Фикция на двоих

До финального показа перед комиссией оставалось ровно три недели. ​За это время кампус привык к странной, пугающей аномалии: Пак Чимин и Мин Юнги перестали сцеживать друг на друга яд на людях. Их публичная война сменилась напряженным, тяжелым молчанием. Они сидели на лекциях в разных концах аудитории, но каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались, воздух между ними искрил так сильно, что окружающие инстинктивно вжимали головы в плечи. ​Форум бушевал. Отсутствие открытых скандалов породило новую волну теорий. Писательницы с литературного факультета перешли в жанр мрачного психологического триллера, предполагая, что Юнги держит Чимина в заложниках в подвале своей студии. ​И они были не так уж далеки от истины. Только «заложниками» этого проекта они были оба. ​Была глубокая ночь четверга. Они выбили разрешение на ночные репетиции на главной сцене университетского театра. Огромный зал тонул во мраке, освещалась лишь сама сцена, где стоял концертный рояль «Steinway», за которым сидел Юнги. ​Чимин был на грани истощения. Его мышцы горели огнем, серая футболка прилипла к влажной спине. Они прогоняли финальную связку уже в восьмой раз. Трек, который написал Юнги, был гениальным — он начинался с классической, чистой фортепианной партии, которая постепенно ломалась, обрастала грязным электронным басом и превращалась в настоящую звуковую бурю. ​Юнги ударил по клавишам, извлекая последний, оглушительный аккорд, и музыка резко оборвалась. ​Чимин замер в финальной позе — опустившись на одно колено, тяжело дыша, с запрокинутой головой. Тишина огромного зала давила на уши. ​Несколько долгих секунд было слышно только хриплое дыхание танцора. Затем раздался звук отодвигаемой банкетки. Юнги встал из-за рояля и медленно спустился на центр сцены. На нем была расстегнутая на пару пуговиц белая рубашка, рукава закатаны до локтей, обнажая вздувшиеся вены на предплечьях. ​Он подошел вплотную к Чимину, который всё еще сидел на полу, пытаясь восстановить дыхание. ​— Твой прыжок в третьем такте, — глухо произнес Юнги, глядя на него сверху вниз. — Ты снова опоздал на долю секунды. ​Чимин вскинул голову. Его глаза метали молнии, несмотря на дикую усталость. — Потому что ты специально ускорил темп, Мин. Ты меняешь ритм на ходу. Ты пытаешься меня сбить. ​— Я пытаюсь заставить тебя перестать думать, — Юнги опустился перед ним на корточки, оказываясь лицом к лицу. Его взгляд был темным и непроницаемым. — Ты всё еще считаешь шаги, Пак. Ты пытаешься контролировать танец разумом. А я хочу, чтобы ты просто отдался мне. Моей музыке. ​— Я отдаю этому проекту всего себя! — выплюнул Чимин, подаваясь вперед. — Я стираю ноги в кровь, пока ты просто нажимаешь на клавиши! ​— Ты отдаешь проекту тело. А я хочу вытащить твою чертову душу, — прорычал Юнги. ​Он резко схватил Чимина за ворот влажной футболки и одним сильным рывком поднял его на ноги, впечатывая спиной в гладкий, полированный бок черного рояля. Инструмент издал низкий, вибрирующий гул от удара. ​— Ты бесишь меня, — прошипел Чимин прямо в губы старшего. Его руки сами легли на плечи музыканта, сжимая ткань рубашки. ​— Знаю, — выдохнул Юнги и впился в его рот поцелуем. ​В этом поцелуе не было той жестокости, что в их первую встречу в аудитории 304. Не было и холодного расчета, как в студии звукозаписи. В нем была только чистая, концентрированная потребность. Одержимость, которая копилась неделями. ​Чимин приоткрыл губы, впуская язык Юнги, отвечая с такой же отчаянной жадностью. Вкус кофе смешался с солью пота. Юнги обхватил его лицо горячими ладонями, словно боялся, что танцор исчезнет, испарится в полумраке сцены. ​— Юнги... — простонал Чимин, когда губы музыканта переместились на его влажную шею, оставляя горячие, влажные поцелуи вдоль пульсирующей венки. ​— Ты