«Жил-был рыцарь»

Когда солнце садится над заливом, Нижний город окрашивается мазками красного, оранжевого и розового — непередаваемо прекрасная смесь цветов, вуалью ложащаяся на тёмные крыши. Рабочий день крестьян заканчивается вместе с тем, как лучи солнца становятся холоднее и тусклее, и люди теперь высыпают на улицу в своих чистых платьях и светлых рубахах, чтобы без тягот работ завести беседу с друзьями и соседями, отдохнуть от беспокойств о скорой жатве и налогах, выпить по кружечке сладкого эля и просто отдохнуть. Длинные волосы молодых девиц развеваются на ветру красивыми кудрями после целого дня в тугой косе. А мужчины вооружаются небольшими букетами полевых цветов, чтобы порадовать своих дам. Эндрю нравится Нижний город. Его особая атмосфера заставляет замедлиться и просто наслаждаться тем, кто он и что делает. Пожалуй, сбегать из замка ради того, чтобы просто пройтись по узким улочкам становится его любимым занятием. После посвящения в рыцари делать это получается реже. Его распорядок дня становится всецело посвящён служению королевской семье и стране. И хотя большую часть времени все они только и делают, что просиживают штаны на караулах и тратят стрелы на увеселительной охоте, Эндрю не жалуется. Это куда лучше, чем воевать на чужих землях и терять товарищей. Но судя по тому, как дерзко ведёт себя вступивший в начале года на престол молодой король, грустить в стенах замка им осталось недолго. Возможно, именно поэтому еженедельные вылазки в таверны по всем уголкам королевства становятся особенно желанны. Официальных выходных у них нет, лишь время от времени караул получается нести в чуть более благоприятных местах. Вместо сырого подземелья и камер заключённых — главная площадь или входные ворота в Верхний город. Настоящими выходными считаются дни празднеств, когда рыцарям позволено перемещаться по залам или парку на восточной стороне замка, общаться с приглашёнными девушками и другой знатью, вдоволь наедаться с общего стола или пробовать вино, годами готовящееся к этой дате. Последние две недели королевство гудело из-за проходящего рыцарского турнира, и Эндрю, как и полагается всем рыцарям двора, с удовольствием участвовал в схватках. Как и ожидалось, они одержали триумфальную победу, а знамя королевского дома будет украшать турнирную таблицу следующие тридцать лун, чтобы постоянно напоминать жителям королевства о том, насколько могущественному двору они принадлежат. Эндрю даже удалось получить свою награду в лице симпатичного парнишки, сэра Элиота, принадлежащего дому Эрдарианов, весь турнир посматривающего на него очаровательными зелёными глазищами, обрамлёнными густыми длинными ресницами. Теперь у них есть, наконец, два спокойных дня, когда они могут позволить себе отдохнуть как следует, оставив на службе лишь тех, кто не участвовал в турнире. И Кевин, ожидаемо, потащил Эндрю в таверну, находящуюся на самой окраине Нижнего города, чтобы отметить отличное завершение турнира за кружечкой сладкого эля, кровяной колбасы и хрустящих овощей. Место, о котором судачат во всём Нижнем городе и даже внутри дворцовых ворот. Так что, конечно, они отправляются именно туда. Здесь невысокое деревянное здание граничит с необъятным пшеничным полем, уходящим к горизонту, озарённому к моменту их приезда ярко-оранжевым тёплым диском Солнца. Прежде чем войти внутрь, Эндрю вдыхает свежий воздух, немного пропахший деревней, подсыхающей травой и свободой. Смотрит на привязанных к стойлу лошадей, устало попивающих из корыта наверняка тёплую воду, и впервые за несколько дней чувствует себя на самом деле хорошо. Внутри таверны прохладно, а масляные лампы бросают приглушённый свет по всему периметру помещения. За прилавком высокий, широкоплечий мужчина с редкой сединой в аккуратно остриженной рыжей бороде, а по залу, от столика к столику, порхает взрослая, невероятная красивая женщина и молодой парнишка — судя по внешнему сходству, сын трактирщика. — Этим местом заведует Натан, — говорит мужик за соседним столом, стоит им опуститься на лавки, пьяный вдрызг, в поношенной одежде, активно жестикулирующий грязными рабочими руками, но совершенно приятный в своём проявлении дружелюбия. В новеньких, отполированных доспехах, они с Кевином выглядит слишком инородно и привлекают внимание завсегдатаев. — Что будете заказывать, господа? — обращается вежливо женщина, не проходит и минуты после их прибытия — видимо, пытается расположить к этому месту учтивым обращением. Судя по тонким линиям морщинок у глаз, ей чуть за сорок, но тем не менее природное обаяние всё ещё при ней. Густые русые волосы собраны в косу, перекинутую через плечо. — Четыре эля и две порции