Любовь, которая убила меня один раз

Вечеринки подростков — это, пожалуй, самое отвратительное и одновременно угарное место на свете. Одним везёт чуть больше: они искренне отрываются под музыку среднего качества, запивая дешёвый алкоголь липкой газировкой, и их воспоминания тонут в беззаботном тумане. Для других же такое мероприятие становится настоящим кошмаром, о котором страшно вспоминать наутро. Впрочем, историями о домогательствах, неудачных экспериментах с веществами и чьей-то порванной одеждой уже никого не удивишь. Это своего рода «обряд посвящения». Но, как ни странно, практически каждый старшеклассник грезит о таком событии, словно о выигрыше в лотерею. Получить заветное приглашение — значит оказаться по ту сторону стекла, внутри настоящей жизни. Для таких, как Вероника, это, возможно, не самое интересное место в мире, но чертовски важный шанс. Шанс окончательно вписаться в свою компанию, закрепиться на вершине школьной пищевой цепочки, где правят бал Хезер. И давайте будем честны: для тех, кто по ту сторону баррикад всегда был аутсайдером, внезапно получить столько внимания — это опьяняет куда сильнее любого пойла из красных стаканчиков. Джей-Ди подъехал за ней ровно за полчаса до начала. Он знал эту дорогу наизусть — каждый выбоину, каждый поворот, каждый фонарный столб, под которым можно было выкурить сигарету, глядя на её окна. В прошлой жизни он бывал здесь десятки раз. В этой жизни — тоже. Разница была только в нём самом. Его мотоцикл плавно затормозил перед аккуратным двухэтажным домом, где каждая дощечка забора стояла ровно, а газон был подстрижен так, что хоть линейкой меряй. Джей-Ди заглушил двигатель и на секунду замер, разглядывая идеально выложенную плиткой дорожку и белые ставни, за которыми горел тёплый, приглушённый свет. Пахло свежескошенной травой и ванилью — из открытой форточки тянуло домашней выпечкой. Ухоженный, респектабельный дом. Место, где у тебя есть своя комната с ковром на полу, и ты никогда не переживаешь, что завтра отключат свет за неуплату. И именно такие дома Джей-Ди втайне ненавидел всей своей изломанной душой. И одновременно завидовал им — с острой, гложущей тоской, от которой сводило челюсть. Потому что у него никогда не было семейных ужинов за полированным столом. Был хаос, запах дешёвого табака и вечный страх. Джей-Ди мечтал о таком доме — о тишине, порядке, чувстве защищённости. Но мечтать и ненавидеть оказалось так просто одновременно. Ненавидеть за показное благополучие, за то, что у Вероники есть то, чего никогда не будет у него. В окне гостиной Джейсон заметил силуэт — высокий, широкоплечий мужчина с сединой на висках, в дорогом поло и очках для чтения. Мистер Сойер, отец Вероники. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на мотоцикл так, будто тот был олицетворением всех его дочерних кошмаров. Взгляд у мужчины был тяжёлым, оценивающим — взгляд человека, который привык измерять людей их поступками и их способностью обеспечивать будущее. Он перевёл глаза на Джей-Ди, и тот на секунду почувствовал себя насекомым под лупой. «Последний придурок, который утащит мою девочку в неприятности», — читалось в этом взгляде. Впрочем, его можно понять. Вероника — единственная дочь, и отец, естественно, переживает за неё. Стоя у окна и наблюдая, как дочь поправляет волосы перед выходом, мистер Сойер, вероятно, уже жалел, что вообще отпустил её на эту вечеринку. Вероника вышла из дома — и свет из прихожей на секунду ослепил Джейсона, а потом она захлопнула дверь, и мир сжался до неё одной. На ней был тот самый свитер с открытыми плечами — мягкий, облегающий, будто сотканный из ленивого воскресного утра, — и длинная юбка на тонких бретелях, струящаяся при каждом шаге. Волосы казались облаком — она так забавно укладывала их перед зеркалом, накручивая пряди на палец. Глупая, восторженная улыбка сама растянулась на лице юноши при одном только взгляде на неё. Он дождался, пока она сядет сзади, обхватив его за талию, и повёз её к месту проведения вечеринки. Дорога оказалась короткой — пара поворотов и пролётов сквозь вечерний сумрак, — но Вероника с каждой такой поездкой всё сильнее хотела научиться самой так же лихо гонять по местным дорогам. Ветер трепал волосы, адреналин щекотал нервы, а звук мотора заглушал все тревоги. Вечеринка уже набирала обороты. Они зашли внутрь вместе, и если Веронике здесь определенно были рады — её встретили восторженные взгляды и приветственные возгласы, — то вот Джей-Ди явно сторонились. Косились, отворачивались, шептались за спиной. Парень, впрочем, не то чтобы был против. Он привык быть чужим в этой стае. Вероника вдруг схватила его за руку — резко, крепко, словно боялась остаться одна в этой гудящей, потеющей, кричащей толпе. Однако Хезерс были совершенно не рады видеть этого странного парня рядом со своей «подружкой». Их идеальный мирок не терпел таких, как Джей-Ди. Три хищницы — Чендлер (кроваво-красная, как предупреждение), Дьюк (зелёная, цвета яда и зависти) и Макнамара (жёлтая, цвета трусости) — окружили Веронику плотным кольцом. Одна из них, с идеальной укладкой, всучила девушке красный пластиковый стаканчик, уже наполненный чем-то обжигающе-сладким. Джей-Ди не спускал глаз. Он знал, что произойдёт, если отвернуться. Слишком много алкоголя, слишком громкая музыка, слишком липкие руки. В прошлой жизни всё пошло под откос именно здесь. — Не пей быстро, — сказал он ей на ухо, перекрикивая музыку. Вероника кивнула и сделала маленький глоток. Джей-Ди стоял рядом, прижавшись спиной к стене, откуда открывался вид на весь зал. Его тренч — чёрный, тяжёлый — скрывал то, что лежало в карманах. Оружие. Мало ли. Курт и Рэм, с ещё желтеющими синяками под глазами, держались подальше. Их взгляды скользили по Джей-Ди, но ни разу не останавливались. Усвоили урок. Хорошие мальчики. Однако неприятность пришла не от них. Хезер Чендлер, раскрасневшаяся после третьего стаканчика, схватила Веронику за локоть и потащила к лестнице. Что-то шипела про «благодарность за приглашение» и «обязанности». Джей-Ди двинулся следом, но толпа была плотной — потные тела, взмахи рук, чьи-то волосы лезут в лицо. Он потерял её из виду на несколько секунд. Когда он пробился к подножию лестницы, картина была хуже, чем он ожидал. Вероника стояла, согнувшись, прижимая ладонь ко рту. Её тошнило — дешёвый алкоголь и первое в жизни креплёное пойло сделали своё дело. Алая юбка Хезер Чендлер была безнадёжно испачкана. Блондинка взвизгнула — пронзительно, фальшиво, — замахнулась для пощёчины. Джейсон даже не понял сам как взметнулся вверх по лестнице. — Даже не думай, — раздался его голос . Ледяной, спокойный, без единой ноты сомнения. — Убери руку, белобрысая сучка. Джей-Ди перехватил её запястье в дюйме от лица Вероники. Пальцы сжались — достаточно сильно, чтобы Хезер охнула, но недостаточно, чтобы сломать кости. Он стоял спиной к лестнице, но его тело было напряжено, как стальная пружина. Чёрный тренч распахнулся, открывая тощую, жилистую фигуру, которая выглядела опаснее любого качка в этой комнате. Хезер выдернула руку — резко, с ненавистью, так, что её длинные ногти царапнули внутреннюю сторону запястья Джей-Ди, оставляя три тонкие белые полосы, которые