сводишь меня с ума, Пак, — хрипло признался Юнги. Его руки скользнули под футболку Чимина, оглаживая напряженные мышцы спины. — Твое тело, то, как ты двигаешься под мою музыку... Я ни о чем другом думать не могу. ​Эти слова подействовали на Чимина как удар тока. Гордый, непробиваемый Мин Юнги, который всегда играл на победу, сейчас признавал свою слабость. И эта слабость возбуждала больше, чем любая грубость. ​Чимин потянул футболку через голову и отбросил ее куда-то в темноту сцены. Он вцепился пальцами в ремень Юнги, дергая пряжку на себя. ​— Заставь меня перестать думать, хён, — выдохнул Чимин, глядя ему прямо в глаза. Это была не просьба. Это был приказ, который мог отдать только равный. ​Глаза Юнги вспыхнули. Он с легкостью подхватил Чимина за бедра и усадил его прямо на крышку бесценного рояля. Прохладный лак контрастировал с горячей кожей танцора. Юнги встал между его ног, его руки быстро и нетерпеливо расправились со спортивными штанами Чимина, стягивая их вниз. ​На этот раз не было никаких игр в доминирование. Была только голая, первобытная страсть. Юнги щедро использовал смазку, его длинные пальцы пианиста проникли внутрь Чимина, готовя его с пугающей, собственнической нежностью, от которой у танцора сносило крышу быстрее, чем от грубости. ​— Боже... Мин... — Чимин запрокинул голову, упираясь ладонями в крышку рояля позади себя. Его грудь тяжело вздымалась. Каждый толчок пальцев Юнги выбивал из него тихие, откровенные стоны. ​— Мое имя звучит чертовски красиво из твоих уст, — прошептал Юнги, целуя его в выступающую ключицу. ​Он расстегнул брюки, высвобождая пульсирующую плоть, и, придерживая Чимина за бедра, вошел в него полностью. Глубоко, плавно, до самого конца. ​Чимин громко вскрикнул, его ногти с силой впились в плечи Юнги, оставляя на белой рубашке кровавые полумесяцы. Это чувствовалось иначе. Это не было попыткой сломать или подчинить. Это было абсолютное, тотальное слияние. ​Юнги начал двигаться. Сначала медленно, давая им обоим привыкнуть к этой новой, одуряющей близости, а затем всё быстрее, задавая свой собственный, сумасшедший ритм. ​Тяжелые толчки сотрясали рояль, заставляя струны внутри инструмента тихо, жалобно звенеть. Этот звук сливался с хриплым дыханием Юнги и громкими, неконтролируемыми стонами Чимина, эхом разносясь по пустому, темному театру. ​Чимин обхватил талию Юнги ногами, притягивая его так близко, насколько это было физически возможно. Он больше не пытался сдерживаться. Он отдался этому ритму полностью, как того и хотел музыкант. Его тело плавилось, нервные окончания искрили от переизбытка наслаждения. ​— Юнги... быстрее... пожалуйста! — всхлипнул Чимин, слепо шаря руками по его груди. ​— Я здесь, Чимин. Я держу тебя, — рычал Юнги, вколачиваясь в него с первобытной силой. Его самоконтроль летел к чертям. Он смотрел на раскрасневшееся лицо танцора, на его приоткрытые влажные губы, и чувствовал, как внутри всё сжимается от дикого, собственнического восторга. ​Чимин сломался первым. Его тело натянулось как тетива, перед глазами всё поплыло, и он закричал в голос, изливаясь на свой живот и пальцы Юнги, которые тот успел сомкнуть вокруг его члена. Юнги сделал еще несколько мощных, глубоких толчков и с оглушительным, животным рычанием кончил внутри, наваливаясь всем весом на дрожащего Чимина. ​Они замерли, прижавшись друг к другу. Воздух вокруг них был раскален. Тишину зала нарушал только тихий звон струн внутри рояля и стук их бешеных сердец. ​Юнги медленно уткнулся лицом в изгиб шеи Чимина, вдыхая его запах. Танцор слабо улыбнулся, запустив пальцы во влажные от пота волосы старшего. ​— Знаешь... — с трудом ворочая языком, прошептал Чимин. — Если на показе мы выдадим хотя бы половину тех эмоций, что были сейчас... комиссия отдаст нам все деньги университета. ​Юнги тихо