Queen of the Stars

      Когда она родилась, ещё не существовало названия тому, чем она была.       С одной стороны, Лю Ювей об этом даже не догадывалась; но, с другой, всегда чувствовала в себе нечто инородное. Это знание жило в ней, как в других детях живёт желание играть или получить поцелуй на ночь от мамы — в этом и было первое отличие, ведь Лю Ювей никогда не знала своей мамы. Она не задумывалась в этом до определённого возраста, входя в который дети обычно начинают замечать различия между собой и нормальными людьми. Возможно, этот вопрос зрел в ней по чуть-чуть: после мимолётных взглядов на детскую площадку, куда отец безрезультатно пытался её водить; после пребывания в детском саду, где она довела до слёз мальчика, который хотел подарить ей сорванный цветочек выражением своего лица; после первого класса школы, когда она наблюдала за тем, кто преимущественно забирает её одноклассников после занятий. Так или иначе, она отважилась задать его только в один вечер, когда её отец вернулся домой не слишком поздно и был в достаточно хорошем настроении для того, чтобы почитать ей на ночь.       — Где моя мама?       Не "есть ли она у меня?", потому что даже в таком возрасте Лю Ювей понимала, что у неё не может не быть матери. То, что её отец усиленно делал вид, что их семья и с одним им в качестве родителя была весьма нормальной не внушало доверия даже ребёнку. Лю Чжен запнулся, переворачивая страницу, и встревоженно посмотрел на Лю Ювей сквозь линзы очков. Если бы она знала всё уже тогда, то вполне могла бы уловить в его взгляде проблески воспоминаний, от которых он годами пытался спрятаться и которые снова и снова бросались на него из-за каждого угла. Сожалел ли он? Испытывал ли вину, которую пытался загладить тем, что он сам называл "воспитание дочери"? Лю Ювей так и не смогла до конца этого понять. Он был простым человеком, но всегда скрывал вещи даже от самого себя, до невозможности размывая границу между фактами и тем, что он хотел из них выжать. Тогда Лю Ювей ещё этого не знала. Она натянула одеяло к подбородку, ожидая ответа. Лю Чжен тихо вздохнул и потёр переносицу, как человек, который за жизнь успел очень сильно устать.       — Она на небе, милая.       Лю Ювей помнит, как её тело напряглось против воли.       — Она умерла? — глаза Лю Чжена расширились. — Люди обычно говорят про небо, имея в виду, что другого человека больше нет в живых.       Тогда Лю Ювей уже знала, что при отце надо разговаривать по-другому; "слишком взрослые" формулировки заставляли его чувствовать себя неловко. Но почему нельзя просто называть вещи своими именами? Она всегда путалась в эвфемизмах, наивно полагая, что за словами всегда стоит их основное значение — это было вторым, что отличало её от нормальных людей. Она быстро поняла, что это надо скрывать. Отец неловко прочистил горло и закрыл книгу, держа палец между нужными страницами. Он снова посмотрел на неё и очки не смогли скрыть странную эмоцию, которую в последующем можно назвать чем-то близким к страху, или, хуже, к разочарованию. Лю Ювей поёжилась под ним, борясь с желанием укрыться одеялом с головой. Каждое утро Лю Чжен смотрел на неё всё с тем же скрытым разочарованием, словно ложась спать надеялся, что за ночь из его дочери уйдёт все неправильное и она станет больше похожей на него. Но чуда не случилось. Возможно, в детстве Лю Ювей и сама хотела быть на него похожей — одно из многих желаний, которое она не унесла с собой во взрослую жизнь.       — Она на небе, солнышко. — повторил Лю Чжен, искусственно делая голос мягче. — Ты знаешь, что звёзды на небе это ещё не родившиеся детки? Она там, приглядывает за ними.       Какая ирония, что в последующем этот человек будет приглядывать за кем угодно, но не за своим ребёнком.       — Она меня бросила? — Лю Ювей не могла сказать, что что-то чувствовала, но к её голосу подступила дрожь.       — Нет, что ты! — спохватился Лю Чжен. — Она и за тобой тоже приглядывает. Она очень тебя любит, просто так получилось, что она не может быть рядом.       В ту ночь Лю Ювей никак не могла уснуть, думая про небо. В конце концов она выскользнула из кровати и подошла к окну, залезая на табуретку, чтобы видеть чуть больше чем ничего. На улице было пустынно: с полной темнотой боролся только одинокий фонарь и россыпь звёзд на небе — нерождённые дети, как сказал Лю Чжен. Где-то там, между ними, должна быть её мама. Лю Ювей пыталась разглядеть в сине-чёрном пространстве тот самый взгляд, но добилась только рези в глазах. Как же по-детски это было; но ведь она сама и была ребёнком, не так ли? Несмотря на всю свою необычность, в ней всё ещё жили черты, присущие каждому, чьё сердце когда-либо билось. Она прислонила ручку к стеклу, пытаясь представить, какими могли бы быть руки матери: какими могли быть её прикосновения, её голос? Была ли Лю Ювей похожа на неё внешне, раз уж с отцом у них нет совсем ничего общего? Была ли бы жизнь Лю Ювей более полной, если бы мама была рядом? Искоренило ли бы это всё то врождённое непонимание вещей, которое ходило за ней по пятам с самых ранних лет?       — Мама, — Лю Ювей смотрела на небо; в её глазах можно было увидеть отражение звёзд, — ты меня любишь?       Небо ей не ответило.

*

      Небо никогда ей не отвечало.       Лю Ювей смотрела на его неприступную синеву, пусто моргая. Надо же, какая хорошая погода: ни одного облачка. Солнце слегка слепило ей глаза, которые могли слезиться от боли, но слезились только от чувства, которое уже тронуло сердце, но ещё не успело дойти до разума. Броня больно упиралась в лопатки, голова упиралась в холодный бетон, шея начинала затекать от неудобного положения. В ушах звенела тишина, которой тут не должно было быть. Лю Ювей приподнялась и пусто посмотрела прямо перед собой, туда, где секундой ранее находился её соперник; туда, где секундой позже уже никого не было. До неё позорно долго доходило, что это означало. Она посмотрела на свои руки, на потёртую предыдущими битвами броню и поняла, что ни нанесла ни одного удара. Она даже моргнуть не успела. Дроны со всех ракурсов снимали её, сидящую на земле и отброшенное в сторону копьё с короной. Когда чувство наконец-то достигло разума, оно обострилось до предела: разочарование, злость, обида, боль — всё это вулканом взорвалось в Лю Ювей, оставив после себя лишь пустоту.       Она сморгнула это воспоминание, заходя к себе на этаж.       Какой же отвратительный тут стоял запах: затхлый воздух вперемешку с вонью пустых бутылок из-под алкоголя ласково напомнил ей об отце. Пусть она, конечно же, пила не ту дрянь, которой он обожал закидываться сначала только по праздникам, потом по выходным, а потом и просто когда душа ляжет, но связь всё равно ощущалась. Её тело прострелило отвращение. Она одним резким движением раскрыла мусорный пакет и прикинула масштабы работы, которую не хотела поручать никому из уборщиков Башни. Лю Ювей споткнулась взглядом о пакет с доставкой еды — попытка Джонни вытащить её за пределы этажа, с которой он так и не смог до неё достучаться. В горле застрял горький ком, когда она подошла ближе и прикоснулась, не чувствуя ни запаха, ни тепла уже остывшей еды. У неё всё внутри тоже как будто остыло. Запал, с которым её тело вышло из оцепенения и встало на защиту Циан быстро потух от взгляда Микки: всезнающего, расчётливого, пустого. Конечно же Лю Чжен никогда бы не додумался поддержать её таким образом. Лю Ювей догадывалась, что он бы и про ту флешку не вспомнил, если бы не подсказка от старого доброго дяди.       Её пальцы сжались, комкая пакет. Как после всех лет она могла всё ещё верить этому человеку?       Человеку, который, может быть и не желал ей ничего плохого, но никогда бы и пальцем не шевельнул ради её благополучия. Человек, который, возможно, и не относился к ней так плохо, как в теории бы мог, но при виде него Лю Ювей так или иначе не может заставить себя даже попытаться натянуть улыбку.       В её голове мелькнуло и погасло воспоминание, как Лю Чжен читал ей на ночь и оставался у кровати до тех пор, пока она не заснёт.       Лю Ювей мотнула головой и, допивая последние капли вина с бутылки, со звоном бросила её в пакет.       Так уж вышло, что чем старше она становилась, тем меньше она думала про свою мать. Сложно долго думать о том, кого никогда не было в твоей жизни, пусть и пустота от отсутствия этого человека иногда скользила по всей её личности холодным сквозняком. У неё было много других вещей, которые полностью занимали её внимание; у неё были другие люди, которые могли причинить ей боль. Но после того самого поражения неизвестному мужчине, который теперь обладал титулом Икса и строил козни сходящей с ума Комиссии, после того взгляда на небо, ей почему-то вспомнилось, как всё детство она искала того, кто захочет за неё заступиться. Конечно, это глупости, ведь на Турнире она должна стоять за себя сама — как, в общем, и всегда в жизни. Вся ее жизнь была одной сплошной попыткой доказать, что она имеет на неё право; была одной сплошной борьбой за право на следующий вдох и в этой борьбе она всегда была совершено одна.       Закончив с уборкой, Лю Ювей включила телевизор, прекрасно зная, чьё лицо увидит там в очередной раз.       Она сощурила взгляд, скользя им по чертам лица, которые за это время уже успела выучить, как до этого всю жизнь заучивала научные термины и боевые стратегии. Но что толку ото всех этих умных слов в голове, когда на деле тебя всё равно отрезает от мечты какая-то глупая, непредсказуемая случайность? Толку от того, что она досконально знает этого человека в лицо, если помимо его внешности о нём не известно почти ничего? Лю Ювей поморщилась от прострелившей её волны головной боли и невольно погрузилась в те последние секунды перед проигрышем, когда всё ещё сжимала копьё, но уже чувствовала проникшую в саму ткань мира неправильность всей ситуации. Она открыла глаза. Да, вот оно — от этого человека будто бы веяло холодом космоса. Само его существование будто бы оставляло царапину на любом месте, где бы он не оказался. Ей не хотелось даже допускать мысли об их сходстве, но воспоминания из детства нахлынули на неё, как всегда, не спрашивая: все те годы в школе и университете, каждая минута её жизни, пропитанная неспособностью найти себе место.       Если раньше темп её жизни просто не оставлял ей места для подобных размышлений, то сейчас она думала об этом, пока небо за окном потемнело почти до черноты, обнажая свет звёзд.       Но это была минутная слабость. Она засыпала с образом замерзшего озера перед глазами прекрасно зная, что новый день снова возьмёт её в упряжь и заставит бежать с удвоенной силой; она ведь так не успевает, она уже никуда не успела. Но дело тут не только в личной мотивации: Микки ясно дал понять, что его хватка нисколько не ослабла. Поэтому, проснувшись и первым делом с утра получив от него звонок с приглашением в его кабинет на разговор Лю Ювей ни разу не удивилась. Возможно, она только позволила себе вздохнуть тяжелее обычного и задержаться взглядом на своём отражении: на женщине с влажными после душа волосами и глазами, которые часто казались людям безэмоциональными и грубыми. В них переливалось золото. Она скользнула ими ниже по своему телу, к запястью, прекрасно зная, что увидит там: бледную кожу, дорожки голубоватых вен и никакого намёка на цифры. Загадка её тела, которой никто так и не нашёл объяснения. Секрет, который она должна защищать ценой своей жизни.       Сколько же ещё в ней самой этих самых неправильных вещей, с которыми она ничего не может сделать?       Кабинет Микки встретил её так, как мог бы встретить отчий дом в родном городе, из которого ты всю жизнь мечтала сбежать, но обречена постоянно так или иначе туда возвращаться. Глаза сразу же напряглись под светом экранов и голограмм, на фоне которых стоял он: в неизменной одежде, с неизменной причёской и неизменной менеджеркой по правую руку, которая всегда видела ровно столько, сколько ей положено. Не дожидаясь приглашения, Лю Ювей прошла вглубь комнаты и чуть не споткнулась о собственные ноги, когда увидела то, на что так внимательно смотрели Микки с Кен: с фото им нагло улыбался всё тот же новый Икс. По лицу непроизвольно пошла кривизна. И всё-таки есть в этом человеке что-то изначально отталкивающее, даже если отбросить предвзятость. Она ненадолго засмотрелась на его глаза, скрытые оранжевыми линзами очков, но тут же перевела взгляд на Микки, когда тот обернулся к ней. На его лице застыло привычно приятное выражение, но Лю Ювей, к сожалению, или счастью, знала его уже очень давно и могла сказать, что на этой маске были отчетливые штрихи раздражения.       — Лю Ювей. — он жестом пригласил её подойти ближе к монитору. — Рад видеть, что ты пришла в себя. Мы с твоим отцом очень переживали за твоё состояние.       Её зубы непроизвольно сжались, заостряя линию челюсти.       — Ты позвал меня, чтобы поговорить про него? — Лю Ювей указала глазами на фотографию Икса.       И, всё-таки, приятно знать, что хоть что-то в этом мире может заставить его почувствовать недостаток контроля. Приятно знать и то, что этот мужчина не был частью его очередного многогранного плана, суть которого сводилась по большей части к тому, чтобы медленно, но верно сводить её с ума. Но как такой человек мог появиться из неоткуда? Это всё равно что врезавшийся в планету метеорит, которого изначально не было видно ни с одного телескопа и спутника. Да и, к тому же, такая сила не может появиться сама по себе; в него должны были верить люди, очень много людей. К горлу внезапно подкатил ком и осел где-то в венах, где всегда жили переливы золотого, использующие её тело как контейнер для своей силы.       — Можно и так сказать. — Микки отвернулся обратно к экрану, складывая руки за спиной. — На фоне проблем с Циан у меня было не так много времени, чтобы разбираться ещё и с ним, но я получил некоторую информацию.       Лю Ювей хотелось ударить свои мысли хлыстом, когда они снова вернулись к Циан и к ещё тысяче рычагов, которые имел Микки против неё. Она могла сколько угодно не показывать своей взволнованности или злости, но он и так обо всём знает. Он словно смотрит на неё в разрезе и видит все жизненные процессы наяву, все внутренние органы и ток крови от загнанно бьющегося сердца. Лю Ювей смотрела на него в ответ и пыталась играть по правилам игры, ведь это одно из того немногого, что её научили делать в этой жизни. Дёргает подбородков вверх, расправляет плечи до давления в лопатках и соскребает со дна своей души остатки гордости, которые и вели её вперёд всё это время, когда внутренние силы начинали исчерпываться. На лицо Микки падал искусственный свет, то ли искажая его черты, то ли придавая им их истинную форму.       — Ты выяснил откуда у него вера? — Лю Ювей решила сделать первый ход, не затягивая начало ненавистной ей игры.       — Не совсем. — и снова этот тихий надлом недовольства, который мог порадовать только очень мелочного человека. — Откуда она изначально взялась мне неизвестно, но после Турнира его цифра очевидно сильно выросла. Более того, люди не знают рамок его силы, так что склонны верить в то, что он и вовсе всесильный.       Откуда она изначально взялась мне неизвестно. Лю Ювей подавила желание почесать своё запястье.       — Но откуда-то же эта вера взялась. Я думаю, что Комиссия быстро раскопает её источник когда захочет взять его на поводок.       Микки снисходительно рассмеялся и этот смех прокатился по кабинету едва ли не эхом.       — Искренне желаю им удачи. — он поправил очки и блики в линзах спрятали его глаза. — Но мы едва ли можем полагаться на Комиссию. У нас есть свои источники.       Он сказал что-то ещё, но внимание Лю Ювей перехватила небольшая картинка в углу экрана, размещённая как бы невзначай.       — Кто это? — спросила она, указывая на изображение странно одетой женщины, напоминающую героиню.       — Ах, это. — Микки тоже перевёл на неё взгляд и странно просиял, будто бы вспомнил что-то хорошее. — Её геройским именем было Старнайт. Когда-то она была героиней ДОС.       Лю Ювей поймала себя на том, что не может отвести взгляд от этой женщины. Не сказать, что она выглядела чересчур необычно или сильно выделялась, но что-то в ней навязывало чувство, что ты вот-вот вспомнишь какое-то слово.       — У меня для тебя задание. — к своему стыду, Лю Ювей засмотрелась настолько, что едва не вздрогнула, когда Микки подошёл ближе и положил руку ей на плечо. — Найди про неё всю информацию, которую только сможешь.       Он почти что дышал ей на ухо. Тело прострелило знакомое ощущение угрозы, которое не стихало со времён раннего детства, но которое никак не могло найти себе должного подтверждения.       — Зачем? — Лю Ювей продолжала вглядываться в образ, который теперь казался ей смутно знакомым.       — Это поможет тебе против Икса. — Микки убрал руку и отошёл чуть поодаль, но след от его прикосновения продолжал гореть. — Я думаю, что это даже станет ключевой частью твоей битвы против него.       И, опять-таки, никакой конкретики. Вроде бы, ничего нового, но детское желание обладать хоть каким-то набором чётких фактов для выживания сдавило Лю Ювей горло. Она снова посмотрела на Микки, на его точёный профиль и с болючей резкостью поняла, насколько это поражение откинуло её назад в плане отношения к нему. Или, возможно, оно изначально никогда не отходило далеко от маленькой девочки, которая пыталась дотянуться до руки своего дяди, чтобы не потеряться на оживлённой улице. Лю Ювей очень хотелось отхлыстать себя по лицу, ведь на что на что, а на жалость к себе она точно не имела права. У неё теперь было столько людей, которых она обязана была защитить, включая ту самую маленькую девочку; девочку, которую она оставила далеко позади, но так и не смогла перерезать горло. Но так и не смогла забыть.       — Как именно это должно мне помочь?       — Ох, моя милая А-Вей. — это детское прозвище зависло между ними в воздухе. — Разве я тебя хоть раз подводил?       Унижение в груди, жжение на щеке, слёзы. Лю Ювей ощутила это как наяву.       — Под моим началом ты получила большее развитие, чем могла получить под каким либо другим. У тебя нет причин во мне сомневаться.       Реальность пошла кругами, но всё вернулось на свои места, стоило Лю Ювей незаметно прикусить щёку. Её зрение прояснилось и снова уловило образ Старнайт — женщины, такой знакомой женщины, что словно умертвила в себе какую-то тайну, отголосок которой нашёл своё место и в груди Лю Ювей. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями и выстраивая план, следуя которому поставит себя на ноги, вернётся к своей геройской деятельности и, параллельно со всем этим, будет прочёсывать интернет и архивы ДОС, выполняя задание человека, что "никогда её не подводил." Но имела ли она права жаловаться? Она была не единственной. У неё есть вещи, которые она должна сделать, и в первую очередь это идти к своей цели не смотря ни на что. В конце концов, она и вправду бы не смогла добиться ничего без этого человека. Она всегда говорила и думала с позиции привилегии и ей приходилось чуть ли не ежедневно напоминать себе об этом. В конце концов, ей даже не пришлось заслуживать веру — по непонятной причине, её сила циркулировала в ней всегда.       Лю Ювей сомкнула руки за спиной и потёрла своё неизменно пустое запястье. Если она и догадывалась о том, на пороге чего стоит её жизнь, то не позволила себе этого сформировать.       Единственная мысль, которая в ней тогда была: я скучаю по звёздному небу.