через секунду нальются кровью. Её губы уже раскрылись для чего-то ядовитого, наверняка идеально отточенного за годы правления в школьной иерархии. Она втянула воздух для удара. Но удара не последовало. Потому что в этот самый миг кто-то — Джей-Ди даже не успел разглядеть лицо, только смазанное пятно расстёгнутой рубашки, блеск цепочки на шее и запах дешёвого пива, которым пропитался этот парень насквозь, — толкнул его в левое плечо. Толчок был не сильным. Скорее небрежным, пьяным, наглым — таким, каким толкают тех, кто, по мнению толкающего, не имеет права здесь находиться. «Подвинься, отброс». Джей-Ди чувствовал эти толчки с детства. От отца. От учителей. От тех, кто сильнее. Обычно он умел гасить инерцию, умел перекатываться, умел превращать чужую грубость в свою устойчивость. Но сейчас он стоял спиной к лестнице. Ступени уходили вниз крутыми, выщербленными временем краями, и у него не было пространства для манёвра. Он пошатнулся. Сначала — едва заметно. Тело инстинктивно качнулось вперёд, пытаясь компенсировать смещение центра тяжести, но толчок пришёлся под неправильным углом, и этот короткий миг равновесия, который обычно спасал его на скользких крышах и грязных дорогах, сегодня ему изменил. Его правая нога соскользнула — подошва ботинка, стёртая до гладкости, не нашла сцепления на полированном дереве. Левой рукой он попытался ухватиться за перила, но пальцы только скользнули по холодному, покрытому лаком металлу. А потом гравитация взяла своё. Первое мгновение падения всегда кажется самым долгим. Джей-Ди успел подумать: «Как же глупо. Глупее, чем взорвать себя на пустой школьной парковке». Потому что тогда — в прошлой жизни, или в будущей, или в той, что осталась где-то между его первой смертью и этим странным воскрешением — у него хотя бы был выбор. Кнопка. Секунда осознанного «да». А сейчас он просто падал, как мешок с костями, как тряпичная кукла, которую столкнул с лестницы какой-то безымянный придурок в расстёгнутой рубашке, даже не запомнивший его лица. Ступени били по спине. Раз — в поясницу, выбивая дыхание. Два — в лопатки, дробя позвонки. Три — затылок, резко, коротко, но пока не слишком больно, потому что мозг ещё не успел обработать сигналы. В ушах стоял гул — смесь музыки, криков и собственного пульса, который вдруг стал оглушительно громким. Где-то наверху, над пропастью лестницы, кто-то взвизгнул. Кажется, это была не Хезер — у той голос выше, противнее. Может, какая-то случайная девчонка, которая смотрела на падающего парня и видела в этом зрелище что-то страшное и завораживающее одновременно. Он ударился плечом о перила на середине пролёта — левое плечо, то самое, в которое его толкнули, — и это заставило его тело крутануться вокруг оси. Мир перевернулся. Потолок оказался внизу, пол — наверху, чьи-то ноги в дешёвых туфлях мелькнули где-то сбоку, а потом перед глазами возникла стена. Серая, штукатуренная, с трещиной, похожей на карту неведомой страны. Он летел лицом к этой стене, и в отражении чёрного лака перил успел увидеть собственные глаза — расширенные, белые от ужаса, который он никогда не признал бы вслух. А потом была голова. Удар пришёлся в правую височную область — угол каменного столика, который какой-то умник притащил к лестнице, чтобы ставить стаканы с пойлом. Джей-Ди никогда не понимал людей, которые заставляют лестничные пролёты мебелью. Кажется, теперь у него появилась личная причина для ненависти. Боль была не резкой. Сначала — вакуум. Тишина, которая наступила внутри черепа, когда мир снаружи вдруг стал слишком громким. Звуки смешались в сплошной белый