рассмеялся, обдавая кожу Чимина горячим дыханием. Он поднял голову и посмотрел в глаза младшему. Взгляд Мина был теплым, усталым и до одури влюбленным. ​— Забудь о гранте, Пак. Я собираюсь забрать тебя целиком. И ни одна девчонка с литературного не сможет описать, что я с тобой сделаю после нашей победы. ​Чимин притянул его к себе для долгого, нежного поцелуя. Их личная война наконец-то обрела единственно верный смысл — они оба проиграли друг другу, чтобы выиграть всё остальное. День финального показа грантовых проектов стал днем, когда университетский театр чуть не рухнул от количества желающих попасть внутрь. Студенты сидели на ступеньках, толпились в проходах и стояли у стен. Комиссия в первом ряду выглядела напряженной: слухи о том, что Мин и Пак скорее поубивают друг друга на сцене, чем покажут что-то стоящее, дошли и до профессуры. ​Свет в зале погас. Наступила звенящая, абсолютная тишина. ​Вспыхнул один-единственный холодный луч прожектора, выхватывая из темноты черный концертный рояль. За ним сидел Юнги. На нем была черная шелковая рубашка, расстегнутая на груди, открывающая вид на ключицы, которые еще вчера ночью покрывал поцелуями Чимин. ​Пальцы Юнги коснулись клавиш. Зал наполнился чистой, кристальной классической мелодией. Она была прекрасна, но в ней чувствовалась нарастающая тревога, словно затишье перед бурей. ​Второй прожектор, багрово-красный, ударил в центр сцены. Там, опустив голову, стоял Чимин. Его костюм состоял из облегающих черных брюк и полупрозрачной темно-бордовой блузы, струящейся по телу, как вторая кожа. ​Музыка резко изменилась. Чистый звук фортепиано сломался, исказился, и по залу ударил тот самый тяжелый, грязный, вибрирующий электронный бас. ​Чимин вскинул голову и начал двигаться. ​Это не было похоже ни на что из того, что он танцевал раньше. Каждое его движение было пропитано вызовом, болью и неприкрытой сексуальностью. Он не просто танцевал под музыку — он боролся с ней, извивался под ее тяжестью, позволяя басу диктовать ритм его сердцебиения. ​Студенты в зале затаили дыхание. Напряжение было таким плотным, что казалось, от него можно зажечь спичку. ​Юнги играл, не отрывая горящего взгляда от танцора. Он словно управлял Чимином с помощью невидимых нитей. Когда музыка становилась агрессивнее, движения Чимина делались резкими, хищными. Когда ритм замедлялся, переходя в тягучий эмбиент, Чимин скользил по паркету с грацией пантеры, прогибаясь в спине так, что зал синхронно сглатывал. ​Это была история их вражды. Их столкновений в коридорах. Их безумных схваток в звукозаписывающих будках. ​К финалу трека музыка достигла апогея. Юнги резко поднялся из-за рояля, запустив последнюю петлю бита с ноутбука, и шагнул в центр сцены, прямо под багровый луч прожектора. ​Чимин бросился к нему. Последняя танцевальная связка была сумасшедшей по своей сложности и уровню доверия. Чимин взмыл в воздух, и Юнги поймал его, легко, уверенно, словно делал это всю жизнь. Танцор обвил ногами талию музыканта, откидываясь назад, удерживаемый лишь сильными руками старшего. ​Бит оборвался так же резко, как и начался. ​Наступила мертвая тишина. Только тяжелое дыхание двух парней на сцене, освещенных одним лучом света. Юнги рывком притянул Чимина обратно к себе, так, что их лица оказались в миллиметре друг от друга. Их губы почти соприкасались. Грудь тяжело вздымалась в унисон. Во взглядах, устремленных друг на друга, читалось абсолютное, тотальное обожание и собственничество, которое невозможно было сыграть. ​Прожектор погас. Сцена погрузилась во мрак. ​Секунда. Две. Три. А затем зал взорвался. ​Люди вскочили со своих мест. Аплодисменты были оглушительными, крики переходили в визг. Тэхён на переднем ряду чуть не вывалился в проход, размахивая каким-то самодельным плакатом, пока Чонгук пытался удержать