*

      С того момента Лю Ювей надолго забыла о своей матери, ведь в её жизни существовал другой человек, который неизменно забирал на себя всё внимание.       У дяди Микки были морщинки в уголках глаз. Морщины на лице часто говорят о живой мимике человека: складка у бровей — много хмурился, следы у носа и возле глаз — много улыбался. Он действительно много улыбался и пытался научить Лю Ювей делать так же. Приподнять уголки губ, обнажить зубы, сощурить глаза — всё это очень важно, это влияет на то, как люди воспринимают тебя, на твою репутацию, на твоё место в обществе. Лю Ювей не могла этого понять; но ей также до жути не хотелось разочаровывать Микки. Она пыталась тянуть губы в улыбке, когда он представлял её тренерам по верховой езде и стрельбе из лука, учителям на кружках по математике и рукоделию, личным репетиторам по астрономии и биологии. Но, оглядываясь назад, они все всё равно чувствовали в Лю Ювей нечто инородное: какой нормальный восьмилетний ребёнок будет с куда большим интересом изучать созвездия, чем общаться с одноклассниками и ходить к ним домой на вечеринки? Хотя, с ходом времени ей становилось все сложнее понимать, где заканчивается влияние её происхождения и начинается она сама.       — Зачем мы едем в больницу? — спросила Лю Ювей, пытаясь не касаться ладонями неприятной текстуры сидения в машине. — У меня ничего не болит.       Микки бросил на неё взгляд через зеркало.       — Рад знать, что у тебя ничего не болит. — его лицо свернулось в той самой пресловутой улыбке. — Кажется, я слишком редко спрашиваю у тебя что-то такое, да? Но мы едем просто кое-что проверить.       — Насчёт меня? — Лю Ювей бросила взгляд на свои бордовые туфельки с застёжкой в форме божьей коровки. — Это связанно с цифрами?       Так уж вышло, что в отличие от абсолютно каждого человека в этом мире, на её запястье не было цифр. Любящая искать всему причину Лю Ювей быстро поняла, что это одна из тех тем, наравне с мамой, про которую лучше не спрашивать, ведь отвечать ей всё равно никто не собирался. Лю Чжен всегда начинал панически прятать глаза, а Микки лишь приспускал очки и смотрел на неё так, как можно смотреть и на любимого ребёнка, и на интересную задачу. Так он посмотрел на неё и сейчас; Лю Ювей почувствовала холод в животе, но Микки переключился на дорогу и это чувство быстро спало. Он включил поворотник, и машина завернула на приватную дорогу. Лю Ювей всматривалась в тонированное окно и не видела там ни души. Выбившиеся из её косы пряди лезли в лицо и она дёргано заправила их за уши со зреющим желанием подстричься более коротко.       Когда-то она действительно была ребёнком, но никогда им уже не будет.       — В том числе. — его голос снизился до чего-то, напоминающего заговорческий шёпот.       — Они меня вылечат? — Лю Ювей не понравилось, каким звучал её голос. — Врачи. Чтобы у меня были цифры.       Она только сейчас заметила, что всё это время чесала запястье и теперь там образовались красные полосы. Она совсем не почувствовала боли. Микки снова рассмеялся и Лю Ювей поняла, что одна из тех вещей, которые она ненавидит сильнее всего это снисходительный смех от мужчин в ответ на её слова. Но Микки, всё же, вопреки остальным, воспринимал её всерьёз. Он часто называл её особенной и пусть Лю Ювей не совсем понимала, к чему именно сводилось это слово, но, каким-то образом, оно приносило ей чувство облегчения, какое не могло принести ничего другое. Было странно приятно, что хотя бы кто-то в этом мире открыто признаёт, что с ней что-то не так. Было очень соблазнительно попытаться хоть как-то удовлетворить точащее изнутри желание узнать, чем же она, в конце концов, была. Они затормозили на парковке, но не спешили выходить из машины, ведь Микки растягивал ответ на вопрос, как мог бы растягивать удовольствие от любимого напитка. Лю Ювей не была терпеливой, но она ждала.       — Знаешь, — Микки развернулся к ней, прядь волос упала ему на лоб, — на самом деле, тебе и не нужны эти цифры. Обычным людям они нужны, чтобы обрести силу. Но, разве тебе не кажется, что это достаточно нелепо — полагаться на других людей таким образом?       Что-то в его желающем казаться добром лице заставило Лю Ювей сглотнуть и положить руки на колени.       — Ты особенная, Лю Ювей. Для того чтобы обрести силу, тебе не нужна ни вера людей, ни их страх. В этом плане ты сама по себе.       — Это значит, что я могу стать героиней и без цифр? — в её маленькой грудной клетке толкнулось нечто, что могло называться теплом зарождающейся мечты; но даже это, из всех вещей в её жизни, принадлежало не ей.       — Сможешь. — Микки кивнул. — Но тебе всё равно придётся подстраиваться под правила этого мира, даже если ты для него не создана. Никогда не забывай об этом.       Самое худшее, что это был весьма ценный совет. Самое худшее, что Микки никогда не причинял ей зло, которое бы не извлекало из себя какой-то конкретной пользы. Насколько проще было бы, окажись он просто садистом или больным ублюдком, который пытается себя так развлекать — но Микки ведь действительно помогал ей. Глупо отрицать, что некоторые земли, как ни крути, существуют только для того, чтобы на них проливалась кровь. Кто знает, как сложилась бы её судьба, останься она в этом мире совершенно одна; без человека, который знал бы все её слабые точки и научил, как нарастить на них броню покрепче. Но маленькая Лю Ювей, заходя в больницу, смиренно терпя все обследования и принимая в руки парящий шарик неизвестной чёрной субстанции почему-то не задумалась о том, что это знание слабых точек даёт Микки бесконечную власть над ней. Он действительно знал про неё всё: не было такой тайны, которую она могла от него скрыть; не было той части неё, которую бы он досконально не изучил.       Он знал о ней всё ещё до самого её рождения.       — Что это? — спросила Лю Ювей и её голос прокатился слабым эхом среди белых стен.       У неё под пальцами была парящая жидкость, обжигающая холодом. От прикосновения к ней по телу прошла волна дрожи и к горлу подкрался клубок всего того, что Лю Ювей в силу возраста ещё не могла понимать. В следующую секунду жидкость впиталась в её кожу, проникая куда-то настолько глубоко, куда не могло дотянуться её едва сформировавшееся сознание. Она дёрнулась в сторону, но уже было поздно. Она задрала голову и посмотрела на Микки, совсем не понимая, что происходит. Лю Ювей очень хотелось бы сказать, что уже тогда она заметила, насколько в самом деле пустыми были его глаза; это ведь должно было быть заметно, так? Она же должна была чувствовать хоть что-нибудь, хоть какой-то намёк на угрозу, хоть какое-то доказательство того, что человек перед ней на самом деле не видит в ней человека. Но Лю Ювей уже и не вспомнит, в какой момент чётко осознала, что уже никогда не сможет выбраться из этих пут. Видимо, он обставил всё настолько идеально, что капкан успел замкнуться задолго до того, как она обратила на это внимание.       Возможно, у неё никогда не было и малейшего шанса не попасться в него.       — Это не навредит тебе так, как навредило бы обычному человеку. — одетый в белый халат Микки погладил её по голове; как же мало искренности было в этом жесте. — Но ты должна выработать к этому полный иммунитет. Лю Ювей изнутри разъедал холод. Она поддалась ближе к прикосновению, ища защиты от этого чувства.       — Ты должна превратить свою особенность в своё сильнейшее оружие. — он скользнул пальцами вдоль по её пробору, холодя кожу головы. — Иначе она станет твоей сильнейшей слабостью.       И это, к сожалению, тоже было чистой правдой.

