклонилась вперёд. Взяла его лицо в ладони — так же как раньше, просто держала — и поцеловала его. Медленно, без торопливости, со всем терпением которое у неё в принципе было, а его было немного, но сейчас она расходовала всё. Он отвечал. Секунду. Две. Потом мягко взял её запястья и убрал её руки от своего лица. — После шести, — сказал он. Она смотрела на него. — Ты серьёзно. — Серьёзно. — Я тебя только что — — она сделала жест рукой. — Я знаю, — сказал он. — После шести. Патриотка медленно слезла со стола. Встала. Посмотрела на него сверху вниз — он сидел спокойно, ждал, абсолютно не напуган, абсолютно не виноват, абсолютно уверен в своём решении. — Ты, — сказала она тихо и с чувством, — невозможный человек. — Наверное, — согласился он. — Пирог на второй полке. Она развернулась и вышла. В три часа дня она лежала на его диване, смотрела в потолок и ела пирог прямо из формы ложкой. За стеной он работал. В четыре она нашла у него на полке какую-то книгу — на ощупь, взяла наугад — оказалась кулинарная, французская, с картинками. Она листала её не читая и думала о том что он невозможный и упрямый и что после шести она потащит его в этот парк и он будет идти рядом и она купит ему кофе с корицей и пусть попробует сказать нет. В пять она заснула на его диване с французской кулинарной книгой на лице. — Джоанна. Голос был тихим. Рядом. Она открыла глаза — книга съехала на грудь, в комнате стало темнее, за окном октябрьские сумерки. Он стоял рядом с диваном, трость в руке, волосы немного взлохмачены — видимо снимал наушник. — Перевод сдан, — сказал он. Она смотрела на него секунду. — Который час. — Без двадцати шесть. Она села. Убрала книгу. Потянулась — медленно, с хрустом в плечах — и посмотрела на него с выражением человека который весь день ждал этой фразы. — Парк, — сказала она. — Парк, — согласился он. — Кофе с корицей. — Если найдём где купить. — Найдём. — Она встала. — Одевайся. Быстро. — Ты весь день торопила меня, — заметил он, — а теперь— — Найт. — Одеваюсь, — сказал он. Она смотрела как он идёт в спальню — уверенно, без трости в своей квартире — и что-то внутри наконец отпустило. То упрямое закипающее что сидело с утра и не давало покоя — просто ушло. Осталось что-то другое. Тихое, тёплое и немного злое на саму себя за то что это тихое и тёплое вообще существует. Она нашла своё платье. Натянула. Нашла туфли у порога. После шести, — сказал он с утра. И сдержал слово. Минута в минуту. Она не знала что с этим делать. Убрала это в ту же полку где хранила всё остальное про него — далеко, без ярлыков, плотно закрыто. И пошла к двери ждать. Октябрь встретил их сразу — запахом мокрых листьев, холодным воздухом с привкусом дыма откуда-то издалека, тишиной которая бывает только в городе поздним вечером когда толпа схлынула и осталось что-то настоящее. Найт шёл рядом с ней — трость в правой руке, лёгкое постукивание по асфальту, шаг ровный и без спешки. Она шла слева. Близко — ближе чем нужно для просто прогулки, их плечи почти касались, и она не отодвигалась, и он не говорил ничего по этому поводу. Кофе они нашли на углу — маленькая будка, пожилой мужчина за стойкой, запах корицы был слышен ещё за двадцать метров. — Вот, — сказала она, вручая ему стакан. Он взял. Сделал глоток. Помолчал секунду. — Хороший. — Я знаю. Она взяла себе чёрный без всего. Они пошли дальше. Парк начался постепенно — сначала несколько деревьев вдоль дороги, потом аллея, потом всё накрыло сразу: каштаны, огромные и старые, с листьями которые уже почти все опали и лежали под ногами плотным ковром, влажным и тихим. Фонари горели жёлтым. Где-то справа журчало что-то — небольшой фонтан, видимо ещё не выключили на зиму. Найт шёл и слушал. Она это видела — по тому как он чуть замедлился, как голова слегка повернулась в сторону фонтана, как ноздри чуть