вашей знаменитой колбасы, — говорит Кевин, улыбается своей самой заискивающей улыбкой и откидывается спиной на деревянную спинку лавки. Женщина кивает с улыбкой и удаляется. Эндрю провожает её взглядом до угла, в котором увесисто, одна поверх другой, расставлены бочки с элем, но его взгляд молниеносно выхватывает промелькнувшего на периферии паренька. Он порхает между столами совершенно лёгкой походкой, знающий, скорее всего, каждый угол таверны. Опять ж судя по сходству между ним и мужчиной за стойкой, он, вероятнее всего, помогает по таверне с малых лет, вырос здесь и знаком с большинством постояльцев. Натаниэль — Эндрю узнаёт имя паренька после того, как женщина зовёт его через всю таверну — спешит на помощь и, умело подхватив громадные кружки, направляется к столу рыцарей. Он улыбчивый, будто и сам успевает между делом пригубить сладкого эля, вертлявый и красивый. Последнее Эндрю узнаёт, когда он опускает массивные пузатые кружки в центр стола. Воздух наполняется запахом мёда и пряностей от выпивки. — Господа, — говорит он и улыбается широко и флиртующе. Эндрю рассматривает крошечный шрам на скуле, скользит по тонкой шее, засматривается на оголённые ключицы через совершенно не мужскую хлопковую рубашку. Вокруг почти изящной, но жилистой шеи обёрнут коричневый кожаный шнурок с нанизанным в центре чёрным камнем. — Благодарю, — говорит Эндрю, обращая на себя внимание. Натаниэль опускает на него взгляд и улыбается счастливо. Судя по всему, для него это привычное проявление вежливости, тогда как Эндрю мурашит от созерцания растянутых губ и белоснежного ряда зубов. Натаниэль разворачивается и уходит, чтобы обслужить другие столы, а Эндрю не может оторвать от него взгляда. По большей части из-за того, насколько прекрасным Натаниэль кажется, но и потому, что крепкие грязные руки других постояльцев не прекращают хлопать по чужой аппетитной заднице, будто Натаниэль — легкодоступная девица из борделя в центре Нижнего города. Нечто подобное Эндрю видывал прежде лишь там. Будь в Эндрю чуть меньше благородства, он, возможно, сделал бы так же, но сейчас в нём играет злость и досада, и он делает крупный глоток из кружки — для храбрости или чтобы позже сказать, что повёл себя как дурак из-за крепкого алкоголя из Нижнего города, — прежде чем подняться, преодолеть небольшое расстояние между столами и перехватить чужую наглую руку крепкой хваткой. Лишь сейчас он чувствует вспыхивающий на языке сладостью вкус эля. — Ещё раз тронешь его, — шипит Эндрю и впечатывает мужчину щекой в деревянную поверхность стола, удерживая за затылок. — Бед не оберёшься. Тот не может даже пошевелиться, пьяно елозя руками по столу, что-то невнятно говорит, но Эндрю не может расслышать за шумом в ушах. Гам поднимается в таверне — громкие возмущённые возгласы других мужиков и стук деревянных стульев, — и где-то на периферии Эндрю замечает всполохи каштаново-рыжих волос и обеспокоенное «господин, не нужно, прошу вас». А потом едва не падает в гущу возмущённой толпы, когда чей-то кулак прилетает Эндрю прямо в челюсть. Кевин подхватывает его и оттаскивает назад, усаживая на стул, как тряпичную куклу, а затем пропадает в центре толпы — комфортный, компромиссный Кевин, жаждущий решений всех конфликтов с помощью спокойных диалогов. Эндрю ненавидит его за это. Эндрю чувствует лишь злость, но аккуратные прикосновения ярко пахнущей примочки к разбитой губе несколько минут спустя после потасовки возвращают его в реальность. Мэри — так зовут жену трактирщика, как выясняется позже — просит его пойти с ней, смотрит виновато, будто сама заставила Эндрю ввязаться в драку, и уводит в крошечную комнату в самом углу. Из мебели здесь лишь лавка, застеленная мягкой тканью, небольшой низкий столик и шкаф, скорее всего заполненный посудой или средствами для уборки. Внутри пахнет элем, пылью, древесиной и чем-то цветочным. Когда Эндрю принюхивается, оказывается, что аромат исходит от тела Натаниэля. Он улыбается кротко и говорит «спасибо» под аккомпанемент тихого шипения Эндрю, когда тряпочка в руках Натаниэля, пропитанная чем-то пахучим, снова прижимается к ссадине на лице. Здесь, в тишине комнаты, без лишних взглядов и пугающего количества захмелевших постояльцев, Натаниэль становится тише и спокойнее, а огонёк в его глазах сменяется усталостью. — Натаниэль, верно? — на всякий случай уточняет Эндрю. Натаниэль кивает. — А как ваше имя? — спрашивает он. Его великолепные океанические глаза останавливаются на чужом лице, и он тонет в них всецело и без остатка. — Эндрю, — отвечает он. Натаниэль кивает, каталогизируя полученную информацию, и продолжает неизмеримо долго обрабатывать лопнувшую