*

      Лю Ювей поняла, как остро скучает по звёздам, только когда сутки напролёт видела перед собой лишь белизну потолка.       Она почти не могла двигаться от боли и туманящих сознание таблеток. Порыв, на котором она поднялась и выдернула из себя капельницы, пытаясь бежать на турнир, стих довольно быстро — серьёзные травмы так просто не отпускают. Воспоминания о том, как именно она получила эти травмы, накатили на неё все разом и продолжали то отступать, то наваливаться, выдергивая из сна чередой неразборчивых кошмаров. Каким же отвратительным было это беспомощное состояние. Самое худшее, что сколько бы решимости и целеустремлённости в тебе не было, твоему телу в какой-то момент становится на это плевать — оно просто сдаёт. Как же обидно, что вопреки всей своей особенности, Лю Ювей обладала все теми же человеческими лимитами. Она приподнялась, чтобы попить и одновременно с этим почувствовала все части тела, которые оказались недостаточно сильными для того, чтобы выдержать удары. Казалось, она не могла быть разочарована в себе больше.       Выбитый из рук тренировочный меч. Удар, холодная роса на траве. Силуэт, закрывающий рассветное солнце.       Лучше бы он просто избивал её. Господи, как же ей этого хотелось.       Входная дверь скрипнула. Лю Ювей знала, кто за ней и знала, что он непременно появится, но внутри скривилось что-то отвратительно напоминающее страх. Возможно, у неё был иммунитет к тому страху, что взял вверх над Бовой и её здравомыслием, но это чувство всё также продолжало жить в ней и всё также продолжало быть привязанным к этому человеку. Он без приглашения прошёл дальше в комнату, изображая саму приветливость; Лю Ювей выпрямила осанку, не спуская с него глаз.       — Рад знать, что ты идёшь на поправку, Лю Ювей. — он остановился возле её кровати; он смотрел на неё сверху вниз. — Физиотерапевты уже разрабатывают тебе план восстановления, чтобы уже на следующий Турнир ты вернулась даже сильнее, чем была.       К лицу Лю Ювей подступил стыд за вещи, в которых она по всем определениям не была виновата.       — Мне нужно начать как можно скорее. Я уже могу стоять на ногах и больше не могу терять время в больнице.       Время, время — всегда она теряет время. Микки смотрел на неё с каким-то отдалённым развлечением.       — Знаешь, с тобой очень приятно общаться, когда ты в состоянии отвечать. — он присел на стул рядом с койкой, складывая перед собой руки; взгляд сверху вниз остался точно таким же. — Я пришёл тебе кое-то показать.       Он вынул из кармана телефон и высветил голограмму перед Лю Ювей; она уже понимала, что не увидит там ничего хорошего. Она была права. Прямо перед её лицом собралось изображение арены Турнира, а на ней — сражения, все из которых так или иначе сводились к победному щелчку. И всё из-за одного человека, о котором по-прежнему не было известно практически ничего. С некоторыми он игрался: уклонялся от ударов в небрежной манере, иногда даже давал себя задевать, как взрослый, который в шуточной борьбе с ребёнком позволяет ему одержать победу. Лю Ювей бегло подумала о том, что с ней он так не поступал, но через мгновение всё в разуме сосредоточилось на том, чтобы не выдать реакцию, которую Микки от неё и ожидал. Она прекрасно знала, чего он от неё хотел. Все эти комментарии журналистов про "отсутствие важной героини топа десять" и "вынужденной дисквалификации бывшей героини номер два, которая могла бы взять реванш у загадочного незнакомца, отобравшего у неё корону." Она всё это прекрасно знала. Она не нуждалась в напоминании.       — Я знаю, что он опять выиграл. — прошипела Лю Ювей, запоздало понимая, что только доставляет Микки лишнее удовольствие.       — Надеюсь, этого не случится в третий раз. — почти горестно проговорил Микки, выключив голограмму. — Иначе Комиссия может посчитать его угрозой мировой безопасности. Знаешь, после инцидента с Зиро...       — Я уже поняла, что мне критически необходимо его победить. — отрезала Лю Ювей. — Именно поэтому мне необходимо как можно быстрее восстановиться и разработать против него стратегию. И ты прямо сейчас мне в этом не помогаешь.       Микки усмехнулся, как усмехался всегда, когда Лю Ювей пыталась ускорить свою жизнь до эффективного максимума; как будто бы не он сам в ней это развил. Немного склонил голову, держа на лице всезнающее выражение и как бы задумчиво отвёл взгляд к окну, собираясь что-то сказать. Лю Ювей необычайно ясно ощутила, насколько сильно она устала.       — Знаешь, а ведь ты и сама не понимаешь, какие преимущества у тебя есть перед ним. Точнее, даже то, в чём ты с ним похожа, а потому и можешь быть ему ровней.       По необъяснимой причине живот Лю Ювей свело холодом.       — О чём ты?       — Ты ведь искала информацию про Старнайт? — встречно спросил её Микки, имея в виду изображение той героини на экране рядом с Иксом.       Лю Ювей нахмурилась. Она ненавидела не понимать, что происходит.       — Она была Иксом от ДОСа. — машинно начала она. — Первой женщиной Иксом в истории, настоящее имя неизвестно. Про неё вообще мало чего известно, данные как будто бы вручную подчистили.       — Ты умная девочка. Я уверен, что это тебе не помешало. — Микки поправил оправу очков, не прекращая улыбаться. — Но нашла ли ты главное?       — Что именно? Её способности, её техники ведения боя? Её геройскую деятельность, её...       — Ну же, Лю Ювей. Я знаю, что ты знаешь.       Возможно, она всё-таки знала. Возможно, это какой-то биологически заложенный механизм или Лю Ювей догадалась об этом ещё в самом начале, но просто не хотела доводить мысль до конца. Возможно, она никогда не хотела этого знать. Но, вне зависимости от этого всего, она позволила Микки озвучить это.       — Знаешь, удивительно, как ты почти никогда не спрашивала о своей маме в детстве. — казалось, что её сердце упало в желудок, как сорвавшийся с тросов аттракцион. — Мне всегда было интересно, когда же ты уже спросишь. Но ты всё никак не спрашивала, а потом уже, наверное, и вовсе переросла мысли об этом. Приходится подталкивать тебя сейчас.       Лю Ювей вспомнила себя в пять, десять, пятнадцать лет. Вспомнила, что почти всю её жизнь, весь её осознанный возраст Микки присутствовал где-то на периферии её зрения и занимал собой любое свободное пространство, которое могло возникать вокруг неё. Он и так присвоил себе большую часть её жизни — как он смеет сейчас выдёргивать из неё нечто настолько личное; одно из очень немногих, что существовало в ней ещё до него? Лю Ювей могла бы сказать, что злится, но, правильнее было бы сказать, что она напугана.       — Всё таки, большинство вещей ты унаследовала от матери. — безжалостно продолжил Микки. — Твой папаша тебе мало что дал, и слава богу. Но плохо, что ты никогда не знала свою мать, ведь в этом и лежит огромная часть твоего будущего развития.       Лю Ювей молчала, потому что чувствовала, что любое её слово будет обёрнуто против неё самой.       — Но ты ещё не узнала о ней главного. Но всему своё время. Правда, очень жаль, что она оказалась такой... неразумной. И её пришлось утилизировать.       Утилизировать. Лю Ювей ударило дрожью от этого слова, как могло ударить током или кулаком в лицо — унизительно и очень, очень больно.       — Что ты сделал с моей матерью? — прошипела она тем звуком, который обычно издают загнанные в угол животные.       В окно постучалась ветка растущего под ним клёна. Видимо, погода начинала портиться: в стёкла бились порывы ветра и созревающие звуки дождя, но Лю Ювей едва ли заметила что-то из этого. Сейчас всё происходящее в мире для неё перекрывал силуэт мужчины; мужчины, который, возможно, был не самым большим, сильным или внушающим, но всё равно заставлял её бояться больше, чем кто-либо ещё. Он, с абсолютно пустым лицом, припудренным имитацией какой-то сложной эмоции протянул к ней руку и зарылся ей в волосы, почти что нежно поглаживая. Как же глупо, наверное, со стороны выглядел её страх. Но разве не естественно было бояться сначала друга своего отца, который проводит с тобой подозрительно много времени, а потом и своего начальника, когда всё, что у тебя есть, это одна сплошная работа? Лю Ювей застыла под прикосновением; она чувствовала себя одной сплошной дрожью. Но чего же она боялась? Что он сейчас, но с того ни с сего, перережет ей глотку, как, предположительно, и её матери? Что он взбесится и начнёт её бить? Что он её изнасилует?       Ох, одно время в детстве она боялась, что он может её растлить. Но разве это самое худшее из всего возможного?       Лю Ювей смотрела ему в глаза и понимала, что нет.       — Ну почему у тебя во всём всегда виноват я? — Микки почти горестно склонил голову на бок. — Я и пальцем её не тронул. Просто, некоторые... люди не рождены для того, чтобы жить в этом мире. Их жизнь неуклонно идёт к трагической судьбе и с этим ничего не поделаешь. Их можно только использовать в самый лучший способ.       Лучше бы он её растлил. Тогда это всё хотя бы обрело смысл.       — Даже не пытайся начинать. — если бы она в действительности была животным, то сейчас откусила бы ему руку. — "Неуклонно идёт в трагической судьбе", ты серьёзно? Даже не пытайся делать вид, что это произошло без твоего участия.       То, как он гладил её по голове, было отвратительно приятным. Лю Ювей не могла заставить себя забыть, как он тем же жестом успокаивал её после долгого дня в шумном месте, когда её предательски слабый разум начинал давать сбой из-за перегрузки. Сложно поверить, что именно этот человек потом и заставил её часами выступать перед большой аудиторией без права на отказ.       — Если бы она была более контролируемой, то не поплатилась бы так дорого. В любом случае это не так важно. — Микки вздохнул и, казалось, сам воздух сотряхнулся от фальши. — Это было давно, а с течением времени мы теряем контекст происходящего и уже не можем оценивать события объективно. К тому же... Лю Ювей, почему ты вообще так злишься?       Он наклонился к ней и Лю Ювей уже знала, что сейчас она услышит то, что проникнет в самые её кости и застынет в сердце безжалостным налётом инея.       — Потому что это была твоя мать? Но ведь она даже не была тебе родителем. Ты её никогда не знала. — Лю Ювей могла видеть отражение своих глаз в его очках. — Знаешь, кто в действительности вырастил тебя как свою дочь? Не твоя мама и никак не твой непутёвый папаша.       Ему не надо было заканчивать мысль, чтобы она поняла. Лю Ювей даже не нужно было додумывать её, ведь это было тем, что она всегда знала. Как же глупо говорить, что ты не можешь выбрать только кровные связи, ведь ты редко можешь выбирать привязанность и к чужим людям тоже. Микки погладил её по голове ещё несколько раз, а потом, по просьбе врачей, вышел из палаты, оставляя её один на один с бурей за окном и её громко бьющимся сердцем. Безразлично очерчивая взглядом медсестру, что меняла ей капельницу, Лю Ювей поднесла руку к левой ключице, ведя ей ниже и улавливая собственный пульс. Она снова и снова вспоминала образ той женщины, пытаясь представить её без костюма, в гражданском; пытаясь представить её собственной матерью. Вместе с кровью по её телу передвигалась тоска, но она едва ли была связанна с человеком, которого Лю Ювей совсем не знала. Нет, это была тоска по принадлежности, ведь, может быть, именно этот человек мог бы дать ей это. Возможно, именно её отсутствие просверлило внутри бесконечную по своей глубине дыру, которую Лю Ювей была обречена носить на своей душе. Дыра в форме чего-то фундаментально важного. Дыра в форме дома.       Были ли у неё хоть обрывки воспоминаний про маму? Про её запах, её глаза, её руки? Целые четыре года жизни, которые она могла бы быть с ней, хоть что-то же должно было остаться?       Ничего.       — Вам больно? — Лю Ювей очнулась только от беспокойного голоса медсестры. — Вы держитесь за сердце.       — Всё нормально. — она убрала руку с груди и откинулась на подушку; в голове жужжал рой разобранных на части мыслей. — Можно включить телевизор?       — Только если недолго. — медсестра нахмурилась, но, как и все, не могла отказать Лю Ювей из-за её естественно требовательного выражения лица.       Хоть какой-то фоновый шум, чтобы не слышать скрежет внутреннего "я", настроенного против тебя самой же. Как же это жалко — быть замкнутой в пределах своего недееспособного тела со всей этой застоявшейся энергией, которая не может вылиться ни во что другое, кроме самобичевания. Лю Ювей пусто смотрела на сводку новостей, пока её взгляд снова не зацепился за то самое лицо, те самые белые волосы и жёлтые очки — она могла бы смотреть на всё это с ужасом или злостью, но внутри неё плескалось лишь нечто, напоминающее глубоко личную обиду. Тут речь даже не совсем о проигрыше, репутации и всех таких вещах. Она смотрела на него уже бесконечное количество раз, и только сейчас смогла сформировать свою искреннюю претензию: почему ты ведёшь себя так? Почему ты позволяешь себе настолько выделяться, тогда как я всю свою жизнь училась тому, как соответствовать? Что ты вообще о себе возомнил? Лю Ювей сжала пальцы на простыни, понимая, что если бы её воспитывали немного по-другому, то она бы точно сейчас кинула бы что-то в экран; но её всю жизнь тренировали не доставлять никому лишних проблем. Икса же этому, видимо, никто никогда не учил.       Откуда он взялся? Зачем он всё это делает?       Есть ли у него цель? Мечта? Есть ли у него дом, где он прячется от агентов Комиссии? Есть ли у него семья, к которой он может там вернуться?       Лю Ювей, вопреки всему, не желала ему плохого, так что надеялась, что всё это у него было. Надеялась, что хоть в этом они с ним фундаментально отличались и это различие и сделало её неспособной к открытому сопротивлению.

