Правило тишины

Рома проснулся от холода. Одеяло сползло на пол, оставив его беззащитным перед утренним воздухом, который просачивался сквозь щели в старом окне. Холод был липким, сырым — он проникал под кожу, добирался до костей, заставляя мышцы сводить судорогой. Рома не стал укрываться. Он лежал на спине, глядя в серый потолок, и чувствовал, как холод медленно поднимается от ног к груди, сковывая всё внутри ледяным панцирем. Он не помнил, когда заснул. Помнил только, как Антон стоял у двери и говорил: «Я люблю тебя, но я не могу быть с тобой». Помнил, как его голос дрожал, но не ломался. Как он сжал ручку двери, и его пальцы побелели от напряжения. Как дверь закрылась — глухо, тяжело, навсегда. И как Рома остался один в пустой комнате, глядя на закрытую дверь, слушая удаляющиеся шаги, которые затихали в коридоре и растворялись в тишине ночи. Он не знал, сколько простоял так — минуту, час, целую вечность. Не знал, когда сел на кровать. Не знал, когда лёг. Просто оказался здесь — на спине, в темноте, с пустотой внутри, которая разрасталась, заполняя лёгкие, грудь, горло. Он сел на кровати. Голова была тяжёлой, как будто налита свинцом — каждый поворот отдавался глухой болью в висках. Пальцы онемели от холода, и он с трудом разогнул их, чувствуя, как кровь медленно возвращается, вызывая покалывание. Соседняя кровать была пуста, и в этой пустоте было что-то окончательное. Она была не просто пустой — она была мёртвой. Одеяло лежало ровно, подушка была взбита, но это была не та аккуратная заправка, которую делал Антон. Это была заправка человека, который ушёл навсегда и не хотел оставлять следов. Ничего, что напоминало бы о нём. Ничего, что можно было бы удержать. Рома провёл рукой по простыне. Она была холодной, гладкой — в ней не осталось тепла. Не осталось запаха. Не осталось ничего. Только вчера он сидел на этой кровати, держал Антона за руки, умолял его остаться. Только вчера он целовал его — отчаянно, почти больно, боясь, что это в последний раз. Так и оказалось. Только вчера Антон был здесь — живой, тёплый, настоящий. А теперь от него осталась только эта идеально заправленная кровать, которая насмехалась над Ромой своей пустотой. Он сжал пальцы в кулак, но боли не почувствовал. Внутри всё одеревенело, как будто кто-то залил туда бетон и забыл вынуть опалубку. Он попытался встать, но ноги не слушались — они были ватными, как у новорождённого телёнка. Он сел обратно на кровать, и кровать скрипнула под его весом. Этот звук был таким знакомым, таким обычным, что Рома чуть не заплакал. Потому что этот звук — скрип старой кровати — был единственным, что осталось от вчерашнего дня. Он смотрел на пустую кровать и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он вспомнил, как Антон сидел здесь вчера, как они говорили, как он умолял его остаться. Как он целовал его, и Антон отвечал на поцелуй, и в этом поцелуе было всё — их страх, их надежда, их любовь. А теперь от этого ничего не осталось. Только пустая кровать, холодная простыня и тишина, которая давила на уши, как вода на глубине. Он вспомнил, как Антон смотрел на него вчера. Его глаза были красными, но в них не было злости — только боль. Только усталость. Только любовь, которую он не мог принять. «Я люблю тебя, но я не могу быть с тобой», — сказал он. И в этих словах была такая тоска, что Рома почувствовал, как у него перехватило дыхание. «Я люблю тебя, но я боюсь. Я боюсь, что сломаю тебя. Я боюсь, что это сожрёт нас. Я не могу быть с тобой, потому что я слишком слабый». Рома закрыл глаза, но перед ними всё равно стояла та картина. Антон у двери. Его лицо — бледное, почти прозрачное. Его глаза — красные от слёз, которые он сдерживал. Его руки — дрожащие, когда он поворачивал ручку. И его голос — тихий, почти шёпот: «Прости». Рома слышал этот голос снова и снова, как заевшую пластинку, которая крутилась в его голове, не давая покоя. Он пытался прогнать этот звук, но не мог. Он вонзился в его сознание, как гвоздь, и остался там, пульсируя каждый раз, когда Рома закрывал глаза. Он знал, что Антон пошёл в библиотеку. Он всегда туда ходил по утрам. Сидел там, рисовал. С ней. С Полиной. Он сидел с ней, потому что она была правильной. Потому что с ней не надо было бояться. Потому что она не требовала от него быть сильным. Она просто была рядом, как стена, за которой можно спрятаться от всего мира. Рома ненавидел её. Ненавидел за то, что она могла дать Антону то, чего он не мог дать сам. За то, что она была женщиной. За то, что она могла любить его открыто, не прячась. За то, что он выбрал её. И он ненавидел себя. За то, что не мог быть таким, как она. За то, что был мужчиной. За то, что любил Антона, но не мог удержать его. За то, что стоял здесь, в пустой