раздулись. Впитывал. Так как умел — весь, через всё кроме глаз. Патриотка открыла рот. И начала говорить. — Эдгар мне сегодня прислал сообщение, — сказала она. — В выходной. В мой выходной который они сами же и придумали. Насчёт какого-то гала-ужина в следующем месяце где мне нужно появиться в образе и улыбаться три часа подряд. Три часа, Найт. Я улыбаюсь — максимум — минут сорок, потом у меня начинается что-то похожее на желание сжечь здание. Найт молчал. Пил кофе. — А Глубина сегодня на совещании — ты слышал бы — встрял со своим нам, Семёрке, не нужен отдых. Ебать, откуда он вообще берётся каждый раз, как будто его специально выращивают в какой-то лаборатории тупости, разливают по бутылкам и продают Vought оптом. Я иногда думаю — зачем он вообще в Семёрке. Реально. Его суперспособность это что, — она сделала паузу, — разговаривать с рыбами? Рыбы его небось тоже не слушают. Уголок рта Найта дрогнул. — Слушают, наверное, — сказал он. — Деваться некуда. — Вот именно. Некуда. Как и мне. Они прошли под большим каштаном — листья зашуршали под ногами, несколько упало сверху, один лёг прямо на плечо Найту. Он не почувствовал. Она сняла — машинально, пальцами, и не подумала об этом. — А Эдгар, — продолжила она, — знаешь что меня в нём бесит больше всего? Что он всегда прав. Блядь, это невыносимо. Человек который всегда прав — это самое раздражающее существо на земле. Он смотрит на тебя вот так, — она попыталась изобразить голосом, — спокойно, с этим своим видом, и говорит что-то очень точное и ты понимаешь что не можешь ему возразить и именно это тебя и бесит. — Ты сама так делаешь, — заметил Найт. Пауза. — Что? — Смотришь на людей. Говоришь точное. Они не могут возразить. Она шла рядом и думала об этом секунду. — Это другое, — сказала она. — Почему? — Потому что когда это делаю я — это правильно. Когда он — раздражает. Найт кивнул с выражением человека который принял этот аргумент к сведению и ничего о нём не думает вслух. — А Звёздочка, — снова начала она, — эта новенькая с её вечной искренностью. Ебанный в рот, сколько можно быть искренней. Это утомляет. Она смотрит на тебя честными глазами и говорит честные вещи и ты стоишь и думаешь — ну сделай что-нибудь плохое уже, ну пожалуйста. Просто чтобы стало понятнее. — Тебе некомфортно с честными людьми, — сказал Найт. — Мне некомфортно с наивными людьми. — Это разные вещи. Она покосилась на него. — Ты сегодня очень разговорчив. — Ты спрашиваешь. — Я не спрашиваю. Я говорю. — Ты говоришь вопросами, — сказал он просто. — Разница небольшая. Она некоторое время шла молча. Потом: — Люди вообще утомляют. В массе. Каждый чего-то хочет, каждый смотрит, каждый оценивает. Я выхожу на улицу — и всё, началось. Взгляды, телефоны, кто-то пытается подойти, кто-то кричит издалека. Иногда думаю — вот было бы хорошо просто. Пойти. Никуда конкретно. Чтобы никто не знал где я. Молчание. — Как сейчас, — сказал он тихо. Она остановилась. Он прошёл ещё шаг, почувствовал что она отстала, остановился тоже. Повернул лицо в её сторону. Парк вокруг был пустым. Фонари гудели едва слышно. Пахло мокрой землёй и каштанами и его кофе с корицей. Никто не смотрел. Никаких телефонов. — Как сейчас, — повторила она. Не вопрос. Просто вслух. Они пошли дальше. Скамейка нашлась у маленького пруда — деревянная, мокрая немного от утреннего тумана, в стороне от фонарей. Тихое место. Патриотка села первой. Найт нашёл скамейку тростью, сел рядом. Допил кофе. Она смотрела на воду — пруд был тёмным, с отражением фонарей, с одним сонным утком у берега. Помолчали. Хорошо помолчали — не потому что говорить нечего, а потому что иногда не надо. Потом она повернулась к нему. Просто посмотрела сначала — в профиль, тёмные волосы, капли тумана на плечах свитера, шея открытая, дышит ровно. Она придвинулась. Он почувствовал — чуть повернул