*

      Лю Ювей качнулась, чувствуя, как её сознание отъезжает в сторону. Чтобы удержать равновесие, она схватилась за стену частной клиники, которая на деле являлась лабораторией, куда Микки по неизвестной причине водил её с детства. Зрение размылось, сфокусировалось и затем снова размылось, превращая коридор в набор из бело-серых пятен, которые то и дело менялись местами. Небеса знают, как же у нее не было на это всё времени. У неё впереди ещё два экзамена, и защита курсовой, и подготовка выпускной речи, и... Тело снова дало сбой, его повело в сторону и уже плечо безвольно опёрлось о стену, пачкая университетскую форму побелкой. Пусть ей уже поскорее выпишут какие угодно лекарства, которые помогут справиться с усталостью; пусть и не надолго, ей и не нужно это долго. Просто нужно окончить университет, подписать контракт с ДОС и... Но на этом ведь всё не закончится, правда? Она почувствовала, как её колени подогнулись. Это ведь будет только начало.       В какое бы время года она не просыпалась, вокруг неё всегда холодный зимний свет и ей всегда надо куда-то идти.       — Ну-ну, чего ты. — Микки подошёл сзади, как наступающая на пятки тень и подхватил её под руку. — Тебе от сдачи крови плохо стало? Почему ты в кабинете не сказала?       Лю Ювей попыталась отстраниться от прикосновения, но быстро поняла, что уже не может стоять без того, чтобы не опираться о него.       — Просто... голова кружится.       — Нужно быть аккуратнее. — Микки аккуратно повёл её дальше, придерживая за плечи. — Нельзя так убивать своё здоровье. Повезёт, если анализы не покажут воспалительный процесс.       Какое же это лицемерие. Разве не этот же человек помогал ей окончить школу экстерном и водил её на день открытых дверей в университет? Как он может отчитывать её за действия, которым сам же и способствовал? Лю Ювей сглотнула сухость в горле и напрягла боковое зрение, чтобы поймать им лицо Микки; каким же глубоко мёртвым оно всё-таки было. Каким же предвещающим беду оно было. И как Лю Чжен только позволил этому человеку быть рядом со своим ребёнком? Хотя, кто вообще сказал, что на Лю Чжена можно положиться в плане принятия решений? Если бы у Лю Ювей были силы, она бы сжала руки в кулаки. И почему этот человек является её отцом; почему она в какой-то момент своей жизни вообще считала, что может ему доверять? Ей тошно от этого. Ей тошно от их родства, от их общей фамилии, от его роли в её жизни. Ей тошно от воспоминаний, где её маленькое тело сотрясалось в истерике и ластилось к своему единственному родственнику, а изо рта вырывалось компульсивное "я хочу домой, я хочу домой", хотя физически она весьма себе находилась у себя дома.       Она споткнулась и Микки прижал её ближе к своему боку. Лю Ювей в который раз за последние года подумала, что он легко мог бы её растлить, если бы захотел.       Она бы даже ничего не сделала. Она просто чувствовала, что заслуживает этого по причине, которой сама никогда не знала, но которая крепко засела в самих её костях.       Или, возможно, никакой причины не было и вовсе — такое просто случается с теми, кто попадается под руку. Кто оказался беззащитнее, чем нужно. Кто не мог оказать сопротивления или убежать. По этой причине Лю Ювей всю жизнь и ждала, что трагедия найдёт её; она почти молила, чтобы это наконец-то настигло её, ведь что есть хуже, чем ожидание? Ведь если ты знаешь, что этому суждено случится, так пусть же оно случится как можно быстрее. Но как же наивно было полагать, что худшее из того, что может случиться это прямое насилие. Насилие — это нечто слишком явное, нечто легко объяснимое и понимаемое; нечто, что легко задокументировать и легко осознать. А ещё, насилие — это показатель слабости, ведь позорит того, кто его совершает намного сильнее, чем жертву. Микки бы никогда такого не допустил. А ещё он знал Лю Ювей слишком хорошо, чтобы позволять ей чувствовать хоть какую-то предсказуемость, чтобы позволять ей видеть перед собой хоть какие-то факты, которые могли бы хоть что-то доказать.       — Кстати, ты знала, что у тебя универсальная группа крови? — Микки ласково погладил её плечи: так близко к шее, так близко к артерии; Лю Ювей была слишком слаба для сопротивления. — Это хорошо, ты востребованный донор. Можешь давать кровь кому угодно. Но, знаешь, в чём загвоздка?       Он дышал ей в самое ухо. Казалось, что сам воздух отравлен его присутствием.       — Если тебе самой потребуется переливание, то тебе подойдёт только кровь твоей же группы. — Микки улыбнулся и отпустил, напоследок заправив волосы ей за ухо. — Интересно, да? Что тебя может спасти только кто-то точно такой же, как и ты.       Лю Ювей не подняла на него глаз. Она устала; боже, как же она устала. Но даже через эту пелену усталости, что делает окружающий мир таким далёким и нечётким, Лю Ювей вспомнила, что у Микки тоже была первая отрицательная.       Она даже не зарегистрировала, как они приблизились к выходу из чёрного хода и как свежий воздух улицы прикоснулся к её лицу, а лучи солнца мазнули по глазам, заставив их прижмуриться.       — В любом случае, нам нужно подумать над твоей выпускной речью. — он открыл перед ней дверь машины, сам садясь на водительское сидение. — Это очень важно, ведь это создаст твой имидж для будущей геройской деятельности. Первое впечатление самое важное, да?       Лю Ювей не ответила. Она слегка качнулась, когда машина тронулась и посмотрела на своё отражение в зеркале дальнего вида: господи, какой же бледной она была. Почему она просто не могла быть выносливее? Кто-то ведь с рождения работает намного больше, чем она, кому-то приходится задыхаясь от усталости ползти всю жизнь лишь для того, чтобы под конец добраться лишь до её стартовой позиции. Она же сама так хотела этого. Она никогда бы не смогла спокойно жить как посредственность; в её венах всегда бы продолжала зудеть эта спешка, это желание занять место, для которого она была рождена. Ведь на самом деле и хорошо, что Микки её заметил. Один на один с отцом она бы прожить не смогла. Хорошо, что он показал ей единственный возможный путь, по которому она могла следовать без того, чтобы предавать себя. Она ведь с самого рождения другая — особенная. На её запястьях нет цифр, её неизвестно откуда взявшаяся сила могла устанавливать правила, но едва ли могла помочь Лю Ювей чувствовать себя безопасно.       Несмотря на все усилия, несмотря на все закономерности и распорядки, которые она выстраивала вокруг себя, этот мир по прежнему казался ей чужим.       — Я хочу пообещать изменить мир. — сказала она, пусто глядя в окно. — Пообещать, что инцидент с самолётом больше не повторится. Что Зиро больше не повторится.       — Это очень высокая планка. — Микки крутанул рулём; радовало то, что он хотя бы больше не смеялся. — Но поможет нам сделать вид, что твои способности произошли от веры. Маленькая королева, которая хочет подчинить весь мир своим правилам...       В груди Лю Ювей колыхнулся слабый огонёк надежды. Это ведь и правда её мечта — заменить правила этого мира на свои. Это то, ради чего она живёт; иначе жить она бы не смогла.       — Обещать людям стабильность это выигрышная стратегия. — Лю Ювей отвела взгляд, когда Микки встретился с её глазами в зеркале. — Люди устали от войн, устали от беспредела. Они просто хотят жить у себя дома, не чувствуя над собой постоянной угрозы и необходимости куда-то бежать. Ведь в таких случаях как с Зиро, например, бежать уже было некуда.       Имя Зиро заставляло дрожать даже её, ещё не родившуюся в те времена, когда он чуть не стёр полмира с лица земли. Они остановились на светофоре и Микки вдруг развернулся, бросив на неё взгляд через сидение и тут же приковав её к месту тем, что было в том взгляде. Как же трудно это описать. Лю Ювей просто почувствовала, как на её коже пляшет чувство угрозы.       — Подари им ощущение дома, и тогда они просто не смогут в тебя не поверить. — голос Микки звучал так, будто он действительно искренне верил в то, что говорит. — Ответь на зов тех, кто никак не может найти себе место в этом мире. Людям это необходимо. В конце концов, любой человек, у которого нет дома, всегда будет фундаментально неполноценен. А они не хотят так себя чувствовать.       Лю Ювей резануло по живому. Загорелся зелёный и Микки отвернулся от неё, но боль продолжала пульсировать где-то за рёбрами, словно они раскрошились и впились осколками в эту бессмысленно дёргающуюся мышцу. Казалось, вся прошлая непродуктивная сонливость отошла на второй план из-за этого оглушительного чувства, которое не могло найти себе ни описания, ни выхода. Лю Ювей хотелось положить себе на сердце руку и стиснуть, но это едва бы успокоило боль; а она никогда не делала ничего бессмысленного. Она просто потупилась в окно, за которым мелькали здания приватных коттеджей и сжала пальцы на ткани штанов, почти слыша её хруст. Ей как будто бы ткнули пальцем в свежую рану, которая с каждым годом парадоксально становилась только свежее. Лю Ювей не знала, что делать с настолько откровенной слабостью. Она насильно выпрямила позвоночник и попыталась выкинуть из груди это нескончаемое чувство тоски, а из головы — образ ночного звёздного неба.       — Но и ты должна понимать, что нельзя всегда стоять на месте. Люди любят стабильность, но они терпеть не могут стагнации. Поэтому нужно двигаться в ногу со временем, иначе люди просто скинут тебя с трона.       Микки был прав. Ни смотря ни на что, Лю Ювей знала, что он никогда бы не соврал ей напрямую. Она отстранённо подумала, что даже если он и мучает её, то он мучает именно её, а не кого-либо другого. И когда он с ней закончит, она станет чем-то — она ещё сама не знала чем, но уверена, что это будет нечто совершено особенное. Микки был нужен ей, она могла его использовать ради своей цели точно так же, как она была нужна ему для неизвестно чего; но, видимо, нужна очень сильно. Лю Ювей не знала ничего наверняка, поэтому могла добиваться конкретики лишь в собственных мыслях: закончить университет, стать героем, стать Иксом. Исправить все неровности и непредсказуемости мира. Достичь чего-то, что наконец-то помогло бы ей закрепиться в этом мире и заработать себе право на существование, которое мало кому даётся по праву рождения. Она заправила прядь волос за ухо, отметив, что отстригла их на эмоциях перед поступлением, устав от того, что её воспринимают несерьёзно. Если бы такая мелочь могла хоть в чём-то помочь.       Ей просто нужно продолжать. И тогда, возможно, всё наконец-то обретёт смысл.