комнате, и не знал, что делать дальше. Он медленно поднялся, чувствуя, как холодный пол обжигает ноги. Каждый шаг давался с трудом, как будто он шёл по болоту, и грязь засасывала его ступни, не давая двигаться. Он подошёл к тумбочке, посмотрел на неё. Там ничего не было — только пустота, как и во всей его жизни. Он не знал, что делать. Не знал, куда идти. Не знал, как жить дальше. Вчера он думал, что всё может измениться — что Антон вернётся, что они поговорят, что они найдут выход. Но Антон ушёл. Он ушёл, и оставил после себя только пустоту. Он стоял посреди комнаты и не мог пошевелиться. Внутри всё было пусто — как в комнате, в которой не осталось ни звука, ни запаха, ни тепла. Он хотел заплакать, но слёзы не шли — они застряли где-то в горле, комком, который нельзя было проглотить. Он хотел ударить по чему-нибудь, разбить, сломать — но руки не поднимались. Он хотел кричать, но голоса не было. Он просто стоял, смотрел на пустую кровать и слушал тишину. Тишина была такой же пустой, как и он сам. В ней не было ни звука — только его собственное дыхание, которое казалось слишком громким в этой пустоте. Через час репродуктор заиграл «Вставай, страна огромная!» Рома даже не вздрогнул. Он повернулся к окну, за которым уже начинало светать. Солнце поднималось, и его первые лучи просачивались сквозь грязные стёкла, ложась на пол жёлтыми полосами. Но они не грели. Они только подчёркивали пустоту комнаты, делая её ещё более заметной. Они падали на пустую кровать, на пустую тумбочку, на пустой стул, который стоял в углу. Всё было пустым. Всё, кроме него. Рома надел штаны, майку, кеды. Он делал это медленно, как будто каждое движение требовало невероятных усилий. Зашнуровал кеды кое-как — левая развязалась, но он не обратил на это внимания. Он не чувствовал ничего. Ни холода, ни боли, ни голода. Только пустоту, которая разрасталась внутри него, заполняя всё пространство, которое когда-то занимал Антон. Он вышел в коридор. Пахло утром, хвоей и сыростью. Где-то в столовой гремели посудой — готовили завтрак. Рома шёл по коридору, глядя под ноги. Он не хотел никого видеть. Он не хотел, чтобы его видели. Он не хотел говорить. Он не хотел слышать. Когда он вышел на крыльцо, солнце уже взошло. Тучи рассеялись, и небо было чистым — бледно-голубым, как глаза Антона. Рома посмотрел на это небо и почувствовал, как внутри всё сжимается. Глаза Антона были такого же цвета — серо-голубые, с тёмной каймой. И они смотрели на него с неба, как будто Антон был где-то там, за облаками, и он не мог его достать. Где-то там, где он больше не мог его увидеть. Где-то там, где он больше не мог его коснуться. Рома закурил. «Прима» горчила, но он не чувствовал вкуса. Дым поднимался вверх и таял в воздухе, как его надежды. Он смотрел на плац, на флаг, на библиотеку. Там, в библиотеке, Антон сидел с ней. Рома знал это. Чувствовал. Как будто между ними была невидимая нить, которая натягивалась до предела, когда Антон был рядом, и ослабевала, когда он уходил. Сейчас она была натянута до предела — до звона, до боли, до того, что казалось — ещё немного, и она лопнет. «Ты там, — подумал он. — Ты там, с ней. А я здесь. Один. И я не знаю, увижу ли тебя снова». Он смотрел на библиотеку и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он хотел пойти туда. Хотел открыть дверь и увидеть Антона. Хотел схватить его за руку и сказать: «Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя». Но он не мог. Он не мог войти туда. Не мог увидеть его с ней. Не мог смотреть, как он сидит рядом с ней и слушает её голос. Он не мог вынести этого. Он вспомнил, что сегодня концерт. Вечером, на плацу. Бяша обещал читать стихи. Катя собиралась петь. Все готовились — репетировали, спорили, смеялись. А Рома не хотел идти. Не хотел видеть Антона. Не хотел видеть, как он сидит рядом с Полиной и слушает песни, которые когда-то могли бы стать их песнями. Но он знал, что пойдёт. Потому что не мог не пойти. Потому что Антон будет там. И Рома должен был увидеть его хотя бы ещё раз. Хотя бы издалека. Хотя бы мельком. Хотя бы чтобы запомнить его лицо, его голос, его руки, которые он больше никогда не сможет коснуться. Он затушил сигарету, спрятал окурок в карман. Сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Ожидался новый день. Последний. Он должен был прожить его. Должен был выжить. Потому что завтра они уедут. И он больше никогда не увидит Антона. Он должен был попрощаться. Но он не знал как. Рома не пошёл в столовую. Он стоял на крыльце, докуривая сигарету, и смотрел, как все тянутся к дверям столовой. Гул голосов, смех, звон посуды — всё это доносилось оттуда, как из другого мира, куда у него больше не было входа. Ему не хотелось есть. Не хотелось видеть людей. Не хотелось