голову. — Джоанна. — Мм. Она нашла его руку. Взяла — просто держала, пальцы в пальцах. Он не убрал. Она немного подождала — потом наклонилась и поцеловала его за ухом. Тихо, едва касаясь. Он выдохнул. — Мы на улице, — сказал он. — Парк пустой. — Всё равно. — Найт. — Она поцеловала ещё раз — чуть ниже, там где шея. — Расслабься. — Я расслаблен. — Нет. Она потянула его за рукав свитера — к себе, ближе. Он подвинулся — немного, ровно настолько насколько счёл уместным, и остановился. Она почувствовала это сопротивление — не злое, просто нет, не здесь, не так — и оно её раздражало. Потянула снова. — Джоанна, — в его голосе появилась та предупреждающая нотка которую она уже знала. — Что. — Мы в парке. — Я помню. — Здесь могут быть люди. — Нет никаких людей. — Она взяла его за подбородок — пальцами, развернула к себе. — Смотри на меня. — Ты знаешь— — Слушай меня тогда. — Она наклонилась, поцеловала его — коротко, требовательно. — Вот так. Не сложно. Он ответил. Секунду. Потом мягко отстранился. — Домой, — сказал он. — Если хочешь — дома. Что-то в ней щёлкнуло. — Нет, — сказала она. — Что — нет? — Нет. — Она снова придвинулась — вплотную теперь, плечо к плечу, бедро к бедру. — Я хочу сейчас. Здесь. — Джоанна— — Ты всегда строишь из себя невесть что. — В голосе появилось раздражение — она не скрывала. — Всегда не здесь, не так, после шести, дома. Я что — прошу невозможного? — Ты просишь— — Я ничего не прошу, — отрезала она. — Я говорю. Она взяла его за воротник свитера — не грубо ещё, но уже с нажимом — и потянула к себе. Поцеловала — на этот раз без деликатности, требовательно и долго, не давая отстраниться. Он уперся ладонью ей в плечо. Она не двинулась с места. — Джоанна. — Его голос стал тише и твёрже одновременно. — Убери руки. — Нет. — Ты делаешь больно. Она держала воротник. Пальцы сжались чуть сильнее — она не думала об этом, просто сжались — и он поморщился, и сказал — больно, я сказал больно — и она слышала это но где-то на фоне, за этим раздражением которое уже не было тихим. — Дай мне, — сказала она тихо и очень серьёзно. — Просто дай мне. Я прошу. Я не умею просить — а я прошу. Один раз. Здесь. Сейчас. — Джоанна— — Я хочу чтобы ты — — она остановилась. Перестроилась. — Я хочу чтобы ты был моим. По-настоящему. Не друзья с привилегиями, не— — Ты делаешь мне больно, — повторил он — ровно, чётко, без повышения голоса. Она не остановилась. Потянула ближе — совсем близко, почти на колени — пальцы в воротнике, другая рука на его плече, и он сказал её имя ещё раз и она не слышала потому что внутри было что-то большое и требовательное которое заглушало всё остальное— Пощёчина была короткой и звонкой. Тишина. Патриотка не двигалась. Секунда. Две. Три. Найт сидел прямо — рука которой ударил опущена, дышит чуть быстрее чем обычно, на скулах что-то напряжённое. Он не извинялся. Не отодвигался. Просто сидел и ждал. Она медленно подняла руку — коснулась своей щеки. Посмотрела на него. Что-то внутри перевернулось. Не злость — что-то другое. Острое. Живое. Горячее в самом низу грудины. Он ударил её. Он единственный человек на планете который ударил её и не умер немедленно — просто потому что она не позволила себе двинуться с места. И он сидел напротив и не извинялся и не боялся и смотрел чуть мимо неё с выражением человека который сделал что считал нужным. Что-то в этом было настолько— Она накинулась на него. Не грубо — но неудержимо. Взяла его лицо в ладони — обе ладони, осторожно на этот раз, почти нежно в сравнении с минутой назад — и поцеловала его так как целуют когда уже не осталось никакого самоконтроля вообще. Долго. Глубоко. Со всем что было внутри и чему она не знала названия. Он ответил. На этот раз — полностью. Потом она подняла его. Просто — встала, взяла его на руки как будто он весил столько сколько весит мысль, он успел сказать — Джоанна, что — и она уже летела. — Эй, — сказал он в воздухе. Трость он не выпустил — держал рефлекторно. — Эй. Мы что, летим? — Летим. — Ты могла просто сказать— — Некогда было говорить. — Мы же только что были в парке— — Были. — Джоанна— — Найт. — Что. — Замолчи. Он замолчал. Летели недолго — его квартира была в пяти минутах ходьбы, меньше минуты по воздуху. Она приземлилась у его окна — второй этаж, она помнила что оно не заперто — толкнула раму, вошла не снимая его с рук, прошла прямо в спальню. Опустила его на кровать. Закрыла дверь. Щёлкнул замок. Найт лежал и молчал секунду. Потом: — Ты заперла дверь. — Заперла. — Мы только что были в парке. — Были. — Она стянула туфли, бросила в угол. — Теперь здесь. — Ты меня украла. — Взяла домой. — Это одно и то же. — Разные вещи, — сказала она — и в голосе было что-то тёплое и немного хищное одновременно. Она подошла к кровати. Наклонилась над ним — руки по обе стороны, как утром в душе, нависла. — Ты меня ударил. — Ты делала больно. — Знаю. — Она смотрела на него сверху вниз. — Сделаешь ещё раз если понадобится? Пауза. — Да, — сказал он просто. Что-то в ней снова перевернулось. — Хорошо, — сказала она тихо. И больше ничего не сказала. За окном октябрь шелестел последними каштанами, фонари горели жёлтым, и парк был пустым и тихим — скамейка у пруда, два бумажных стакана из-под кофе, один с корицей. Дверь спальни была заперта на несколько часов. Она не знала сколько прошло времени. Час. Может больше. Октябрьская темнота за окном стала гуще, фонарь на улице мигнул один раз и устаканился. В комнате было тепло — от неё, всегда от неё. Патриотка сидела на нём. Голая, тяжёлая, расслабленная так как бывает расслаблена только после — когда всё внутри наконец останавливается и просто стоит. Найт лежал под ней — уставший, потный, дышал чуть чаще обычного. Царапины на плечах, на боках, на руках — её работа, она не считала, просто так получалось. Он не жаловался. Молчал. Она улеглась на него. Всем весом — щека на груди, слушала как бьётся сердце. Медленно успокаивается после. Живое. Помолчала. Потом сказала — в темноту, в его кожу, почти небрежно: — Знаешь, Найт. Давай попробуем встречаться. Что нам терять. Тишина. Он не ответил сразу. Она чувствовала как он думает — по тому как изменилось дыхание, по лёгкому напряжению в груди под её щекой. — То есть тебе мало друзей с привилегиями, — сказал он наконец. Она придавила его грудью чуть сильнее. Не больно — просто так, обозначая присутствие. — Ты против? Пауза. — А что если мне не особо заходит эта идея? — спросил он тихо. Она приподняла голову. Посмотрела на него — в темноте, его профиль, закрытые почти глаза, усталость во всём лице и что-то ещё. Что-то осторожное. — Да хули ты ломаешься, Найт. — Голос стал другим — не злым ещё, но с напором. — Что плохого в этом? Мы целуемся. Трахаемся. Ты мне готовишь. Мы ходим — вот только что ходили, в парке сидели. Мы уже как пара. — Она сделала паузу. — Я даже готова в наш бюджет вкладываться. Он молчал. Она смотрела на него. Он отвёл лицо в сторону — не от неё, он не видел, просто в сторону — и это молчание было не таким как обычно. Не спокойным. Чем-то нагруженным. Патриотка прищурилась. Нашла его челюсть пальцами. Взяла. Повернула к себе — резко, без нежности. — Или ты хочешь сказать что ты меня жалеешь?! Пауза. Долгая. — Частично — да, — сказал он тихо. — Я понимаю тебя. И мне жаль того что с тобой было. Сердце кольнуло. Не больно сначала — просто укол, короткий и точный. Как игла которую не ждёшь. Потом — больнее. Жалеет. Она смотрела на него и что-то внутри начало переворачиваться — медленно, как что-то очень большое и тяжёлое которое до этого стояло ровно и вдруг потеряло опору. Всё их время. Все эти месяцы. Его голос, его руки, его твои любимые булочки с кардамоном, его платье которое он