*

      У Лю Ювей страшно болела голова, но какой же мелочью это было.       После всех травм, которые пережило её тело, такие последствия казались просто смешными. Что не было смешным, так это то, что она всё ещё не могла нормально участвовать в геройской деятельности из-за многочисленных переломов, которые то отказывались нормально срастаться, то давали последствия в виде ограничения подвижности суставов и отдышки после минимальной физической нагрузки. Не то, чтобы она и до этого не знала, что такое хроническая боль и усталость, но раньше это никогда не становилось проблемой; теперь, до полного восстановления, она была вынуждена ограничиваться волонтёрством и конференциями, на одной из которых она только что и выступила. Ворот рубашки неприятно сдавливал ей шею, ноги под колготами с каждой минутой чесались всё сильнее, но это, опять-таки, мелочи. Она только закончила говорить и сходила с трибуны под аплодисменты, от которых виски начали пульсировать только сильнее и смочила пересохшее горло водой; к алкоголю ей нельзя было прикасаться из-за таблеток. Досадно.       Она отошла чуть поодаль, в более тихий угол, пытаясь совладать со своим организмом и тогда заметила его. Точнее, она, конечно, знала, что он тут есть, но лишний раз в этом убеждаться не сильно хотела. Лю Чжен стоял за камерой, которая только что зафиксировала её идеально выверенную речь для иностранных спонсоров ДОСа. Лю Ювей поверхностно отметила, что он довольно сильно поменялся с возрастом: волосы видимо поредели, лицо осунулось и опустилось вниз, исполосованное линиями морщин. Такой естественный процесс. В геройской сфере мало кто имел возможность состариться: сила веры поддерживала желаемую фанатами внешность; ну, или же внешность, с которыми они впервые увидели героя, если вспомнить Маленького Джонни. Ну, или же предполагаемую внешность, вспоминая Микки, который и в молодости выглядел значительно старше. Но ему это только на руку. Это создаёт ему образ добродушного человека, которым на деле, он, естественно не является. Интересно, человек ли он вообще? Есть ли в нём хоть что-то, что попадало бы под это определение?       Лю Ювей отвернулась, когда увидела, как тот самый человек со спины подошёл к её отцу и положил ему руку на плечо.       Она поговорила ещё с несколькими людьми, — иностранными гостями, бизнесменами, меценатами, — переключаясь с одного языка на другой, прежде чем мероприятие приблизилось к концу, а головная боль стала единственным, что она всё ещё могла осознавать в своём теле. Сдавшись под её натиском, Лю Ювей проскользнула в небольшую подсобку перед чёрным входом в здание, тяготя к отсутствию света и относительной тишине, как делала ещё в глубоком детстве после дня в садике или начальной школы. Запах картона и лёгкого слоя пыли наполнил её легкие, что равномерно расширялись и сужались, пытаясь держать под контролем хоть что-то. В последнее время жизнь ощущалась как подвеска со сломанным креплением, которая в любой момент грозилась просто опасть и скатится пол ноги; а ты можешь и не заметить. Интересно, насколько быстро Лю Ювей заметит, если её сердце вдруг перестанет биться? Упадёт замертво сразу или на полудвижении, как всегда собираясь что-то сделать?       Она провела рукой по линии роста волос, шумно выдыхая.       Этот период надо просто пережить. Жизнь просто не оставляет другого выбора.       — О, Лю Ювей! — внезапно, слух резанул скрип двери, а за ним и звук голоса, который слышать хотелось в последнюю очередь.       Лю Ювей нехотя подняла глаза на стоящего в проходе Лю Чжена: свет из главного зала бил ей в глаза через прорези в его силуэте.       — Я тебя уже обыскался. Чего это ты спряталась?       Каким же неискренне опасливым был его голос. Словно она не его дочь, а мало изученное дикое животное, к которому даже с прутьями клетки не подходят близко.       — Хотелось побыть в тишине.       Лю Чжен снисходительно помотал головой, состроив такое выражение лица, что его тут де захотелось содрать вместе с кожей. Вопреки всем надеждам Лю Ювей, он пошёл вглубь помещения и облокотился о стену напротив, задумчиво засмотревшись куда-то в пустоту. И когда всё дошло до того, что она даже фальшиво улыбнуться ему не может? Что даже нахождение с ним в одной комнате делает воздух непригодным для дыхания? Лю Ювей насильно опустила плечи, чувствуя, как головная боль возвращается. Он ведь даже ничего такого и не сделал. Но всё равно он одним своим существованием продолжал поднимать из глубин её сути то, на что она вообще не желала обращать внимание; но что, видимо, неотвратимо в неё вросло. Сквозь темноту она бегло оглядела его с головы до ног, чувствуя стынущую на языке желчь. С недавних пор к многочисленным вопросам к этому человеку у неё добавилось ещё пара: зачем ты поступил так с моей матерью? Любил ли ты её вообще или опять ввязался в чей-то идеально срежиссированный план; в игру, в которой заведомо не мог победить? Любил ли ты её? Любил ли ты меня?       Но, по правде, это не имело никакого значения. Иногда любовь совершено ничего не решает.       — Знаешь, мы очень рады, что ты поправляешься. — было начал он, но Лю Ювей меньше всего в жизни хотелось слушать его дальше. — Ты большая молодец, что так быстро встала на ноги. Но не забывай беречь себя, ладно?       Казалось, большего отвращения она не могла испытывать ни к кому другому.       — Микки молодец, что даёт тебе работу, где тебе не надо напрягаться физически, но тебе всё равно нужно больше отдыхать. — он тепло улыбнулся ей, глядя в глаза; лучше бы он её ударил.       Да что ты знаешь о моём здоровье? — хотелось сказать. В пять лет я упала на руку и ты даже не удосужился проверить её, пока посреди ночи мне не стало настолько невыносимо больно что я не начала кричать. Лю Ювей поджала губы. И даже тогда ты был уверен, что у меня нет ничего серьёзного, ведь я "иногда могу истерить просто так." Это был перелом со смещением. Ты не знаешь ни о моих хронических болях, ни о справке от психиатра, ни о том, что я специально обжигала себе руки твоей зажигалкой чтобы лучше сосредоточиться на подготовке к экзаменам. Ты...       — Я говорил об этом с Микки, но ты его знаешь... — Лю Ювей, к сожалению, очень хорошо его знала. — Но всё-таки хорошо, что у него есть доступ к такому лечению, иначе тебе могло и не посчастливиться выжить.       Вот чего он вообще добивается? Лю Ювей было невыносимо слышать это имя с его уст; будто бы всю её жизнь окружает одно только это имя.       — Хорошо, что он вот так вот появился в моём детстве, да? — внезапно сказала Лю Ювей.       Лю Чжен едва не вздрогнул; он не привык её слышать.       — Да... — неуверенно протянул он, слегка поправив очки. — Всё таки, это моё самое правильное знакомство в жизни. Он здорово тебе помог тогда, да и...       — А что бы ты сделал, если бы он меня растлил?       Между ними обрушилась тишина всех тех лет, на протяжении которых они так и не говорили нормально. Лицо Лю Чжена менялось как в замедленной съёмке: расслабленная улыбка сползла, брови слегка приподнялись, а очки почти комично съехали вниз по переносице. Как же легко было считывать его эмоции. Лю Ювей чувствовала, как внутри пузырится совершенно больное и злое удовольствие. И вот это то, кем она выросла? Человеком, который упивается мимолётнейшим намёком на власть над тем, кто, вне зависимости от её желания, всё ещё имеет эту власть над ней? Какая всё-таки жестокая штука эта кровная связь. Она была ему дочерью — он никогда не был ей отцом. Он никогда не защищал её, но, всё же, в своих самых далёких и тайных мечтах Лю Ювей представляла, что однажды это таки случится. Так ли это противоестественно, ждать защиты от своего родителя? Лю Ювей впилась ногтями к ладони, понимая, что да. Она не могла этого ждать, потому что у неё никогда такого и не было. Сувениры из раннего детства у неё были только в виде шрамов, которые своими противными линиями оплетают всю её суть.       — Лю Ювей, ты чего... — и это всё, что мог сказать ей этот человек. — Что ты такое говоришь?       Он весь побледнел и его голос дрожал, но Лю Ювей было всё равно; ей хотелось только смеяться от того, насколько абсурдной была эта ситуация.       Чего от него вообще можно было ждать? Даже если бы насилие было более очевидным, даже если бы оно лежало перед ним на ладони в виде судебно-медицинской экспертизы, этот человек всё равно отказался бы верить. Ей было абсолютно наплевать, была ли это сама его суть или невольный выбор, который он делал от невозможности как либо повлиять на ситуацию. У неё самой этого выбора никогда не было. За стенкой, совсем рядом, шумели голоса, но Лю Ювей чувствовала себя как никогда одинокой, стоя в полумраке со своим единственным живым родственником в этом мире. Холод пробирал её до рёбер и того, что было под ними. Но, разве имело какой-то смысл обижаться и закатывать истерики именно сейчас? Лю Ювей уже давно не хотела иметь с этим человеком ничего общего. Она уже давно переросла желание начать воспринимать его как своего союзника, как ещё одну жертву обстоятельств только для того, чтобы снова напороться на небрежно пущенное в неё предательство. Оно просто того не стоило.       Боги, почему она всегда становилась таким ребёнком рядом с ним?       Уже развернувшись для того, чтобы уйти, Лю Ювей остановилась от того, что её схватили под локоть. Как же она ненавидела, когда он её трогал.       — Он что-то с тобой делал? — лицо Лю Чжена выглядело неестественно серьёзным; у Лю Ювей не было и капли желания на него смотреть. — Скажи мне. Он...       Она сама не поняла, как засмеялась. Этот смех вырвался из самых её глубин. Она смеялась и вместе с ней смеялась девочка восемнадцати, четырёх, четырнадцати лет. Её жизнь была одним большим спектаклем, в котором каждые упивались игрой своей роли и только ей одной забыли выдать этот сценарий. Она словно находилась за самими кулисами и могла ясно видеть, что всё происходящее — постановка; что эмоции и действия людей — это не более чем заученный текст, который никогда в самом деле не достигает их сердец. Лю Ювей резко высвободила свою руку, стараясь не морщиться от боли в едва сросшихся костях. Но как вообще возможно наложить что-то такое на слова? Даже если бы она однажды захотела встретить понимание у другого человека, то как бы она описала весь этот ворох неконтролируемых чувств? Не важно, потому что она и не собиралась его искать; у неё была только она сама и она держалась за это, как корабль мог бы держаться за ломающийся якорь во время бури. Лю Чжену, кажется, опять не хватало слов.       — Нет. — бросив это, она вышла на прохладу улицы, оставляя отца одного.       Он не пошёл за ней следом. Лю Ювей облокотилась о стену здания, пытаясь успокоить всё накопившееся в ней разочарование, гнев и что угодно ещё, что из года в год продолжало зудеть у неё под кожей. Она не знала, зачем наговорила всё это; она даже не знала, была ли права. Микки, в конце концов, дал ей всё, чего она когда-либо хотела и могла хотеть, а Лю Чжен никогда не проявлял к ней жестокости или откровенного пренебрежения. Всё это было так тонко, всё это настолько сильно существовало только в её обрывочных воспоминаниях и чувствах, что возникает резонный вопрос — а было ли это вообще? Микки, безусловно, был скользким ублюдком, но чем именно он навредил ей настолько сильно? Лю Ювей поджала губы, упираясь затылком в стену. Но, если она не может обличить в слова то, что он с ней сделал, то, выходит, что он не сделал ничего. Что же тогда получается? Что всё это время внутренний голос был прав и она сама во всём виновата?       Боги, как же ей хотелось домой.       Усталость обрушилась на неё настолько сильно, что она не сразу почувствовала присутствие рядом другого человека. Радары сработали с опозданием, но, всё же, сработали: Лю Ювей разом ощетинилась и резко развернулась. Зрелище было настолько интересным, что её глаза даже не сразу поняли, что видят. Перед ней стоял Икс, — да, тот самый новый символ страны, — с глуповатым от удивления лицом. Одна его рука держала нечто, напоминающее электронную сигарету, а другая сложилась в щелчке, которого так и не случилось. Лю Ювей готова была предположить, что её мозг уже окончательно сдал и начал показывать ей развлекательные галлюцинации, но Икс вдруг совсем по живому отряхнул пиджак, выдохнул струйку дыма и улыбнулся ей.       Как будто бы они были старыми приятелями, случайно встретившимися на перекуре. Лю Ювей вдруг резко почувствовала необъяснимую тягу к никотину, хотя всегда стремилась не вводить курение в привычку; но, видимо, жизнь ей ничего другого предложить и не может.       — Привет! — для полноты абсурда щебечет Икс, пытаясь скрыть, насколько его сейчас застали врасплох. — Ты что тут делаешь?       — Работаю. — мёртво сказала Лю Ювей, указывая здание позади неё.       — Я тоже! — живо подхватил Икс, будто бы обрадовавшись, что они нашли общую тему. — Точнее, только что закончил.       Лю Ювей могла бы очень много сказать про его "работу". Например, то, что по большей части в медийном пространстве он мелькает только как человек, который на своих ночных стримах оценивает СЕО геройских агентств от одного до десяти и играет в какую-то пиксельную игру, где никак не может победить скелета в странных розовых тапочках. Из её тела ещё не выветрилась эта противная внутренняя дрожь, чтобы фильтровать даже такую очевидную мелочность. Она сложила руки на груди, касаясь шёлка своего платья и сменила Икса взглядом; тому, кажется, от такого внимания к себе стало не по себе. Ещё один человек, чьих чувств она совсем не собирается учитывать.       — Надо же. — мёртво уронила она. — Раз в год и палка стреляет.       Икс, кажется, не понял, стоит ли ему посмеяться над этим или стыдливо опустить глаза в пол, признавая её правоту. Вместо этого он, как-то нелепо переминаясь с ноги на ногу, протянул ей свой вейп. Его чёрный корпус блеснул под светом фонаря. Лю Ювей опустила на него взгляд, понимая, что есть большая вероятность того, что всё происходящее — это просто какой-то сюрреалистический сон, в котором она застряла уже на как много лет подряд. Она настолько в нём застряла, что молча берёт предложенное, не задумываясь ни о том, кто человек перед ней, ни о том, какие у него могут быть намерения. Корпус вейпа всё ещё слегка тёплый от пальцев Икса, когда она берёт его в свои и делает затяжку, обжигая свои лёгкие и пуская в кровь никотин. Выдыхает дым и передаёт вейп обратно Иксу — ну, идиллия! Он берёт, поглядывая как-то опасливо, — господи, но неужели она действительно такая пугающая? — тоже затягивается и глуповато хлопает ресницами, будто бы он какой-то обычный офисный работник, а не герой номер один с неконтролируемой силой.       Лю Ювей недолюбливала его. Но, на удивление, не могла сказать, что ненавидела.       — Плохая привычка, но помогает. — Икс одёрнул ворот своего пиджака, на котором уже успело остаться пятно неизвестного происхождения. — Знаешь, против стресса и всего такого. Иногда можно.       — Ты хочешь рассказать мне что-то про стресс? — Лю Ювей угрожающе подняла брови, но внутренне осознала, что даже слегка развлекается; давящий на грудную клетку узел если не ослаб, то стал слегка меньше мешать.       — Ни в коем случае. — Икс поднял руки в капитуляции. — Я знаю, что у тебя беда на беде. Кстати, без тебя на Турнире было скучновато.       — Правда? Скучно было по второму кругу всех побеждать?       — Ой, это. — Икс отмахнулся, скривив лицо. — Сложно это всё... Но, знаешь, в этот раз я кое-что понял.       — Да ты что. — Лю Ювей даже не пыталась бороться с лезущим на слова сарказмом. — И что же?       — То, что знал всегда. — он снова затянулся, но на этот раз не выдохнул дым; он лениво клубился у его рта, растворяясь в воздухе. — Мне здесь места нет и никогда не было. А что насчёт тебя?       Лю Ювей почувствовала резкое желание втянуть голову в плечи. Всё-таки, очень странный человек, этот Икс — в одну секунду разыгрывает с ней какой-то очень плохой спектакль, в другую — ошарашивает невесть откуда взявшейся серьёзностью, которая, к большому стыду, царапнула где-то опасно близко к прорези между рёбрами. Зачем она вообще с ним говорит?       — Я всегда знаю, где моё место. — она вздёрнула подбородок, смотря на Икса с вызовом; но тот, как оказалось, никакого вызова принимать не собирался.       Он посмотрел в ответ мягко. Так мягко, что Лю Ювей до боли ясно ощутила, что она врёт. Правда в том, что она всю жизнь чувствует себя, как смазанная фотография репортёра, которую не включили в газету, но оставили пылиться в архиве — ну и что с того? Что Иксу об этом знать? Но смотря на него, Лю Ювей невольно вспоминала все те разы, когда видела его на экранах и отчётливо ощущала то, как же он не вписывается. Сейчас она видела его вживую и мало что изменилось — даже в реальности он продолжал выглядеть как прифотошопленный фрагмент, грубо нарушающий всю целостность картинки. Казалось, даже не прилагай он усилий для того, чтобы выделяться, что-то глубоко сидящее в нём всё равно бы создавало этот пугающий эффект зловещей долины. Где-то в груди за рычаги потянула знакомая тоска, будто бы Икс попадал под какое-то расплывчатое определение "своего". Лю Ювей длинно моргнула, пытаясь отогнать чувство.       Но они были чем-то похожи. Им обоим не хватало чего-то жизненно важного.       — Я рад, если так. — Икс спрятал свой несчастный вейп в карман и развернулся к ней спиной, улыбаясь. — Хорошего вечера.       Он щёлкнул пальцами и пространство пошло рябью, разрываемое всплесками жёлтого и розового. В следующий миг всё исчезло, включая Икса.       На месте, где он стоял, остался лежать одинокий цветок.       На самом деле, жизнь Лю Ювей была бы куда лучше, если бы состояла исключительно из подобного набора пафоса и абсурда, но нет.       На следующий день она, одетая в свою любимую рубашку, снова направлялась в кабинет Микки, стуча каблуками по полу коридора. В её сердце наступило какое-то странное затишье, граничащее с полным безразличием. Она уже устала об этом беспокоиться — да и какая разница, что она чувствует, если всё ещё может вставать по утрам и двигаться дальше. Любое чувство временно, хорошо это или плохо. Поэтому, открывая дверь и в первую очередь видя сидящего там Лю Чжена Лю Ювей просто позволяет привычному кому растаять в горле. Он смотрит на неё с удивлением — на самом деле, Лю Ювей даже может выделить для него ошмёток жалости. Как вообще возможно обижаться на человека, который, по всем определениям, не мёртв, но по его глазам не скажешь, что он всё ещё здесь? Что ему возможно доказать? Зачем тратить на него энергию, если заведомо знаешь, что она улетит в никуда?       — Лю Ювей? — его голос звучал как-то странно взволнованным. — Что ты...       — Лю Ювей! — Микки радостно вскочил со стола, на котором до этого сидел и подошёл к ней едва ли не с раскрытыми объятиями. — Рад видеть, что тебе уже лучше.       Такое его хорошее настроение не сулило ничего хорошего, но Лю Ювей совсем не хотелось играть в угадайку. Она могла бы осознать это чувство смирения с ужасом, если бы это самое смирение уже не завладело её кожей, на которой не дрогнул ни единый волосок. Лица Микки и Лю Чжена были разными, как определение противоположных эмоций: Микки едва сдерживал широкую улыбку, позволяя уголкам рта лишь слегка завернуться, в то время как Лю Чжен с каждой секундой бледнел всё сильнее, словно опять услышал что-то про растление. Из двух чашек на столе медленно уходил пар; щиколотки Лю Ювей медленно немели от неудобных туфель. Почему все вообще считают, что ей становится лучше? Должно быть, её привычка продолжать двигаться даже сквозь невыносимую боль сыграла с ней злую шутку, ведь никто не может заглянуть внутрь неё и по настоящему увидеть, что она чувствует.       Должно быть, это и не имело никакого значения, ведь она, по неизвестной ей причине, это всё заслужила.       Или, возможно, никакой причины не было и вовсе — такое просто случается с теми, кто попадается под руку.       В любом случае это не имело никакого значения.       — Знаешь, мы тут с твоим отцом подумываем устроить тебе отпуск.       Судя по всему, названный отец слышал об этом впервые.       — Отпуск? — безвольно соскользнуло с её языка. — А где?       — Возле космического корабля.       Конечно, ничего не бывало просто так; и Лю Ювей знала об этом, как никто другой. Этот разговор в целом уступал по абсурдности только её недавней встрече с Иксом, но какой смысл имело искать в нём нескончаемые подводные камни, если итог всё равно останется один? Она не может сопротивляться. Она вынуждена играть в игры Микки, вне зависимости от своего желания и вне зависимости от своих возможностей, просто потому что оказалась беззащитнее, чем нужно и не могла ни сопротивляться, ни убежать. Что ещё оставалось кроме того, чтобы смириться с этим? Её руки больше не могли даже сжаться в кулаки и теперь безвольно свисали вдоль тела. Это всё, конечно, временно: ещё чуть-чуть, и она снова соберётся и с ещё большими силами ринется в бой; против своей жизни, судьбы, против чего угодно. Ведь сама жизнь никогда не обещала ей ничего хорошего, она сама выгрызала себе мельчайшие крохи того, что принято считать успехом.       А сейчас... Что ж, она уже так давно знает Микки, так что он вряд ли сможет её чем-то удивить.