шум, как будто кто-то включил статику на полную мощность. Потом — вспышка. Белая, ослепительная, как взрыв, который он уже однажды видел. И только после этого — боль. Огромная, пульсирующая, растущая. Она шла от виска куда-то вглубь, за глаз, в затылок, в шею, будто кто-то залил ему череп расплавленным свинцом. Он попытался подняться. Руки не слушались — они были ватными, чужими, будто принадлежали кому-то другому, кто лежал рядом, но не имел к Джей-Ди никакого отношения. Он попробовал сфокусировать взгляд — перед глазами всё плыло, распадалось на цветные пятна: красное (чей-то пиджак, наверное, Хезер), жёлтое (тусклый свет лампы на стене), чёрное (его собственный тренч, распластавшийся по полу, как мёртвая птица). Сквозь пелену он услышал крики. Сначала далёкие, будто с другого конца тоннеля. Потом ближе. Один голос перекрывал остальные — высокий, испуганный, срывающийся на визг. Вероника. Она кричала его имя. «Джей-Ди! Джей-Ди, нет!» — и в этом крике было столько ужаса, сколько он не слышал даже в прошлой жизни, когда её руки держали кружку с Draino, а она ещё не знала, что сделала. Он хотел ответить. Сказать: «Я в порядке», «Не кричи», «Всё будет». Или хотя бы «Роника», это короткое прозвище, которое стало их секретом. Но губы не слушались. Из горла вырвался только хриплый, булькающий звук — как будто он пытался говорить сквозь воду. Кто-то тронул его за плечо. Рука была маленькой, тёплой, дрожащей. Вероника опустилась на колени рядом с ним, и её волосы упали ему на лицо — они пахли ветром и тем дешёвым шампунем с фруктами, который он запомнил ещё с прошлой жизни. Её пальцы скользнули по его щеке, оставляя влажные следы — то ли от слёз, то ли от пива, пролитого на руки. — Не умирай, — услышал он сквозь вату. — Пожалуйста, не умирай. «Я уже умирал», — подумал он, но не сказал. Сознание уплывало, как вода в раковине, когда выдёргиваешь пробку. Всё быстрее. Всё невозвратнее. Где-то наверху топали ноги. Подростки ринулись прочь — кто-то к выходу, кто-то в туалет, кто-то просто подальше от этой лужи крови, которая медленно растекалась по каменному полу под его головой. Кровь была тёплой. Он чувствовал, как она стекает по шее за воротник, пропитывает ворот рубашки, смешивается с потом и дешёвым пивом. Пахло железом. Острым, металлическим, тошнотворным. Вероника всё ещё была рядом. Её руки сжимали его плечи, трясли, пытались вернуть. Но он уже не чувствовал прикосновений. Только тепло, которое удалялось. Как поезд, который отходит от станции, а ты остаёшься на перроне, и между вами всё больше воздуха, всё больше тишины. А потом — темнота. Не чёрная, нет. Чёрная — это когда закрываешь глаза. А это была пустота. Ни цвета, ни звука, ни боли. Только где-то далеко-далеко, на самом краю сознания, ещё пульсировало одно слово: «Вероника». И оно гасло. Как лампочка в пустой комнате. Как надежда, которую отключили за неуплату. Как выстрел, которого никто не услышал. Последнее, что он успел подумать перед тем, как провалиться в никуда: «Не снова. Только не снова. Я только начал». Но темнота не слушала. Темнота забрала его целиком — с его планом, с его любовью, с его отцом, с его вторым шансом, который вдруг стал таким хрупким, как яичная скорлупа под ногой. Она накрыла его, как тяжёлое, мокрое одеяло, из которого не вылезти. И где-то в этой тьме, далеко-далеко, он всё ещё слышал её крик. Но с каждым ударом сердца, который становился всё реже, всё тише, этот крик превращался в тихий, едва различимый шёпот, а потом и он исчез. Осталась только пустота. Абсолютная. Бесконечная. Та, в которой нет ничего. Даже времени.