выбирал через консультанта, его Джоанна которое он придумал за тридцать секунд и которое она держала в груди всё утро— Жалость. Маска слетела. Не постепенно — сразу, как будто её никогда и не было, как будто то что она держала месяцами просто испарилось в один момент и осталось только то что внизу. Сырое. Старое. Очень злое. Её руки нашли его шею. — Ах ты гнида, — сказала она тихо. Пальцы сомкнулись. — То есть всё это время. Всё наше время. Ты просто смел меня не ставить всерьёз. Найт напрягся — попытался что-то сказать, она сжала сильнее. — Ты мой, сучонок. — Голос был тихим и очень ровным — хуже чем если бы кричала. — Только мой. Ты принадлежишь мне, ты понимаешь? Ты моя личная шлюха и ты будешь — ты будешь — да как ты посмел. Ублюдок. Я не прощу. Никогда не прощу. Я убью тебя, прямо здесь, прямо сейчас— Его рука обхватила её запястье. Не вырывалась. Просто — легла. Тёплая, слабая в сравнении с ней, совершенно беззащитная — просто его рука на её запястье. Держалась. Она замерла. Внутри что-то — щёлкнуло. Как предохранитель. Пальцы разжались сами. Она смотрела на его шею — красную, с отпечатками её пальцев — и не двигалась. Он кашлял. Тихо, хрипло, отворачивал лицо. — Найт, — сказала она. Голос сломался посередине слова. — Я — прости. Я не— — Уйди, — сказал он. Хрипло. Без злости. Просто — уйди. Слёзы пришли без предупреждения. Она их ненавидела — всегда ненавидела, они были предательством, они были слабостью, они были — она не могла их остановить. Одевалась быстро, не глядя — платье, туфли, не застёгивая, не поправляя — и не смотрела на него, не могла смотреть на него сейчас. Вышла в окно. Не через дверь — в окно, в октябрьскую темноту, в холодный воздух который ударил сразу и она даже не почувствовала. Полетела. Куда — не думала. Просто вверх, выше крыш, выше фонарей, туда где не было ничего кроме холода и темноты и города внизу который мерцал миллионом огней и которому не было до неё никакого дела. Она приземлилась на крышу какого-то здания. Высокого. Незнакомого. Просто крыша — бетон, вентиляционные трубы, далёкий шум города внизу. Стояла. Жалел. Слово крутилось. Не останавливалось. Всё это время — жалел. Она начала ходить. Сначала медленно — три шага влево, три вправо, как в клетке — потом быстрее. Руки сжимались и разжимались сами. Я понимаю тебя. Он сказал это таким голосом — тихим, осторожным, как говорят с кем-то кого надо беречь. Как говорят с больным. Как говорят с ребёнком. Она сжала зубы. Он не имел права. Он — слепой, тощий, девятнадцатилетний мальчишка который живёт в маленькой квартире и переводит чужие тексты и готовит булочки с кардамоном — он не имел права смотреть на неё вот так. Понимать её. Жалеть её. Как будто она что-то такое что нуждается в жалости. Она — первый номер. Она — Патриотка. Её боится весь мир. Жалел. Она резко остановилась. Ударила кулаком в вентиляционный короб — металл смялся как бумага, грохот разлетелся по крыше. Она смотрела на вмятину. Внутри не стало легче. Потом пришло другое. Медленно, как вода в трещину — воспоминания, которые она не звала. Белые стены. Люди в халатах. Цифры вместо имени. Медсестра которая однажды обняла — единственная которая обняла — и хруст позвоночника под её руками, и больше никто не обнимал. Никогда. Больше никто не подходил близко просто так, без причины, просто потому что захотел. Она сидела на холодном бетоне крыши и смотрела в небо. Он подходил близко. Он всегда подходил близко — с самого начала, с того переулка где поднял трость, с того кафе где накормил и не спросил ничего лишнего. Он говорил с ней как с человеком. Не как с супергероем, не как с первым номером рейтинга, не как с опасностью которую надо обходить стороной. Просто как с человеком. И она — она решила что это значит что-то большее. Что это любовь или что-то похожее. Что он её. Что он