*

      Лю Ювей сильно переоценила себя.       Казалось бы, в её душе уже не существовало место для удивления тому, что может сделать Микки; это могло ранить её, но она, по крайней мере, была к этому готова. К этому же она готова не была. Увидев Большого Джонни у руин космического корабля, она с тупым смирением остановила машину и побежала туда вместе с Циан, к своему стыду ощущая куда меньшее волнение, чем должна была. Интересно, это было от усталости или всё дело в том, что она изначально не была способна на глубокие эмоции? В любом случае казалось, что её намного больше беспокоила боль в щиколотке от бега на каблуках и слетающая шляпа, пока... Они приблизились к кораблю и это всё изменило. Лю Ювей слегка затормозила, едва не подвернув ногу на неровной местности и захлебнулась от потока новых чувств, которые неведомой силой вливались прямиком ей в глотку. Ей было больно от вида разрушенного корабля, будто бы он являлся живым существом, которое упало с неба и разбилось насмерть. Её тянуло внутрь и одновременно с этим ей хотелось убежать, упасть в какую-то ямку и заткнуть уши руками — что угодно, лишь бы выйти из радара этого чувства.       Возможно, она знала это всегда.       Когда смотрела на небо, когда просилась домой, когда вращала перед собой глобус и не могла найти ни одного места, которое могло бы стать её собственным.       Она могла только догадываться, каким было её лицо, когда она вошла внутрь и ударила тростью. Золото растеклось по полю боя, подчиняя всех приказу: замерли обломки, замерли герои, замер и Большой Джонни, расстроенный тем, что его хозяина ранили. Впервые увидев его, Лю Ювей ощутила что-то сродни тому, что чувствуют эмигранты услышав родную речь в чужой стране. Терзающий ей горло голод притупился и обострился одновременно: она почувствовала родство, о котором мечтала с раннего безрадостного детства, но тут же поняла, что жизнь теперь станет ещё невыносимее. Ведь это только для того, чтобы закалить душу, нужно много времени — а для того, чтобы снова навеять ей тоску по теплу потребуется всего один неосторожный миг, даже если тепла как такового она никогда и не знала. И всё это из-за одного только кота. Она ясно помнила этот момент и сейчас, подходя ближе и касаясь его носа ладонью, будто бы прожила его ещё раз, только теперь с живущим в сознании пониманием.       Его дом ведь тоже был не здесь. И каким бы хорошим родителем для него не был Джонни, он никогда не сможет заменить ему инопланетного маму и папу.       Будь она чуть слабее, к её глазам могли бы подступить слёзы. Но она не плакала ни при виде трупов учёных, ни при виде раненных детей, ни при виде покалеченного человека, который должен был считаться её другом. И уж тем более ей не хотелось плакать при виде героев, которые пришли сюда с одним приказом, в целесообразности которого они ни разу не усомнились, — убить. Она не дрогнула, проходя мимо застывшей с занесённым кулаком девочки подростка, которая, как оказалось потом, в тот вечер потеряла едва ли не всё — и только потому, что оказалась не в то время и не в том месте. Потом, Лю Ювей узнает, что Луоли с детства была её фанаткой и именно её злосчастная выпускная речь привила девочке мечты о героизме. Должно быть, в тот момент она сильно разочаровалась. Ведь Лю Ювей не действует по велению момента, вся её жизнь — это чётко выстроенное расписание, в котором список дел никогда не становится короче, сколько галочек в нём ни ставь; и в который точно не входит позволить убитой горем девчонке убить своего злейшего врага на месте. Справедливость, которую она проповедовала, существовала по большей части лишь в концепциях и далёком будущем.       Впрочем, в тот момент её не волновало даже это.       Казалось, сознание Лю Ювей полностью обратилось в воспоминания и составление фактов прежде чем очнулось посреди больничного коридора на пути в палате Джонни. Как же она ненавидела больницы; ну, или же тот факт, что она провела в них едва ли не большую часть жизни. Теперь стало ясно, почему. Конечно же Микки не заинтересовался просто абы каким ребёнком своего университетского друга. Конечно же он не просто так водил её по бесконечным кабинетам врачей, которые не лечили, а изучали её тело. Он неспроста давал ей страх и неспроста он действовал на неё слабее, чем на любого другого человека. Неспроста на её запястье никогда не отображались числа Веры. Оказывается, все несостыковки в её жизни объяснялись таким простым и одновременно с этим не укладывающимся в голову фактом; оказывается, у этого всего всё это время было объяснение. Как и тому, что её мать, Старнайт, погибла при плохо установленных обстоятельствах почти сразу после крушения этого корабля — не первого корабля, которому случилось оказаться на их планете.       В четвёртом году на их земли уже садился корабль, который благополучно улетел, неизвестно с какой целью высадив несколько инопланетян. Среди которых, как оказалось, была мать Лю Ювей.       Лю Ювей бесшумно надавила на ручку двери и переступила порог палаты, не зная, какое выражение лица стоит сымитировать. Джонни положили в больницу с ожогами и частично спутанным сознанием после ударов током — не самые худшие последствия из всех, что могли быть после такого. Лю Ювей не знала, было ли сильно плохо то, что она, после комы, многочисленных переломов и многих лет хронической боли не могла найти в себе переживания по повожу того, что явно было менее серьёзным. На её зрение тут же накатило воспоминание, где он, в своей привычной чёрной водолазке с абсолютной пустотой смотрел на её вспоротое предплечье, когда понял, что сухожилия не были повреждены. Она сморгнула его, надеясь, что это не было слишком заметно. Возле койки Джонни уже сидела Циан: блики заскользили по её распущенным волосам, когда она обернулась, сверкнув приветливой улыбкой. Из-за её головы тут же выглянул Джонни, издав удивлённый звук, когда из его перебинтованных рук вырвался до этого мирно спавший кот. Он подбежал к её ногам и тут же встал на задние лапы, впиваясь когтями в ткань штанов и просясь на ручки.       Он всегда так на неё реагировал. Словно она по определению была ему роднее чем человек, который его вырастил.       Ты особенная, Лю Ювей.       — Привет! — Джонни весело замахал, но тут же скривился от боли в руке. — Джо, походу, только тебя и ждал тут.       Лю Ювей привычным жестом подняла его на руки, игнорируя комом засевшую в горле правду. Ещё одна тайна, которая никогда не сорвётся с её языка.       — Привет. — Циан искренне улыбнулась ей и тут же встала для того, чтобы притянуть к койке ещё один стул.       — Как ты себя чувствуешь? — Лю Ювей села, коротко кивнув в благодарность.       — Почти здоров! — Джонни потянулся к своему коту, что теперь топтался на коленях Лю Ювей, выбирая себе позу для будущего сна. — Мне почти не досталось, это Гостблейд огрёб по полной. Эх, блин, жалко его...       Лю Ювей с чистым сердцем позволила себе пропустить большую часть сказанных дальше слов мимо ушей; новая гиперфиксация Джонни в виде разведённого неудачника средних лет мало чем заслуживала внимания. За жизнь ей такого и без этого хватило с лихвой; радовало только то, что хотя бы от Циан она никогда не слышала подобных речей о мужчинах. Но слух быстро споткнулся на смене темы и, в особенности, о название агентства, которое уже держало в заложниках одного из друзей Лю Ювей.       — ... Я планирую попроситься у Зака перевести меня в ДОС. — Джонни бездумно вертел в руках кончик хвоста своего питомца, за что получил предупредительное шипение. — Он всё равно что-то там говорил о том, что хочет устроить сделку с Микки.       Взгляд сфокусировался, до боли чётко вбирая в себя картинку белой больничной простыни, изрезанной складками. Лю Ювей перевела взгляд на Джонни и на секунду смогла заглянуть в его глаза: как же мало на самом деле там было живого. Переливы зелёного всегда заставляли себя сверкать ярче, чем были способны физически из-за какого-то внутреннего нарушения; нарушения, которое Лю Ювей не могла идентифицировать, потому что не могла долго смотреть людям в глаза. Ей стало мерзко от самой себя. Она сглотнула это отвращение и оно прокатилось куда-то глубоко внутрь, ко всем остальным деструктивным эмоциям, которые копились внутри её тела. ДОС... Джонни обронил это так легко, что сначала даже было и не понять, что скрывается за этими тремя буквами. Кто за ними скрывается.       — Ты хочешь в ДОС? — голос Лю Ювей звучал, как всегда, нейтрально, но под ним собиралось целое землетрясение; Циан молчала.       — О, — Джонни посмотрел на неё и она была вынуждена отвести взгляд. — да... Чтобы стать сильнее. И чтобы больше не быть такой обузой для вас, ребята.       Всех ощущений Лю Ювей разом коснулся холод. Она спрятала глаза на выпирающих ключицах Джонни и закусила внутреннюю сторону щеки. Вот и как, как она ему скажет? Она ведь даже для себя самой это не может сформулировать. Единственное, что она может сказать внятно: тебя будут использовать против меня; но это слишком эгоистично. Да это и не было единственной причиной. Лю Ювей просто не хотела, чтобы с её другом случилось нечто такое же ужасное, что когда-то случилось с ней, но насколько бы ужасным это нечто не было, она никак не могла это назвать. Как хоть что-то может существовать без названия? Лю Ювей не знала. Единственное, что она знала — она всей душой хотела найти способ, которым могла бы защитить от этого маленькую себя; но, поскольку это уже невозможно, то хотя бы не допустить распространения этой заразы на людей, которых она любит больше всего в этом мире.       Лю Ювей чувствовала себя землёй, на которой снова и снова обречена проливаться кровь людей, которых она любит больше всего в этом мире.       Глупо отрицать, что некоторые земли, как ни крути, существуют только для того, чтобы на них проливалась кровь.       — Но ДОС это ведь не то же самое, что ФОМО. — неожиданно вмешалась Циан; её голос стал непривычно нейтральным. — Микки, он... Не такой как Зак.       Она смотрела в пустоту. В её голове мелькали воспоминания, о которых Лю Ювей могла только догадываться; и, всё же, её сердце забилось чаще от узнавания.       — Ну, в этом, как бы, и смысл. — Джонни отвёл взгляд и окну так, что его нельзя было прочитать. — Зак за всё это время не дал мне ничего, что реально могло бы помочь мне стать сильнее. Он просто мной пользовался.       — Микки тоже пользуется. — выпалила Лю Ювей. — Всеми своими героями. Он ничем не лучше.       Потому что так устроена система, хотелось сказать. Потому что в нашем мире по чистоте намерений один никогда не будет лучше другого, но с одним ты хотя бы можешь быть в большей безопасности. Одни просто лучше себя контролируют: они либо сберегли в себе первородные зачатки человечности, либо хотя бы могли в достаточной мере пародировать её и не иметь склонности к излишней жестокости. Если Лю Ювей было суждено взять на себя роль жертвы, — нет, нет, нет, она никогда не была жертвой, — так пусть же эта роль достанется только ей. Возможно, она действительно собиралась всё это сказать, и запутаться в своих словах, и вывалить из души всё то, что застряло там как когти дикого животного в том, кто, возможно, и не желал ему зла, но заставил его почувствовать угрозу. Лю Ювей едва не открыла рот перед тем, как Джонни развернулся к ней и... В глубине его зрачков было понимание. Рыжие пряди нерасчёсанной копной падали ему на лоб и он смотрел на неё с полным пониманием.       — Вейвей, я в этом бизнесе с девяти лет. — он провёл пятернёй по пробору, убирая волосы с лица. — Конечно, я всё это знаю. Но у нас хотя бы есть возможность использовать их в ответ, да?       Лю Ювей всегда и использовала; по крайней мере думала, что использовала. Но насколько равноправным было это использование, если, как бы она ни старалась, она всегда была на шаг позади?       Знаешь, кто в действительности вырастил тебя как свою дочь?       — Теперь меня наконец-то появилась цель. — его голос обрёл твёрдость. — По крайней мере, теперь я знаю, для чего встаю по утрам. Конечно, как тогда, в детстве, дома с папой, уже не будет, но жизнь же необязательно должна быть ужасной, правда?       — Я понимаю. — снова заговорила Циан. — В плане, у меня особо никогда не было дома, но я понимаю это желание жить хоть сколько-то нормально. По крайней мере, я поняла, что дом может означать не только физическое место.       Лю Ювей почувствовала прикосновение к своей руке. Она напряглась, чтобы не одёрнуть её и взглянула на Циан: несмотря на весь мрак и усталость в её чертах, сейчас она улыбалась тепло. Между рёбрами что-то кольнуло то ли нежностью, то ли болью. Ах, если бы у неё только было то, что можно назвать домом! Она поделилась бы им со всеми, кого любила; со всеми, кто оказался также обделён.       — Именно! — подхватил Джонни, поубавив серьёзности в своём тоне. — Я нашёл его в вас, ребята. Так что, мы, по крайней мере, можем держаться вместе, ха-ха.       Одно простое осознание пришло к Лю Ювей уже ночью, в постели, прорвавшись через череду мрачных мыслей о недавних открытиях. Это сознание оказалось одновременно и болезненным и облегчающим: они, все трое, всегда делили одно понимание. С ними всеми случилось одно и то же зло без названия: просто в какой-то момент их воля начала существовать отдельно от них и её присвоил себе другой человек. Это было сложно описать, но явление в самой своей сути было ужасно простым и оно объединяло их, как не смогло бы объединить ничто другое. Лю Ювей перевернулась на своей шёлковой подушке и закрыла глаза, перебирая хорошие воспоминания: их первое совместное задание, киновечер на её этаже, попытка приготовить панкейки по рецепту из интернета и позорная отправка сгоревшей сковородки на мусорку. У неё не было привычки улыбаться, но губы слегка перестали напоминать ровную линию. Произошло много чего плохого, много чего ужасного и неописуемого, но, могло ли быть такое, что несмотря на всё это, у неё на груди стало чуточку легче?       Что ж, по крайней мере, есть доказательства того, что не вся её жизнь это один сплошной нескончаемый мрак.