ни с кем говорить. Ромка повернулся и пошёл на плац. Плац был пуст. Только флаг висел на флагштоке — красный, выцветший, как его жизнь. Ветер поднимался, и флаг колыхался, как будто пытался сказать что-то. Рома смотрел на него и думал: «Мы все как этот флаг. Висим, болтаемся, никому не нужны. Только ветер нас шевелит. А ветер — это он. Он приходит и уходит. А я остаюсь». Он сел на скамейку у флагштока — ту, на которой сидел в первый день, когда приехал в лагерь. Тогда он думал: «Ещё один псих. Ещё один лагерь. Ещё одна смена. Ничего нового». Он не знал, что эта смена изменит его. Не знал, что он встретит Антона. Не знал, что полюбит его. И что потеряет его. Рома смотрел на плац, на пустой асфальт с трещинами, на сосны, которые стояли стеной. Всё было таким же, как в первый день. Но он был другим. Он изменился, и ничего не мог с этим поделать. Он услышал шаги за спиной. Не оборачиваясь, он уже знал, кто это. Шаги были лёгкими, неторопливыми, как у человека, который никуда не спешит, потому что знает — всё, что должно случиться, случится в своё время. Бяша. Он опустился на скамейку рядом, положил блокнот на колени. Молчал. Просто сидел рядом, глядя на флаг. Его присутствие не давило, не требовало. Оно было как тень от облака — лёгкое, прохладное, ненавязчивое. — Не спится, Ромыч? — спросил Бяша, не глядя на него. — Не спится, — ответил Рома. — Я тоже не спал, — Бяша потянулся, разминая плечи. — Рисовал. Ночью луна была яркая. Хорошо рисовать, когда луна светит. Тени ложатся по-другому. Как будто мир становится мягче. Рома покосился на него. Бяша говорил просто, без пафоса, и в его словах была какая-то правда, которую Рома не мог объяснить. — Ты всегда рисуешь ночью? — спросил он. — Когда не спится, — Бяша пожал плечами. — А я часто не сплю. Не потому что болит, просто мыслей много. — О чём? — О разном. О жизни. О том, что будет после лагеря. О Полине, — он произнёс её имя легко, без боли, как будто говорил о чём-то привычном и неизбежном. — Ты её всё ещё любишь? Бяша на мгновение задумался, провёл пальцем по обложке блокнота. — Люблю. А что мне делать? Забыть? Не могу. Любить — не выбор. Это как дышать. Ты можешь задержать дыхание, но долго не протянешь. Рома усмехнулся, но усмешка вышла не злой, а какой-то растерянной. — Ты говоришь странно. — Я художник, — Бяша пожал плечами. — Мы все говорим странно. Привыкай. — Да вот еще, привыкать. — Значит, не привыкай. Просто слушай. Бяша открыл блокнот, взял карандаш. Начал рисовать — не глядя на Рому. Просто водил карандашом по бумаге, и на ней появлялись линии. Рома смотрел на его руки, на то, как легко и уверенно он рисует. Он рисовал флаг — красный, развевающийся на ветру. Рома смотрел на этот рисунок и чувствовал, как внутри постепенно успокаивается. — А ты, Бяша, — сказал Рома, — ты счастлив? Бяша поднял голову, удивлённо посмотрел на него. — С чего вдруг такой вопрос? — Просто, — Рома пожал плечами. — Ты всегда спокойный. Как будто у тебя всё в порядке. — Не всегда, — Бяша покачал головой. — Но я умею ждать. — Чего ждать? — Не знаю, — Бяша снова взял карандаш. — Может, чуда. Может, просто хорошего дня. Я не знаю. Но я жду. Это помогает. Рома долго смотрел на него, пытаясь понять. Бяша был как открытая книга, в которой читалось всё — и боль, и надежда, и какая-то странная, почти детская вера в хорошее. Рома не понимал этого. Не понимал, как можно верить, когда мир разваливается на куски. — Ты не боишься, что надежда не сбудется? — спросил он. — Боюсь, — Бяша пожал плечами. — Но это не значит, что я перестану надеяться. — Почему? — Потому что если я перестану, у меня ничего не останется. А пока я надеюсь, у меня есть хотя бы что-то. Рома сжал кулаки. Слова Бяши задели что-то внутри — то, что он прятал за грубостью и злостью. — А ты, Пятифанов, — Бяша повернулся к нему, — чего боишься? Рома замер. Вопрос был простым, но он ударил больнее, чем хотелось. — Не знаю, — сказал он. — Знаешь, — Бяша посмотрел на него. — Ты просто не хочешь говорить. — Отъебись. — Не, — Бяша улыбнулся. — Я художник. Я умею ждать. Они замолчали. Ветер шевелил листья, и тени от сосен падали на землю. Рома смотрел на флаг, который Бяша рисовал, и чувствовал, как внутри постепенно успокаивается. Бяша не спрашивал, что случилось. Не лез в душу. Он просто сидел рядом и рисовал. — Бяша, — сказал Рома. — М? — Как ты справляешься с тем, что Полина тебя не любит? Бяша снова взял карандаш. Посмотрел на свой рисунок, на флаг, который почти был готов. — Я не справляюсь, — сказал он. — Я просто живу. Рисую. Надеюсь. — А если надежда не сбудется? — Тогда я буду рисовать её всё равно, — Бяша улыбнулся. — Она будет в моих рисунках. Живая. Красивая. — А тебе этого мало? Бяша задумался. — Мало, — признался