его за куртку. Профессора из комиссии аплодировали стоя, переговариваясь с округленными от шока глазами. ​А за кулисами, в спасительной темноте, пока зал сходил с ума, Юнги наконец преодолел этот последний миллиметр и жадно, отчаянно впился в губы Чимина. ​— Ты был идеален, — выдохнул Юнги ему в губы, прижимая танцора к холодной кирпичной стене коридора, ведущего к гримеркам. ​— Мы были идеальны, — поправил его Чимин, зарываясь пальцами в растрепанные волосы музыканта. Адреналин от выступления кипел в крови, превращаясь в чистую похоть. — Запри дверь в гримерку, Мин. Быстро. ​Юнги не пришлось повторять дважды. ​Они влетели в тесную комнатушку, щеколда громко щелкнула. Шум толпы остался где-то далеко, приглушенный толстыми стенами театра. ​Юнги прижал Чимина к туалетному столику. Зеркало в рамке из ярких ламп отразило их разгоряченные лица. Музыкант грубо дернул тонкую ткань бордовой блузы Чимина, отрывая пуговицы, которые со стуком разлетелись по полу. ​— Я так чертовски хотел тебя на этой сцене, — прорычал Юнги, целуя его шею, ключицы, спускаясь ниже к груди. — Когда ты прогнулся на четвертой минуте... я чуть не сломал клавиши. ​— Так возьми меня сейчас, — задыхаясь, ответил Чимин. Он сам расстегнул ремень на брюках Юнги, нетерпеливо стягивая их вниз. ​Здесь не было времени на долгую подготовку. Они были разгоряченными, потными, одуревшими от адреналина и триумфа. Чимин запрыгнул на столик, смахивая какие-то кисточки для макияжа на пол, и раздвинул ноги. Юнги использовал остатки лосьона, стоявшего на полке, и вошел в него одним сильным, плавным движением. ​Чимин запрокинул голову, глухо застонав. Яркий свет ламп бил по глазам, но он видел только лицо Юнги в зеркале напротив — хищное, прекрасное, полностью поглощенное им. ​— Мы порвали их, Пак, — горячо шептал Юнги, задавая быстрый, рваный темп. Столик угрожающе шатался, ударяясь о стену. — Этот грант наш. Ты мой. ​— Твой... — подтвердил Чимин, кусая губы, чтобы не закричать слишком громко и не привлечь внимание тех, кто мог проходить по коридору. Его ногти впились в спину Юнги сквозь шелк рубашки. — Только твой. Быстрее, Юнги... ​Влажные шлепки тел смешивались с их прерывистым дыханием. Это был секс победителей — жадный, первобытный, празднующий конец их долгой, изматывающей войны. Когда Чимин сорвался, его оргазм был настолько сильным, что перед глазами потемнело. Он уткнулся лицом в шею Юнги, судорожно глотая воздух, чувствуя, как старший изливается внутри него секундой позже, сжимая его в стальных объятиях. ​Два часа спустя, приняв душ и переодевшись в свои обычные объемные худи, они сидели на заднем сиденье такси. За окном мелькали огни ночного города. Грант был у них в кармане — профессор Ли чуть ли не со слезами на глазах жал им руки, называя их перформанс «откровением десятилетия». ​Чимин положил голову на плечо Юнги, лениво листая ленту в телефоне. ​Внезапно он тихо рассмеялся. ​— Что там? — Юнги приоткрыл один глаз, переплетая свои пальцы с пальцами Чимина. ​— Форум, — усмехнулся танцор, поворачивая экран к музыканту. ​Главная страница, которая последние полтора месяца пестрела заголовками фанфиков с рейтингом NC-21, была абсолютно пустой. Только один закрепленный пост в самом верху от главного модератора ветки: ​«Официальное заявление литературного клуба: Мы закрываем эту ветку. То, что мы видели сегодня на сцене... никакая фикция с этим не сравнится. Реальность оказалась гораздо, гораздо горячее. P.S. Юнмины канон. Расходимся, девочки, мы выполнили свою миссию». ​Юнги низко рассмеялся, целуя Чимина в макушку. ​— Приятно осознавать, что мы превзошли их самые смелые фантазии, — промурлыкал он. ​— Мы только начали их превосходить, Мин, — с улыбкой ответил Чимин, блокируя экран телефона и убирая его в карман. — Впереди еще целая ночь. Поехали домой.