*

      Мемориал погибшим учёным скромно вырос среди обломков корабля.       — Что я с ней сделал? — Микки развернулся в кресле и даже не попытался скрыть то, как ему нравится этот разговор. — Милая, ты уже спрашивала об этом. И мой ответ остаётся таким же.       — Хватит мне врать. — Лю Ювей уже и не могла понять, действительно ли искренне зла. — Мерцание сбивает корабль и Старнайт почти сразу же пропадает со всех радаров, упоминания о ней подчищают и ДОС активно делает вид, что это нормально — игнорировать пропажу бывшего Икса.       Он выглядел там настолько естественно, что Лю Ювей начинало тошнить. На её тело словно одна за другой наваливались слишком сложные для восприятия и переработки эмоции и она просто стояла под этим градом, не способная что-либо сделать. Раз: чувство вины перед погибшими, которые в свой последний момент даже не знали, за что проливают их кровь. Два: неописуемая тоска за тем, что хранило последние намёки на место, которое должно было быть для Лю Ювей домом. Три: бесконечная усталость, от первого и второго; от всего, что должно было быть жизнью Лю Ювей, но на деле являлось какой-то трагикомической чередой потерь и провалов. Она равнодушным движением положила у постамента цветы, белые лилии, прекрасно понимая, что ничего не может этим изменить. Вот стоит она, а вот рядом с ней факт того, что она подоспела слишком поздно и не смогла спасти ни единой из этой жизни. Он всегда преследует её, выглядывает из-за спины, дышит в затылок и каждый, кто хоть сколько-то бегло на неё смотрит, прекрасно видит и её тоже.       Казалось бы, не в первый раз уже.       — Ты сам заставил меня узнать правду. А теперь отказываешься выложить мне полную версию.       — Полная версия скучная. — Микки подпёр затылок рукой. — Я уже говорил, что она сделала неправильный выбор. ДОС приютил её, и в первый же год возвело на вершину. Я дал ей всё, о чём она только могла мечтать, но она всё равно совершила трагическую ошибку. Видимо, люди правы в том, что корни рано или поздно возьмут своё.       Лю Ювей опускает взгляд на своё пустое запястье. То, что даже будучи из другого мира она вынуждена подчиняться законам этой насквозь прогнившей системы могло бы показаться даже забавным.       — О чём ты?       — Она хотела себе место в этом мире — я его дал. Хотела знаний — я ей предоставил. Я полностью устроил ей жизнь и всё, чего я ожидал взамен — это верность. Она не смогла мне этого дать. Ей было важнее то, что она называла Родиной.       Она не задержалась у мемориала надолго, что только доказало истинную причину её прихода. Лю Ювей ступила на корабль, тут же окунаясь в его атмосферу, будто бы ныряя под воду. Сколько бы тут ни случилось несчастий, сколько бы крови тут ни было пролито, эти руины — самое близкое к дому, что у неё есть. Как же это всё исковеркано и неполноценно. Лю Ювей пошла дальше по коридорам, переступая через обломки, проводя пальцами по зазубринах на стене и остановилась у сломанных капсул, среди осколков и металлической пыли. Ей было всё равно на эту грязь. Сколько, в конце концов, внутри неё самой того, что не является грязью? Она провела ладонью по уцелевшему стеклу, сгоняя пыль и всматриваясь в своё мутное отражение; в свои мутные глаза с поблекшим золотом. Интересно, это были глаза её матери? Она бы защитила Лю Ювей, случись ей выжить? Они бы отправились домой, на родную планету? Рука медленно соскользнула вниз. А кто вообще сказал, что на той другой планете Лю Ювей было бы место? Да, она не человек, но не инопланетянка тоже. На этой земле она имела все те же шансы, что могла бы иметь на другой. Может быть, всё дело в том, что минутная прихоть двух людей породила существо, которое не в состоянии прижиться ни в одной существующей вселенной?       — Она была шпионкой, собирала информацию о нашей планете. Мы позволили ей жить, разрешили перейти на нашу сторону... Но она надумала сбежать на том корабле. Даже несмотря на то, что у неё тогда уже была ты.       Наверное, это можно сравнить с жизнью на спорной территории, в оккупационном режиме, в эмиграции и беженстве — в самом твоём фундаменте находится пустота на том месте, где должен быть дом.       Любой человек, у которого нет дома, всегда будет фундаментально неполноценен.       — Справедливости ради, она очень сомневалась. В конце концов, она искренне любила твоего отца, да и тебя, должно быть, тоже. Но одной любви никогда не бывает достаточно, правда?       Лю Ювей хотелось заплакать, хотелось осесть на пол, но её глаза были как всегда сухими, а тело — как всегда, слишком стойким, чтобы просто взять и развалиться на части. Всё, на что её хватило, был едва различимый шёпот:       — Мама... Я так устала.       — Она важна для тебя, потому что она дала тебе силу. Если ты не знаешь, кто ты такая, то не сможешь полноценно жить. Но также это напоминание. О том, что бывает с теми, кто слишком сильно увлекается такими мыслями.       — Не тоскуй по Родине, Лю Ювей. Это место никогда в самом деле не было твоим, тебе не за что его любить.       И, как и в большинстве случаев, Микки был прав. Одна из причин, по которой от него было так сложно отбиваться это как раз то, что он часто говорил дельные вещи — просто заострял их в лезвия и подносил их впритык к её горлу. Он прав, но тоска по Родине ведь далеко не всегда означает, что ты её любил. Хочешь ты того или нет, но ты родился на этой земле и твоё сердце всегда будет тянуться к этому месту как к первому воспоминанию о доме, даже если этот самый дом тебя предал. В момент наивысшего отчаяния ты не будешь думать о том, как плохо тебе там было — ты ринешься в объятия привычного просто потому, что оно есть привычным, игнорируя наступающую на пятки ненависть к себе. Это просто то, что привязанность делает с людьми.       Но Лю Ювей не жила ни дня на свой Родине. Для неё эти слова имеют немного другое значение.       Она находит Родину в месте, где никогда не сможет оказаться. Она находит родителя в человеке, который никогда не сможет им быть. Какой же она всё-таки противоречивый человек.       — Ой.       Тяжёлая атмосфера вокруг Лю Ювей моментально рассеялась. Она могла бы резко развернуться на чужой голос и удивиться, увидев перед собой разгуливающего по руинам корабля Икса, но, скажите, а какой в этом уже смысл? Она слышала, как он засуетился и споткнулся так, что какой-то камешек отлетел в стенку и эхо от удара зазвенело по всему коридору.       — Прости, я не знал что тут кто-то ещё есть. — Лю Ювей оценила его боковым зрением, придя к выводу, что Икс стоит в своей неизменной одежде, с неизменной причёской и с неизменным выражением лица.       Она отошла от капсул и развернулась к нему всем телом.       — Что ты здесь забыл?       Честно? Она уже как-то привыкла к нему. Ведь она видела его везде: на экранах всех возможных устройств, в разговорах людей, у себя на окраине разума — ведь её цель сейчас это так или иначе превзойти его. Что с того, если он здесь теперь и физически? Лю Ювей не могла быть против; да и не сказала бы, что вообще хотела быть против. От него хотя бы не исходило угрозы, которую она ощущала от самых родных себе людей всю свою жизнь, просыпаясь и ложась спать. Икс никак не отреагировал на недружелюбность ведь по какой-то причине, вообще не видел в ней ни врага, ни просто соперницу; причём дело было далеко вне отсутствии уважения. Просто он как будто бы вообще не замечал систему вокруг себя, или отказывался её замечать. Единственное, за что она действительно могла на него злиться, это как раз таки за это. В остальном она винила только систему и собственную слабость. Видимо, эта слабость написана у неё на лице, потому что взгляд Икса смягчился, как и тогда, на их псевдо перекуре.       — Мог бы задать встречный вопрос, но боюсь выхватить, поэтому скажу, что просто гуляю. — он приблизился к ней как-то слишком осторожно и медленно; Лю Ювей действительно хотелось его ударить.       — Гуляешь на руинах космического корабля?       — Люблю прогулки в необычных местах. — он поправил свой пиджак и на секунду можно было подумать, что он сейчас снова предложит ей закурить.       Но он стоял, словно охваченный каким-то сложным мыслительным процессом, словно решался сказать что-то важное, что уже давно вертелось у него на языке. Лю Ювей понятия не имела, что он может хотеть ей сказать, но она также понятия не имела, каким человеком он был. Но как же ей хотелось узнать. Возможно, в ней проклёвывались гены отца с его желанием разгадать сложную мужскую душу, — что, если честно, только сильнее забивало гвозди в крышку гроба, где покоилось её моральное состояние, — а, может, всё дело было в этом странном родстве, которое всякий раз мелькало между ними, как видение в темноте. Лю Ювей физически ощущала желание заговорить с ним. Она не знала, куда их это приведёт, но ей, признаться, нравился сам процесс. Она сделала шаг навстречу, скрипя мусором под каблуками. А ещё она за все годы жизни так и не научилась существовать в неизвестности, поэтому не могла не вцепиться в роскошь чётко разъяснить хоть что-то. Хотя бы попытаться.       — Зачем ты исследуешь корабль? — она подошла ещё чуть ближе, наблюдая за языком тела Икса. — Что ты пытаешься узнать? И для чего?       — Ну-ну, обычно сначала хоть чаю предлагают. — Икс помахал перед собой руками с напускной несерьёзностью. — А ты так сразу с вопросами. Я бы сначала спросил как у тебя дела и так далее...       Одним из плюсов Икса было то, что он довольно быстро ломался под серьёзным взглядом.       — ...Ну, Руины это крупное происшествие, о котором многое замалчивается. Как я мог не прийти и не увидеть всё своими глазами? К тому же, как-то все быстро смирились со всей этой темой с инопланетянами...       — С какой целью? — Лю Ювей сделала ещё шаг вперёд. — Ты внезапно появляешься на Турнире, выигрываешь его два раза подряд. Никому не подчиняешься, собираешь информацию. Для чего?       Если бы всё в этом мире узнавалось так просто. Но Лю Ювей ясно видела, что Икс всё ей расскажет, стоит только спросить: он не считал её ни врагом, ни соперницей, ни просто угрозой. Возможно, он даже считал её просто человеком; как же нечасто она встречала такое отношение. Но как же жаль, что полноценным человеком она никогда не была и не могла не считать угрозой его самого. Она не принадлежала этой системе ровно настолько же, насколько и принадлежала: она существовала в двух состояниях сразу, в одном из которых противилась, а в другом не могла не подчиниться. Ей безумно хотелось использовать каждый сказанный Иксом факт против него самого, повалить его на спину и наконец-то пересечь рубеж, к которому она стремилась всю жизнь. Но ей также хотелось, чтобы они двое были обычными людьми, которые просто хотят узнать друг друга.       — Ну, не сказать, что прям во всех моих действиях всегда был какой-то смысл. — Икс почесал затылок, отведя глаза в сторону. — Но теперь, скажем, определённые соображения у меня есть.       