он. — Но это лучше, чем ничего. Если я могу её видеть в своих рисунках, значит, она есть. Даже если не рядом. Рома смотрел на него и думал о том, что сказал Бяша. «Ты тоже можешь просто жить». Он не знал, верить ли ему. Но он знал одно — он должен попытаться. Ради Антона. Ради себя. — Рома, — Бяша закрыл блокнот, поднялся. — Что? — Приходи вечером. На концерт. Я буду читать стихи. Для Полины. — Я не хочу. — Знаю, — Бяша улыбнулся. — Но ты всё равно придёшь. — Откуда знаешь? — Потому что тебе нужно проститься. А иначе ты не сможешь жить дальше. Он ушёл. Рома остался сидеть на скамейке, глядя на флаг. Ветер поднимался, и флаг колыхался. Он думал о том, что сказал Бяша. «Тебе нужно проститься». И он знал — это правда. Он должен проститься. С Антоном. С собой. С этим лагерем. С этой жизнью, которая никогда не станет прежней. Рома сидел на пирсе, глядя на воду, когда услышал шаги. Он не обернулся — знал, кто это. Катя села рядом, закинула ногу на ногу. Её плечо почти касалось его плеча, но Рома чувствовал, что между ними растёт какая-то странная тишина. Она была неловкой. Слишком плотной. — Опять прячешься? — спросила Катя. — Не прячусь, — ответил Рома, не поворачивая головы. — Думаю. — О чём? — О том, что завтра уезжаем. Катя кивнула, но ничего не сказала. Она сидела молча, глядя на воду, и Рома чувствовал, как между ними растёт напряжение. Оно было как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. — Кать, — сказал он наконец. — Что? — Ты чего такая? Ты сегодня странная. — Обычная я, — она усмехнулась, но в её глазах не было веселья. — Врёшь. Я тебя знаю. — И что ты знаешь? — спросила она, повернувшись к нему. — Я знаю, что ты что-то скрываешь. Катя задумалась, провела пальцем по доске пирса. — Рома, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Говори. Она замолчала. Долго. Так долго, что Рома уже хотел сказать «забудь», но она заговорила. — Я люблю тебя. Рома замер. Слова ударили его, как пощёчина. Он повернулся к ней, смотрел на неё, не веря. — Что? — переспросил он. — Я люблю тебя, — повторила Катя, глядя прямо ему в глаза. — Я всегда тебя любила. — Кать, ты... — Рома не знал, что сказать. — Ты шутишь? — Нет, — она покачала головой. — Я не шучу. Я никогда не шутила. Ты думал, я просто так рядом сижу? Думал, я просто так тебя слушаю? Думал, я просто так терплю твой характер и твои выходки? — Кать, я думал, ты моя подруга, — сказал Рома, и голос его дрогнул. — А я и была подругой, — она посмотрела на него. — Я была твоей подругой, потому что я хотела быть рядом. Даже если ты не знал. Даже если ты никогда не посмотришь на меня так, как смотришь на него. Рома встал. Резко, так, что доски пирса заскрипели. Он смотрел на неё сверху вниз, сжимая кулаки. — Нахуя ты мне это говоришь? — спросил он, и голос его был злым, резким. — Потому что я хочу, чтобы ты знал! — крикнула Катя. Она встала, подошла к нему. — Ты думаешь, это легко? Видеть тебя каждый день, знать, что ты никогда не посмотришь на меня так, как смотришь на него? Знать, что я для тебя просто друг? Что я никогда не буду для тебя кем-то большим? — Кать, ты моя подруга! — Рома повысил голос. — Ты всегда была моей подругой! Зачем ты это делаешь? — Я не делаю! — она не отступала. — Я просто говорю правду! — Правда? — Рома усмехнулся — горько, зло. — Ты называешь это правдой? Ты лгала мне всё это время! Ты притворялась, что мы друзья, а сама... Что ты хотела? Чтобы я тебя пожалел? Чтобы я сказал: «О, Катя, я тоже тебя люблю»? — Нет! Я хотела, чтобы ты просто знал! — Катя сжала кулаки. — Чтобы ты перестал думать, что я рядом просто так! Чтобы ты понял, что я не просто твой друг! Я хотела, чтобы ты знал правду, даже если она тебе не нравится! — А если она мне не нравится? — Рома шагнул к ней. — Что тогда? — Тогда я уйду, — Катя смотрела ему в глаза. — Я уйду и больше никогда не вернусь. Но я хочу, чтобы ты знал, что я любила тебя. Что я всегда тебя любила. Рома отвернулся. Сжал голову руками. Он чувствовал, как внутри всё кипит. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты мне это говоришь? У меня и так всё дерьмово... я не знаю, что делать... — Рома, — голос Кати стал тише. — Я не хотела тебя злить. Я просто хотела, чтобы ты знал. — Я не хочу этого знать! — он резко повернулся к ней. — Я не хочу знать, что моя подруга любит меня! Я не хочу терять тебя! — Тогда не теряй! — Катя шагнула к нему. — Я не прошу тебя любить меня в ответ! Я просто хочу быть рядом! Как раньше! — Нет это не будет как раньше! — Рома сжал кулаки. — Теперь я знаю! И я не могу делать вид, что нихуя не знаю! — А я и не прошу тебя делать вид, — Катя покачала головой. — Я прошу тебя просто быть. Быть рядом. Как мы всегда были. Рома молчал. Смотрел на неё. На её розовые волосы, на