Любовь, которая убила меня один раз

Он открыл глаза. Перед ним был знакомый потолок. Та самая трещина, что шла от люстры к углу, напоминая карту высохшей реки. Комната пахла пылью, старым деревом и затхлостью — тем особым запахом одиночества, который въедается в жильё, где давно нет женских рук. Джей-Ди смотрел на эту трещину уже не тысячу раз. Он смотрел на неё вечность. Потому что каждый раз, открывая глаза , он видел одно и то же. Мысли хлынули не по одной — целым потоком, как будто кто-то сорвал плотину. И первой была не радость. Не облегчение. А холодное, липкое узнавание. «Опять». Он сел на кровати — резко, рывком, и голова закружилась. Висок всё ещё пульсировал, затылок ныл, но это была уже не та боль, что после удара о каменный столик. Это была боль памяти. Тело помнило то, что уже случилось. И то, что случилось снова. Он знал, какое сегодня число, ещё до того, как взглянуть на календарь. Он чувствовал это кожей, костями, тем странным внутренним хронометром, который завёлся в нём после первого взрыва. 2 сентября 1989. День, который он уже прожил дважды. Утро, которое начиналось одинаково — серое, вязкое, с запахом пыли и тишиной не проснувшегося отца. Календарь на кухне, приколотый к холодильнику магнитом, подтвердит это, как только он спустится вниз. Но ему не нужно спускаться. Он и так знает. Он уже видел это утро. Он уже сидел так, сжимая простыни, и переваривал тот факт, что вернулся с того света. Тогда он обрадовался. Тогда он подскочил, радостно выкрикнул что-то бессвязное, достал пиво из холодильника и чувствовал себя Богом, получившим второй шанс. Сейчас он не чувствовал ничего, кроме тошнотворной пустоты. Он снова умер. Или не умер — но потерял сознание на той лестнице, и его тело, наверное, добили врачи или кто-то ещё, но сути это не меняло. Петля замкнулась. Всё, чего он добился за эти дни — поцелуй у стены, испуганные глаза Курта и Рэма, поездка на мотоцикле, улыбка Вероники, — всё это исчезло. Сгорело в небытии, как только его череп треснул о каменный угол. Он снова в начале. Снова 2 сентября. Снова утро. Снова чистый лист, на котором он уже дважды пытался написать что-то красивое — и дважды потерпел крах. Сначала он взорвал себя на пустой школьной парковке. Потом его столкнули с лестницы на вечеринке. И оба раза он был дураком. — Твою мать, — прошептал он в пустоту комнаты. Голос был чужим — хриплым, как будто он не говорил несколько дней. — Твою мать, твою мать, ТВОЮ МАТЬ. Облегчение, которое он почувствовал в прошлый раз, не пришло. Вместо него в груди разрасталось что-то тяжёлое, горячее, невыносимое. Злость. Нет — не злость. Ярость. Белая, ослепительная, как та вспышка перед ударом. И под ней — глубокая, унизительная обида на самого себя. Потому что он знал всё. Знал, что вечеринка — плохая идея. Знал, что нельзя стоять спиной к лестнице. Знал, что Хезер Чендлер — главная угроза. Знал, знал, знал — и всё равно наступил на те же грабли, только в другой последовательности. Он вскочил с кровати — босой, в одних серых трениках, которые держались на резинке. Стены комнаты вдруг стали слишком близкими. Слишком душными. Слишком напоминали клетку, из которой он никак не мог выбраться. Первой под руку попалась подушка. Он схватил её и швырнул в стену с такой силой, что она отскочила от обоев, сбила рамку с дешёвым постером и упала на пол вместе с тонким дребезжанием стекла. Следом полетела кружка — пустая, с засохшими коричневыми разводами на дне. Она разбилась о батарею, и осколки разлетелись по полу, звеня, как маленькие колокольчики. Потом — учебник по литературе, толстый, ненавистный. Он шлёпнулся об дверь с глухим, удовлетворяющим стуком. Потом — будильник. Пластиковый, дешёвый, он треснул пополам, и