Он встретил взгляд Лю Ювей своими глазами — кладбищем звёздной пыли.       — Я хочу уничтожить систему веры.       Между ними повисла тишина, потому что Икс, очевидно, хотел закрепить посыл театральной паузой. Лю Ювей не выдержала. С её губ сначала сорвался лёгкий смешок, похожий на хрип, но уже через пару секунд он разогнался в полноценный смех, который эхом покатился по коридорам руин. Честно, это очень походило на то, как маленькая Лю Ювей со всей искренностью сказала отцу, что её самое заветное желание это то, чтобы всем в этом мире было хорошо. Как же это не сочеталось с её способом жизни сейчас.       — Нет, правда! — вскинулся Икс, пытаясь перекричать смех Лю Ювей. — Мы сейчас буквально находимся в окружении металла, который частично блокирует действие как веры, так и страха. Так что, это более чем возможно.       — Даже спрашивать не буду, откуда у тебя секретная информация Комиссии. — Лю Ювей провела пальцем под глазами. — Даже интересно, что у вас с ней почти что общие цели. Они ведь и отправили эту экспедицию для того, чтобы исследовать свои возможности в этой области. Но знаешь, почему ничего не вышло?       Хорошо, что Икс хотя бы позволял и ей держать театральную паузу. Он лишь поправил очки, пряча глаза за оранжевыми стёклышками.       — Это просто никому не выгодно. Кто-то изымает из этого выгоду, а кто-то просто уже настолько привык, что ему невыносима мысль о другом образе жизни. Люди не хотят хаоса, так что будут жить даже в самой неудобной и перекрученной системе до тех пор, пока она приносит им хоть какой-то порядок. Так как же ты собрался её свергнуть? Какими силами, с чьей поддержкой?       Когда у неё начало пересыхать в горле, она поняла, что слегка увлеклась. Возможно, потому что искренне хотела услышать хоть какие-то контраргументы, потому что хотела быть переубеждённой; ведь, разве в существующем порядке вещей был счастлив хоть кто-то? Вспоминая пустое лицо Циан и всё более натянутую улыбку Джонни, Лю Ювей понимала, что её цель ничем не способна им помочь. Оно то и ей навряд ли чем-нибудь поможет: ведь, кто она, в конечном счёте, такая? Не человек, какое-то промежуточное существо, которому по-прежнему не придумали названия. Всё её существование так или иначе построено на лжи, себе или окружающим. Но как она может безальтернативно отказаться от своей цели, когда это было всем, что она видела перед глазами с первых лет осознанного возраста? Она смотрела на Икса с ожиданием, претензией и надеждой сразу. Отстранённо она заметила и то, что с расслабленным лицом он меньше похож на карикатуру.       — С поддержкой тех, кто тоже не вписывается. — он улыбнулся, но с какой-то далёкой грустью; улыбка не дошла до глаз. — Тебе ли об этом не знать.       — Мне?       Запястье Лю Ювей фантомно кольнуло, когда Икс оголил своё, закатав рукав пиджака, и прикоснулся к коже. Его руку тут же окольцевала голограмма, то и дело идущая помехами от количества чисел. Значит, они у него всё же были. Между рёбрами кольнуло разочарование, граничащее с непониманием: в чём же тогда заключалась их схожесть? Если Икс изначально был человеком, то что же с ним случилось? Свет от голограммы подсвечивал его лицо, бликами касаясь стёкол очков. Он закатал рукав обратно и спрятал руку в кармане.       — Честно говоря, не думал, что встречу кого-то более не вписывающегося, чем я.       Он знает, обрушилось на Лю Ювей. Ей захотелось ощетиниться, как плохой собаке, ведь это, в конце концов, было тем, что она скрывала долгие годы. Даже если она не понимала, что именно скрывала.       — Знаешь, а я ведь это понимаю. — привычно отстранённое лицо Икса разбилось об скептицизм на лице Лю Ювей. — Нет, правда! Я ведь тоже не являюсь человеком. Я не способен чувствовать как люди. Я не способен любить. Моё сознание словно существует на всех временных линиях сразу и на что-то такое меня просто не хватает.       Лицо свело от ухмылки, больше похожей на судорогу. Какой же Икс всё-таки идиот. И сам ведь не понимает, насколько он человечен в самой своей сути.       — Ты серьёзно говоришь мне, какой ты несчастный от того, что якобы не являешься человеком? — Лю Ювей скрестила руки на груди, чувствуя себя строгой учительницей, отчитывающей бездарного младшеклассника. — Ещё и явно подводишь к тому, что хочешь меня использовать. Я правильно поняла?       Икс явно поник, поняв, что где-то ошибся с подбором слов.       — Ты злая. — пришёл он к очевидному выводу. — Я же ничего плохого не имел в виду... Я думал, что тебя то как раз таки привлечёт идея того, чтобы создать лучший мир.       — И что же у тебя для этого есть? — Лю Ювей подняла бровь. — Я никогда не видела, чтобы ты дрался всерьёз и не чем-то из подручных средств.       — У меня есть меч! — тут же оживился Икс.       Он щёлкнул пальцами и у него в руках образовался меч с рукояткой в форме, как бы это ни было удивительно, икса. На лезвии она увидела своё промелькнувшее отражение.       — Впечатляет. — Лю Ювей просто не смогла сдержаться. — Так ты действительно такой альтруист? Никогда бы не подумала, что тебя интересует что-то вроде постройки лучшего мира.       — Ну... — Икс собрался почесать затылок, но вовремя вспомнил, что у него в руках теперь меч. — Вообще нет, но... Просто, есть люди, которым я бы всем сердцем желал этого лучшего мира.       Сердце Лю Ювей пропустило удар.       — Знаешь, когда ты особо не чувствуешь места для себя в этом мире и внезапно появляются люди, которые помогают тебе почувствовать что-то сродни тому, как чувствуется дом, то... Хочется и через не хочу для них что-то сделать.       И ещё один, и ещё один, словно и вовсе перестало биться. А потом вдруг начало неистово стучаться о рёбра, словно пытаясь дотянуться до только что брошенных слов. "По крайней мере, я поняла, что дом может означать не только физическое место" — а ведь правда. Как и всегда, всё это время ответ был так близко.       — Дай сюда меч. — Лю Ювей вытянула руку, раскрыв ладонь.       — Э? — Икс выглядел слегка испуганным. — Знаешь, что бы я ни сделал, я всё-таки не думаю, что заслужил уж прям...       — Меч.       Икс подчинился, от чего в груди свернулось какое-то странное, граничащее с больным удовольствие. Она вложила рукоятку себе в руку, тут же чувствуя вес оружия и направила остриё на Икса.       — Слушай, мы можем всё обсудить, мы..! — он замер, когда лезвие оказалось у его шеи и слегка надавило на плечо.       — На колени. — не подкреплённый силой приказ странно ощущался на языке. — Я тебя посвящаю.       В глазах Икса мелькнуло понимание. Он, не сводя с Лю Ювей взгляд, опустился на одно колено, явно пачкая свои нелепые белые штаны. Как же это красиво, когда мужчина опускается перед тобой на колени. Лю Ювей чуть плотнее прижала лезвие к его плечу просто потому, что могла; вот что власть делает с людьми.       — В рыцари? — Икс слегка склонил голову, едва не касаясь меча виском. — Буду служить тебе?       — Ты же хотел меня в сообщники. — Лю Ювей склонила голову, отзеркаливая его. — Ты действительно думал, что будешь за главного? Если уже и собрался делать что-то настолько серьёзное, то будешь у меня на побегушках. Понял?       Господи, какая же это странная ситуация. Иксу явно неудобно стоять в такой позе, но он, кажется, вообще не обращает на это внимания: только смотрит, совсем не пристально, но и не отводя взгляд. Как будто бы смотрел на что-то завораживающее, как лунные отблески на поверхности озера глубокой ночью; как заснеженный пляж под лучами заката. Лица Лю Ювей коснулся жар. Она сама, если бы умела смотреть в глаза достаточно долго, увидела бы там орбиты многочисленных планет, галактики, рождение и смерть вселенной — но за этим всем в Иксе, неизменно, всё же был человек и простая человеческая привязанность. И даже если он потерял часть важных компонентов, которые делают человека человеком, он всё также оставался им. И даже не имея места в этом мире, он всё равно умудрился найти его — пусть и не в физическом пространстве, пусть и только отчасти, но... Вопреки тому, что он совсем не хочет тут быть, он выбирает оставаться.       Возможно, в этом и был весь ответ — мы можем найти дом в сердцах близких нам людей.       В сердцах людей, похожих на нас.       — Я уже посвящён? — поинтересовался Икс, слегка покачнувшись на одном колене. — Ты не подумай, мне очень нравится вот так вот на тебя смотреть, потому что ты... Блин, даже не знаю, с чем сравнить. Красивая, как революция, во!       Как же он ошибался. В революции не больше красоты, чем в лесном пожаре — смертельно опасное, что одно, что другое, оставляет после себя только пепел и необходимость учиться жить заново. Но многие этому так и не научились, настолько экстаз от битвы впитывался им в кровоток и не отпускал до самой смерти. Лю Ювей ухмыльнулась и отошла от него, убрав меч. И как только Икс выпрямил свои длиннющие ноги, бессмысленно отряхнул штанины и выпрямился, она переложила меч в другую руку и замахнулась освободившейся. В следующую секунду она с характерным шлепком приземлилась на щёку Икса: его голова резко дёрнулась в сторону, да так, что шея издала отчётливый хруст. Какая же это замечательная картина, аж красный след на коже остался. Глаза Икса из чёрных дыр мигом стали просто ошалевшими глазами мужчины, которому только что заехали по лицу, не объясняя причины.       — Эй! — он обиженно приложил ладонь к скуле. — Ты определись уже, будешь бить или не будешь!       — Определилась. — Лю Ювей протянула ему меч рукояткой вперёд. — Вообще-то, вспомнила, что будущим рыцарям во время посвящения иногда дают пощёчины. Ну и ещё чтобы окончательно решить наши разногласия, возникшие после той твоей победы.       Икс пару раз моргнул, а затем рассмеялся. Лю Ювей и не замечала, какой у него красивый голос, пока не услышала, как он смеётся. Она вообще раньше много чего в нём не замечала: например, изгиб его бровей или ямочки у уголков рта, когда он улыбался. То, что он выше её ростом и то, как смешно пряди выпадают из его зализанной причёски. Она тряхнула головой, приводя себя в чувства.       — Знаешь, а ты, на самом то деле, намного человечнее, чем хочешь казаться. — сказал ей Икс, потирая уголок глаза пальцем.       С сердцем Лю Ювей опять что-то случилось; словно там внезапно повернулись шестерёнки, о наличии которых она совершенно не имела понятия. Икс улыбнулся ей, снова с той же теплотой и с той же мягкостью, которой вообще не должно существовать в таких людях, как они.       Но, тем не менее, она была в нём.       Но, тем не менее, она была даже в ней, где-то под залежами звёздной пыли и обломков космического корабля.       Но, тем не менее, из-за этой мягкости её посетила мысль, что, возможно, происхождение не решает настолько уж много.       Возможно, несмотря на всю свою необычность, в ней всё ещё жили черты, присущие каждому, чьё сердце когда-либо билось.