её колючие глаза, в которых сейчас была боль. — Катюх, — сказал он. — Что? — Уходи. — Но. — Я не могу, просто уйди. — Прогоняешь меня? Я не прошу взаимности. — Ты моя подруга. — Я знаю. — Уходи или я сам уйду. Катя подошла к нему, взяла за руку. Её пальцы были тёплыми, сухими. — Не переживай , — сказала она. — я уйду сама. Рома сжал её руку. — Я не могу любить тебя. — Я знаю. — Но я хочу, чтобы ты была счастлива. — Я буду, — она улыбнулась. — Если ты будешь счастлив. Они стояли на пирсе, глядя друг на друга. Простояв так пару минут девушка молча ушла. Рома остался сидеть на пирсе, глядя на воду. Он думал о Кате. О том, как она была рядом. О том, как она никогда не просила ничего взамен. О том, как она любила его, но не требовала любви в ответ. Он думал о том, как она сказала: «Я хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если не со мной». И он знал — она искренна. Он поднялся, отряхнул штаны. Посмотрел на воду, на сосны, на небо. Всё было таким же, как в первый день. Но он был другим. Он изменился, и ничего не мог с этим поделать. Он повернулся и пошёл к корпусу. Рома зашёл в корпус и поднялся на второй этаж. Коридор был пуст — все были на плацу или в столовой, готовились к концерту. Только его шаги гулко разносились по деревянному полу, как капли дождя по пустому жестяному ведру. Каждая доска скрипела под его ногами, как будто жаловалась на его тяжесть. Тишина была густой, как патока, и она давила на уши, на виски, на грудь. Он дошёл до комнаты №7, остановился перед дверью. Не хотел входить. Не хотел видеть пустоту. Но он вошёл. Дверь открылась с протяжным скрипом, и Рома почувствовал, как внутри всё сжалось. Комната была пуста — ни звука, ни движения. Только тени от веток ползли по стенам, по полу, по его лицу. Кровать Антона была аккуратно заправлена — уголки подогнуты, подушка лежит ровно, без единой складки. Она была идеальной, как всё, что он делал. И эта идеальность казалась Роме насмешкой, напоминанием о том, что Антон ушёл. Он сел на свою кровать, глядя на пустое место. Солнце уже начало клониться к закату, и лучи света просачивались сквозь шторы, ложась на пол золотыми полосами. Они освещали пустую кровать Антона, делая её ещё более заметной. Рома смотрел на эту кровать и вспоминал, как Антон сидел на ней вчера. Как его руки дрожали. Как его голос ломался. Как он сказал: «Я люблю тебя, но я не могу быть с тобой». Рома закрыл глаза, и перед ними снова встала та картина. Антон у двери. Его лицо — бледное, почти прозрачное. Его глаза — красные от слёз, которые он сдерживал. Его руки — дрожащие, когда он поворачивал ручку. И его голос — тихий, почти шёпот: «Прости». Рома слышал этот голос снова и снова, как заевшую пластинку, которая крутилась в его голове, не давая покоя. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты, часа — всё слилось в один долгий, бесконечный момент. Он слышал, как за окном затихает шум, как голоса становятся дальше, как наступает вечерняя тишина. Где-то за стеной смеялись — девчонки из соседней комнаты, Катя, наверное. Рома узнал её голос — резкий, громкий, с хрипотцой. Смех был беззаботным, настоящим. Рома позавидовал. Он не мог так смеяться. Он разучился. Он сидел в пустой комнате, и тишина давила на него. Он хотел, чтобы Антон вернулся. Хотел, чтобы он открыл дверь и сказал: «Я передумал. Я не могу без тебя». Но дверь не открывалась. Тишина не нарушалась. Рома сжал голову руками и не знал, как жить дальше. Вчера он думал, что всё может измениться — что Антон вернётся, что они поговорят, что они найдут выход. Но Антон ушёл. Он ушёл, и оставил после себя только пустоту. Он услышал, как за окном заиграла музыка — начинался концерт. Голоса, смех, аплодисменты — всё это доносилось с плаца, как из другого мира. Рома не хотел идти. Не хотел видеть Антона. Не хотел видеть, как он сидит рядом с Полиной. Но он знал, что пойдёт. Потому что не мог не пойти. Потому что это был его последний шанс. И вдруг дверь открылась. Рома поднял голову. Антон стоял на пороге. Бледный, с красными глазами, с растрепавшимися белыми волосами. Он выглядел так же, как вчера, когда уходил. Только в его глазах была не та усталость — была боль. Такая же, как у Ромы. Его руки дрожали, когда он держался за ручку двери. — Петров, хули приперся, — сказал Рома, и его голос был хриплым, как у человека, который не говорил несколько часов. — Я тут живу тоже, — Антон вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. — Ночуешь то не тут, у Полины может? — спросил Рома, и в его голосе послышалась горечь. — Давай поговорим. — О чём? — Рома встал, подошёл к нему. — О том, что я не могу без тебя, — выдохнул Антон, и его голос дрогнул. Рома замер. Слова Антона ударили его, как удар в