батарейки покатились в разные стороны, как два маленьких беглеца. — БЛЯЯЯЯЯТЬ! — заорал Джей-Ди, и голос его сорвался на хрип, потому что горло пересохло, а внутри всё горело. — ДА ЗА ЧТО?! ЗА ЧТО, БЛЯТЬ?! Он ударил кулаком в стену. Раз. Второй. Третий. Гипсокартон глухо отозвался, покрываясь мелкими трещинами. Кожа на костяшках лопнула, проступила кровь — горячая, липкая, — но он не чувствовал боли. Только эту огромную, переполняющую, почти животную ярость. «Ты идиот, Джейсон. Тупой, самовлюблённый идиот с комплексом бога. Ты получил второй шанс — шанс, о котором другие молятся по ночам, — и что ты сделал? Пошёл на чёртову вечеринку. Позволил себя толкнуть. Упал. Разбил голову. А теперь ты снова здесь, в этой вонючей комнате, и всё нужно начинать заново». Он схватил с полки всё, что попало под руку: старую зажигалку, связку ключей, горсть мелочи, какую-то засохшую ручку. И швырнул их в стену. Зажигалка отскочила и закатилась под кровать. Ключи звякнули об пол, застыли в странной, почти скульптурной позе. Монеты рассыпались с тонким, почти музыкальным звоном, который почему-то бесил ещё больше. Комната напоминала поле боя. Опрокинутый стул, разбитая рамка, осколки кружки, разбросанные вещи, трещины на стене. И посреди этого хаоса — он, задыхающийся, с дрожащими руками и бешено колотящимся сердцем. Он ненавидел себя. Не тупо, не поверхностно — по-настоящему, до самого дна, до той чёрной пустоты, что живёт под рёбрами и питается каждым его провалом. Он ненавидел свою глупость, свою самоуверенность, свою дурацкую привычку думать, что он всё контролирует. Он не контролировал ничего. Он просто повторял одни и те же ошибки — снова и снова, как пластинку, которая заела на одном и том же месте. — Почему я такой тупой? — спросил он вслух, обращаясь к стене, к потолку, к этому чёртовому дню, который начинался снова и снова. Стена не ответила. Комната молчала, только где-то внизу, на первом этаже, что-то глухо упало — может быть, отец уже проснулся и швырнул пустую бутылку. При мысли об отце что-то внутри сжалось. В той, прошлой петле — той, что оборвалась на лестнице, — отец заказал клининг. Заплатил вдвое больше, лишь бы не смотреть на пятна на ковре. Бинты оставил на тумбочке, как подачку. «Клининг», — мысленно усмехнулся Джей-Ди. В этой петле клининга ещё не было. В этой петле отец ещё не извинялся — и не извинится. И бинтов на тумбочке тоже нет. Есть только пустота и запах перегара, тянущийся снизу. Он обессиленно рухнул на кровать. Дрожь в руках постепенно утихала, сменяясь тяжёлым, свинцовым опустошением. Он нашарил на тумбочке пачку сигарет — те же «Мальборо», красные, — и достал зажигалку, которая улетела под кровать вместе с остальным хламом. Пальцы дрожали, когда он щёлкал зажигалкой. Со второго раза пламя загорелось, и кончик сигареты вспыхнул ровным оранжевым огоньком. Джей-Ди затянулся глубоко — до лёгкого головокружения, до того, как никотин ударяет в мозг и заставляет мир замедлиться. Выдохнул. Густой, серый дым поплыл к потолку, смешиваясь с пылью в косых лучах утреннего солнца, и растворился где-то у трещины. Он смотрел в пол. На осколки. На рассыпанные монеты. На собственную кровь на костяшках — она уже подсыхала, превращаясь в тонкую коричневую корку. В голове постепенно прояснялось. Так всегда бывает: сначала взрыв, потом тишина, потом дым, потом мысли. «Ладно, — подумал он, выпуская очередное облако. — Умер — так умер. Не впервой. Важно другое: я снова здесь. У меня снова есть время. И я, чёрт возьми, не повторю тех же ошибок». Он прокрутил в голове события прошлой петли. День за днём. Вечеринка, падение, удар головой. Перед этим — поцелуй у стены, избиение Курта и Рэма, поездка на мотоцикле, счастливая