выбрал её. А он просто жалел. Она обхватила колени руками. Горло перехватило — не от слёз, от чего-то хуже. От того ощущения когда понимаешь что сам себя обманул, долго и тщательно, и теперь некого винить. Некого. Или есть. Мысль пришла тихо. Исподтишка. Его вина. Она подняла голову. Он не должен был — так. Не должен был говорить понимаю таким голосом. Не должен был приносить её любимые булочки и покупать платье через консультанта и придумывать ей имя за тридцать секунд и говорить — это только моё, никто другой так не видит. Не должен был отвечать на поцелуи и держать её руку и смеяться в темноте в три часа ночи. Если бы он не делал всего этого — она бы не— Он сам. Он сам довёл её до этого. Своей мягкостью, своей теплотой, своим проклятым голосом и проклятыми булочками и проклятым Джоанна которое она теперь не могла выкинуть из головы. Это его вина. Она почти убедила себя. Почти — и потом перед глазами встало его лицо. Красная шея. Его рука на её запястье — слабая, тёплая, просто державшаяся. И всё рассыпалось. Паника пришла без предупреждения. Не постепенно — сразу, как обвал. Холодная, острая, совершенно не похожая ни на что из того что она умела контролировать. Она вдруг поняла — просто поняла, без подготовки — что он попросил её уйти. Что она ушла. Что дверь его квартиры закрылась и он там один и она здесь одна на какой-то чужой крыше. Что он может не открыть. В следующий раз — не открыть. Взять телефон и не ответить. Взять телефон и написать что-то короткое и вежливое и холодное и она больше никогда не услышит его голос вот так, близко, сонно, тёплого — привет, просто привет когда она приходила. Больше не будет булочек с кардамоном. Больше не будет кофе с корицей в октябрьском парке. Больше не будет его квартиры с золотистым светом в окнах. Она встала. Резко. Прошла три шага — остановилась. Прошла ещё три — остановилась. Руки не знали куда деться. Он не откроет. Он не ответит. Он найдёт другую — обычную, зрячую, нормальную — которая не сжимает горло и не царапает до крови и не похищает из парка и не— Её замутило. Она схватилась за вентиляционную трубу — смяла её, не заметила — и стояла и дышала и пыталась остановить то что неслось внутри. Найти. Слово пришло само. Тихое. Её. Она закрыла глаза. Дышала. Долго. Потом что-то начало оседать. Медленно — как пыль после взрыва, медленно и неотвратимо оседает на пол и становится видно что под ней. Она открыла глаза. Посмотрела на город внизу. Огни. Миллион огней. Где-то там его квартира с золотистым светом — или уже без света, уже спит, уже— Она выдохнула. И тут, тихо, из-под всего — пришло другое. Холодное. Ровное. Знакомое. Кто он такой. Она чуть выпрямилась. Кто он такой — чтобы просить её уйти. Девятнадцать лет. Переводчик. Живёт в маленькой квартире. Булочки с кардамоном. Трость. Он хороший — да, она знала что хороший, это не менялось — но кто он такой чтобы говорить ей уйди и ожидать что она возьмёт и уйдёт навсегда. Она уйти — ушла. Потому что он попросил. Потому что его рука на её запястье что-то сделала с ней и она не смогла остаться. Но это не значит что она не вернётся. Это не значит что всё кончилось. Она Патриотка. Первый номер. Она решает — когда начинается и когда заканчивается. Не он. Мысль легла на место. Не злобно — просто твёрдо. Как факт. Как что-то что было правдой всегда и никуда не делось. Она стояла на крыше и смотрела на город и где-то там светилось его окно — или не светилось уже — и она знала что вернётся. Не сегодня. Может не завтра. Но вернётся. Потому что он её. Пусть даже он этого ещё не понял. Пусть даже ей самой было страшно — по-настоящему страшно, она не собиралась это отрицать, просто внутри, только внутри, только здесь на этой крыше — что он не откроет. Она всё равно постучит. Холодный октябрьский ветер прошёл насквозь. Она не почувствовала.