грудь. — Что? — переспросил он. — Я не могу без тебя, — повторил Антон. — Я думал, что могу. Я думал, что если уйду, станет легче. Я думал, что если я буду с ней, я смогу забыть тебя. Но не стало. Стало только хуже. — Ты ушёл, — Рома сжал кулаки. — Ты ушёл и оставил меня одного. Ты не сказал мне, куда идёшь. Ты не сказал мне, что вернёшься. Ты просто ушёл. — Я знаю, — Антон шагнул к нему. — И я жалею об этом. Я жалею, что ушёл. Я жалею, что не остался. Я жалею, что не сказал тебе, как сильно ты мне нужен. — Тогда зачем ты ушёл? — Рома повысил голос. — Зачем ты ушёл, если знал, что я не выдержу? — Потому что я боялся, — Антон покачал головой. — Я боялся, что сломаю тебя. Я боялся, что не выдержу. Я боялся, что эта любовь нас уничтожит. — А сейчас? — Рома шагнул к нему. — Сейчас я боюсь, что потеряю тебя, — Антон посмотрел на него. — И этот страх сильнее, чем все остальные. Рома смотрел на него. На его бледное лицо, на его белые волосы, в его глаза, в которых была боль. Он видел, как дрожат его руки. Как его дыхание становится прерывистым. Как его губы шевелятся, будто он хочет сказать что-то, но не может. — Ты уже сука потерял меня, — сказал Рома. — Хватит, я тебе тут душу изливаю, а ты что? — спросил Антон, и его голос дрогнул. — А я и без этого тебя люблю, люблю больше чем ненавижу — Рома шагнул к нему и обнял его. Антон прижался к нему, и Рома чувствовал, как дрожит его тело. Как его плечи подрагивают от слёз, которые он сдерживает. — Тох, — сказал Рома. — Что? — прошептал Антон. — Не уходи больше. Пожалуйста. — Я не уйду, — Антон поднял голову. — Я обещаю. Они стояли, держась друг за друга. За окном зажглись огни. Концерт начинался. — Рома, — сказал Антон. — Ну? — Я тоже люблю тебя. — Я знаю, — Рома сжал его плечи. Они стояли, глядя друг на друга. Рома смотрел на его бледное лицо, на его белые волосы, на его глаза, в которых была боль. Он видел, как дрожат его руки. Как его дыхание становится прерывистым. Как его губы шевелятся, будто он хочет сказать что-то, но не может. — Петров, — сказал Рома. — Что? — Можно я тебя… ну это. Антон смотрел на него. Долго, пристально. Потом кивнул. Рома наклонился и поцеловал его. Медленно, осторожно, как будто боялся, что Антон исчезнет. Губы Антона были холодными, но они дрожали. Рома чувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Как его руки поднимаются и сжимают его плечи. Как он притягивает его ближе. Поцелуй был нежным, почти робким. Рома чувствовал, как Антон отвечает на него, как его пальцы сжимают его плечи. Как его дыхание становится глубже. Как он притягивает его ближе. Они стояли, глядя друг на друга. За окном зажглись огни. — Пойдём на концерт, — сказал Антон. — Последний же день, завтра разъезжаемся. — Я не хочу на этот ебаный концерт, а уезжать тем более. — Пойдём, — Антон взял его за руку. — Вместе. Рома кивнул. Они вышли из комнаты. Они вышли из корпуса и направились к плацу, где уже зажглись огни. Гирлянды горели тусклым жёлтым светом, создавая тёплую, почти домашнюю атмосферу. Сцена была украшена цветами — полевыми ромашками и васильками, которые кто-то собрал на лугу. Над сценой висел плакат: «Спасибо за лето!» — крупные буквы, вырезанные из цветной бумаги. Они были кривыми, но сделанными с душой. Люди рассаживались на деревянные скамейки. Кто-то смеялся, кто-то обнимался, кто-то махал руками, приветствуя друзей. Пахло сыростью, электричеством и чем-то сладким — ватой, которую продавали у входа. Воздух был тёплым, но уже чувствовалось дыхание осени. Где-то в лесу кричала ночная птица, а на плацу звучал смех и разговоры. Рома и Антон сели в последнем ряду, подальше от всех, чтобы никто не видел их рук, переплетённых вместе. — Ты чего так нервничаешь? — спросил Рома, поворачиваясь к нему. — Не знаю, — Антон пожал плечами, но его голос дрожал. — Наверное, потому что это последний вечер. — Ну и что? Мы ещё увидимся. — А если нет? Рома сжал его руку. — Не говори так. Антон посмотрел на него. В его глазах была боль, и Рома почувствовал, как у него перехватило дыхание. — Ты знаешь, что завтра всё изменится, — тихо сказал Антон. — Я знаю, — ответил Рома. — Но это не значит, что мы не увидимся снова. Концерт начался с выступления ведущего. Им оказался Витька Семёнов — он вышел на сцену в мятом пиджаке и с микрофоном в руках. Его лицо было красным от волнения, и он то и дело поправлял галстук, который висел криво. — Добрый вечер! — крикнул он в микрофон, и голос его разнёсся по всему плацу. — Сегодня наш последний вечер в «Звёздном». Мы прощаемся с летом, с лагерем, с друзьями. Но мы не прощаемся навсегда. Мы обязательно встретимся снова! Зал зааплодировал. Кто-то свистнул, кто-то закричал: «Давай, Витька!» Рома улыбнулся, глядя на Витьку. — Он всегда такой смешной, — сказал Антон, улыбаясь. — Да, — ответил Рома. — Это его работа — клоун короче. Антон закатил глаза. Первым номером была Катя. Она вышла на сцену с гитарой, и её розовые волосы блестели в свете софитов. Она села на табурет, взяла первый аккорд. Пальцы её дрожали, но она улыбалась. — Я хочу спеть песню о том, как трудно прощаться, — сказала она в микрофон. — О том, что даже когда мы расстаёмся, мы остаёмся в сердцах друг друга. Она запела. Голос её был чистым, сильным, и слова песни проникали прямо в душу. Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами. Катя поклонилась, и её глаза блестели от слёз. — Она хорошо поёт, — сказал Антон. — Да, — ответил Рома, вспоминая их последний разговор, мысли о том, что если бы он был нормальным, то из них с Катей получилась бы отличная пара, не давали покоя. — Ты будешь скучать по ней? — Буду. — А по мне? Рома повернулся к нему. — Я не буду скучать по тебе, — сказал он. — Я буду ждать тебя. Антон усмехнулся. — Ты всегда говоришь такие глупости? — Только когда рядом с тобой. Вторым номером был Бяша. Он вышел на сцену с блокнотом в руках. Он был спокоен, но Рома заметил, как дрожат его руки. — Я хочу прочитать стихи, — сказал он. — О любви. О той, которая не сбылась. О той, которая осталась в сердце. Он начал читать. Стихи были простыми, но искренними. Когда он закончил, зал захлопал. Полина подошла к нему и что-то сказала тихо. Он кинул и улыбнулся. — Бяша молодец и рисует и стихи пишет, — сказал Антон. — Да, — ответил Рома. — Он всегда был таким. Третьим номером было выступление младшего отряда. Ребята выбежали на сцену в пилотках, сбитых набок, и начали читать стихи о лагере. Они были смешными, и зрители смеялись от души. — Хорошо им, они еще вернуться сюда, — сказал Антон, улыбаясь. — Да, — ответил Рома. — а ведь я мечтал больше сюда не возвращаться. — Я тоже. — Антон улыбнулся. Четвёртым номером стал дуэт. Две девочки из старшего отряда исполнили песню о дружбе. Их голоса сливались в один чистый, гармоничный звук. Пятым номером было выступление Сергея Ивановича. Он вышел на сцену с гитарой и запел песню о лагере. Зал пел вместе с ним. Шестым номером была сценка от старшего отряда. Ребята изображали разные моменты из лагерной жизни — завтрак, зарядку, отбой. Было смешно, и зрители смеялись от души. Седьмым номером стало выступление Кати и Бяши вместе. Они исполнили песню о прощании, и их голоса звучали так искренне, что многие в зале начали вытирать слёзы. Восьмым номером был танец. Девочки из младшего отряда танцевали вальс, и их движения были такими лёгкими, что казалось, они летят по сцене. После вальса начались общие выступления. Ребята выходили на сцену по одному, читали стихи, пели песни, рассказывали смешные истории из жизни лагеря. Концерт подходил к концу. Ведущий объявил последний номер — совместное выступление всех отрядов. Песня была о дружбе, о том, что даже когда мы расстаёмся, мы остаёмся вместе. Люди встали, взялись за руки и начали петь. Рома и Антон тоже встали. Они держались за руки и пели вместе со всеми. Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Люди начали расходиться, обнимаясь на прощание. Рома и Антон остались сидеть на скамейке, глядя на пустую сцену. — Тох, — сказал Рома. — Что? — Давай свалим, тут уже ловить нечего. — А вдруг потеряют, — Антон нахмурился. Рома закатил глаза и махнул рукой. Гирлянды всё ещё горели, но уже тускло. — Пойдём? — почти умоляюще просил Рома. — Куда? — сдался Антон. — К озеру. Антон кивнул, они быстро встали и направились туда. Шли к озеру молча, но это молчание было другим — не пустым, а тяжёлым, как камень, который лежит на груди и не даёт дышать. Рома чувствовал, как ладонь Антона дрожит в его руке, и это дрожание передавалось ему самому, заставляя сердце биться быстрее. Тропинка была узкой, и они шли друг за другом, но их руки всё ещё были переплетены. Рома вёл Антона за собой, чувствуя, как его пальцы сжимаются и разжимаются. Лес вокруг них был тёмным и живым. Где-то в ветвях шуршали птицы, готовящиеся ко сну, а внизу, в траве, стрекотали кузнечики. Воздух был влажным и прохладным, и Рома чувствовал, как он заполняет его лёгкие, смешиваясь с запахом хвои и озёрной воды. Когда они вышли к озеру, темнота окружила их, нарушаемая лишь светом луны и звёзд, отражающихся в воде. Пирс был пуст, и только ветер шевелил листья на соснах. Вода была чёрной, гладкой, как зеркало, в котором отражалось небо. Рома остановился у самого края пирса, чувствуя, как холод поднимается от воды. Антон подошёл к нему, и они встали рядом, глядя на тёмную гладь. — Здесь красиво, — сказал Антон, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он говорил так, словно боялся нарушить хрупкую тишину этого места. — Да, — ответил