улыбка Вероники. Всё это было. Всё это сгорело. Но опыт остался. Он понял, в чём была его главная ошибка. Не в том, что он пошёл на вечеринку. Не в том, что встал спиной к лестнице. И даже не в том, что позволил какому-то пьяному придурку толкнуть себя. Ошибка была в приоритетах. Он потратил слишком много времени на футболистов. Курт и Рэм — просто шестёрки. Мясо. Их легко напугать, и они не представляют реальной угрозы. Главная змея — Хезер Чендлер. Она та, кто дергает за ниточки. Она та, кто заставляет Веронику чувствовать себя обязанной. Она та, кто — если верить прошлой жизни — в конечном счёте толкает Веронику в его объятия, но через боль, унижение и кровь. А в этой петле у него есть шанс переписать всё иначе. Джей-Ди докурил сигарету до половины, затушил о край тумбочки (останется чёрный след — наплевать) и отбросил окурок в сторону. Потом встал, подошёл к разбитому будильнику. Стрелки показывали половину седьмого. Полтора часа до школы. До того момента, когда он снова увидит Веронику — невредимую, ничего не помнящую, такую же доверчивую, какой была в прошлой петле. «Но в этот раз я не буду тратить время на ерунду, — твёрдо сказал он себе. — Никаких поцелуев у стены на глазах у всей школы. Это привлекает ненужное внимание. Никаких избиений в раздевалке — это создаёт врагов, которых можно было бы использовать. В этот раз я буду тише. Хитрее. Холоднее». Ему нужна информация о Хезер Чендлер. Вся. Где она бывает после школы. С кем говорит, когда думает, что никто не слышит. Что она любит — по-настоящему, не для показа. Что ненавидит. Чего боится. У кого покупает свои порошки. О чём мечтает по ночам, когда снимает свой красный пиджак и остаётся просто девчонкой, которая дрожит при мысли о том, что её свергнут. Он добудет эту информацию. Не через грубость — через тишину. Будет наблюдать. Запоминать. Строить досье. У него есть время. Сколько — неизвестно. Может быть, неделя. Может быть, месяц. Может быть, он снова умрёт завтра — и проснётся в том же утре 2 сентября, с тем же потолком и той же трещиной. Но пока он жив — он будет действовать. Джейсон подошёл к столу, отодвинул стул, который чудом не участвовал в погроме. Из ящика достал чистый лист бумаги и ручку. Написал сверху печатными буквами: ХЕЗЕР ЧЕНДЛЕР Ниже — список. 1. Репутация. Боится потерять статус больше смерти. 2. Контроль. Не выносит, когда кто-то не подчиняется. 3. Слабое место: кто? Дьюк? Макнамара? Или кто-то за пределами школы? 4. найти, что её травмировало — у всех психопатов есть травма Он дописал несколько пунктов, потом откинулся на спинку стула, глядя в окно. За стеклом серело утро — мутная полоса между ночью и днём. Где-то вдалеке залаяла собака. Сосед завёл старый «Форд», и двигатель привычно закашлял, прежде чем зареветь. Через полтора часа он войдёт в школу. Увидит Веронику — и на этот раз не бросится к ней с поцелуем. Будет тихим. Сдержанным. Загадочным. Пусть она сама к нему подойдёт. Пусть Хезер думают, что он просто очередной странный парень, которого можно игнорировать. А потом, когда никто не будет ждать, он нанесёт удар. Джей-Ди поднялся, подошёл к треснувшей стене и провёл пальцами по свежим вмятинам. Кровь на костяшках уже запеклась. Он посмотрел на свою руку — худую, бледную, с длинными пальцами, которые когда-то сжимали детонатор. Рука не дрожала. Теперь — нет. — В этот раз я не проиграю, — сказал он тихо, обращаясь к своему отражению в мутном стекле окна. — Даже если для этого придётся убить её. Или себя. Снова. Он улыбнулся — криво, жёстко, без капли веселья. Развернулся и пошёл в ванную — смывать кровь, перематывать костяшки и готовиться к новому дню. К новому 2 сентября. К новой попытке. Петля замкнулась. Но в этот раз он вырвется.