Рома. Он повернулся к Антону, разглядывая его лицо в лунном свете. — Красиво. Они сели на край пирса, свесив ноги над водой. Рома чувствовал, как холод поднимается от воды, и как Антон дрожит рядом с ним. Антон сжал его руку, и его пальцы были ледяными. — Холодно? — спросил Рома, накрывая его руку своей. — Нет, — ответил Антон, но Рома видел, что он дрожит. — Просто... не знаю. — Что? — Я боюсь. Рома повернулся к нему, всматриваясь в его лицо в темноте. Глаза Антона блестели, и Рома не знал, были ли это слёзы или просто отражение лунного света. — Чего ты боишься? — Что завтра мы проснёмся, и всё закончится. Что это был всего лишь сон. Что ты исчезнешь. Рома сжал его руку. — Не закончится. Я не исчезну. — Откуда ты знаешь? — голос Антона дрогнул, и Рома услышал в нём тоску, которую не мог унять. — Потому что я не позволю этому закончиться. И я никогда не исчезну. Антон усмехнулся — не горько, а как-то по-новому, с ноткой грусти. — Ты слишком уверенный. — Я всегда такой. Они сидели молча, глядя на воду. Звёзды отражались в ней, как маленькие огоньки, и Рома казалось, что он может дотянуться до них рукой. Где-то в лесу кричала ночная птица, и её крик был похож на прощание. Ветер стих, и вода стала гладкой, как стекло. — Рома, — сказал Антон, и его голос был едва слышен. — Что? — Я хочу, чтобы ты знал. Это лето изменило меня. Ты изменил меня. — Я знаю, — Рома повернулся к нему. — Ты тоже изменил меня. — Ты не понимаешь, — Антон покачал головой, и его движения были медленными, словно каждое из них требовало огромных усилий. — Я хочу сказать, что это прощание может быть последним. Мы не знаем, что будет завтра. Мы не знаем, увидимся ли мы снова. Это могло быть всё. — Увидимся, — Рома сжал его руку. — Мы обязательно увидимся. — А если нет? — голос Антона дрогнул, и Рома увидел, как слеза скатилась по его щеке. — Тогда я найду тебя, — Рома посмотрел на него. — Я найду тебя, где бы ты ни был. Обещаю. Антон смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы, которые он больше не сдерживал. Они текли по его щекам, и Рома чувствовал, как его сердце разрывается от боли. — Ты не понимаешь, — повторил он. — Я не могу ждать. Я не могу надеяться. Это слишком больно. — Тогда не жди, — Рома повернулся к нему. — Просто верь. Верь, что мы увидимся. Верь, что я приду. Антон усмехнулся — не горько, а как-то по-новому. — Ты говоришь такие глупости — Я сам себе не верю уже. Они сидели молча, глядя на воду. Луна светила над ними, и её свет отражался в их глазах. Рома чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Он знал, что этот момент они запомнят навсегда. Он хотел запомнить каждую деталь, каждое движение, каждое слово, которое они говорили друг другу. Он хотел запомнить, как Антон смотрит на него, как его пальцы сжимают его ладонь, как его дыхание становится прерывистым. — Рома, — сказал Антон. — Что? — Я люблю тебя. Рома повернулся к нему. — Я тоже люблю тебя. Они смотрели друг на друга. Луна светила над ними, и её свет отражался в их глазах. Рома чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Он знал, что должен что-то сказать. Что-то, что останется с ними навсегда. — Петров, — сказал Рома. — Что? — Можно я тебя поцелую? Антон смотрел на него. Долго, пристально. Потом кивнул. Рома наклонился и поцеловал его. Медленно, осторожно, как будто боялся, что Антон исчезнет. Губы Антона были холодными, но они дрожали. Рома чувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Как его руки поднимаются и сжимают его плечи. Как он притягивает его ближе. Поцелуй был нежным, почти робким. Рома чувствовал, как Антон отвечает на него, как его пальцы сжимают его плечи. Как его дыхание становится глубже. Как он притягивает его ближе. Рома чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, и как он хочет, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Он хотел запомнить всё — как пахнут его волосы, как дрожат его губы, как бьётся его сердце. Когда они отстранились, Антон посмотрел на него. В его глазах блестели слёзы. — Я буду помнить это, — сказал он. — Я тоже, — ответил Рома. Они сидели на пирсе, держась за руки. Звёзды отражались в воде, и ночь была тёплой и тихой. Где-то в лесу снова крикнула птица, и её крик был похож на надежду. — Нам пора, — сказал Антон, и его голос был полон сожаления. — Нет, — Рома покачал головой. — Не сейчас. — Рома. — Нет, — он сжал его руку. — Не уходи. Антон посмотрел на него. В его глазах была такая боль, что Рома почувствовал, как у него перехватило дыхание. — Я не ухожу, — сказал Антон. — Я просто... я хочу, чтобы ты помнил этот момент. Всегда. — Я запомню, — Рома сжал его руку. — Я запомню всё. Они сидели на пирсе, глядя на воду. Звёзды отражались в ней, как маленькие огоньки.