кожу. — Спасибо, сэр Эндрю, — снова говорит он спустя пару минут молчания. — Но не стоило. Я уже привык к подобному, здесь это происходит довольно часто. Натаниэль откладывает примочку на столик подле себя и остаётся просто сидеть, смотря Эндрю прямо в глаза. Он действительно красивый. Тёмно-рыжие волосы мягкими волнами обрамляют голову и спадают на плечи. Лента, держащая их до этого, расслабляется и съезжает ниже, и Натаниэль не спешит возвращать её на место. У него загорелая кожа и яркие розовые губы, на вид мягкие и пахнущие спелыми ягодами, и Эндрю хочет попробовать их на вкус, но отворачивается, не позволяя себе этого. — Такое не должно происходить, — напоминает Эндрю. — Разве вы не делаете то же самое, сэр Эндрю, пользуясь своей властью? — с укоризненной улыбкой тянет Натаниэль. — Лапаю ли без разрешения других людей? — уточняет Эндрю. Натаниэль кивает. — Нет, я этого не делаю. Только с разрешения, — дополняет он через мгновение, когда Натаниэль, с трудом поверив в сказанное, отворачивается. Их лукавые улыбки встречаются, будто договариваясь о чём-то, но Натаниэль, похоже, не собирается потворствовать этому. Он поднимается, собирает примочку и смотрит на Эндрю пару секунд, принимая решение. И лишь после этого говорит: — В качестве благодарности с меня порция эля и колбасы. И можете остаться на ночь в таверне, у нас есть свободные комнаты для вас и вашего друга. — Не стоит, — отмахивается Эндрю, но Натаниэль настаивает. — Вам нужно отдохнуть после случившегося, к тому же после дополнительной порции эля я бы не рекомендовал отправляться в путь. Эндрю кивает и позволяет Натаниэлю покинуть комнату. Его сменяет Кевин, входя через дверь с совершенно недовольным лицом и скрещенными на груди предплечьями. — И что это было? — судя по голосу и выпрямленной спине, будто ему копьё вставили в зад, Кевин действительно разозлён. Хотя причин для этого нет. Эндрю отмахивается от него и устало откидывается на спинку лавки, чувствуя, как за прошедший день тело напряглось и теперь начинает расслабляться. — Нам предложили порцию эля и колбасы, а ещё ночлег. Уже солнце почти село. — Да, Натаниэль сообщил мне об этом, — кивает Кевин и, похоже, более чем доволен щедрым предложением. Хотя Эндрю и не ставил это под сомнение, Кевин никогда не откажется от дормового угощения. — Они очень добры. А могли бы выкинуть нас из таверны. Тот мужик, которому ты разбил нос столом, оказывается, хороший друг трактирщика. Эндрю отмахивается снова, не желая слушать. Велика беда. — Всего лишь сломанный нос местного выпивалы, да и не перелом там наверняка, а просто ушиб, — говорит Эндрю. — Вот увидишь, завтра наклеит примочку и вернётся за новой порцией, как новенький. Кевин осуждающе качает головой и зовёт Эндрю следом. Когда они покидают подсобку, посетителей в зале становится значительно меньше. Солнце действительно почти заходит за горизонт, значит день медленно подходит к завершению, а таверна приближается к закрытию. При виде двух появившихся рыцарей, Мэри подзывает Натаниэля, шепчет ему что-то быстро-быстро и забирает из его рук поднос, отправляясь заканчивать дела за сына. — Пойдёмте, — кивает Натаниэль и ведёт их по узкому коридору к лестнице, ведущей на второй этаж. В пространстве выше их встречает ещё один коридор и два ряда дверей, справа и слева. Убранство скромное, но чистое и светлое. И Натаниэль уверенно провожает их до последней двери, отпирая замок большим железным ключом. Комната, отведённая Эндрю и Кевину, небольшая, но и не маленькая. Здесь уверенно помещаются две кровати по разным углам, общий стол между ними и шкаф за дверью. В закатном свете, бросающем на стены узорчатые тени из-за занавесок, комната даже кажется уютной. Натаниэль достаёт из стола свечу на подставке и кладёт рядом ключ от комнаты, один на двоих, прежде чем повернуться к двери, намереваясь покинуть помещение. — Желаете, чтобы я принёс эль и колбасу сейчас или к вашему пробуждению? — Сейчас, — уверенно заявляет Кевин, не церемонясь, сразу проходя к одной из кроватей. Натаниэль кивает и через мгновение исчезает в коридоре. — Неплохая комната, думал будет хуже. — Уже забыл, как мы жили в казарме по сорок человек, пока нас не посвятили? — огрызается Эндрю. — Не зазнавайся. Кевин зыркает на него из-под нахмуренных бровей, но ничего не отвечает — знает, что Эндрю прав. Натаниэль возвращается вскоре, держа на подносе две пузатые кружки эля и две порции ароматной колбасы. Комната заполняется запахом мёда и мяса — и немного цветочным мылом от одежды Натаниэля. — Ваш ужин, — говорит он, опуская тарелки и кружки на увесистый деревянный стол. Кевин ничего не говорит, сразу занимая один из стульев, и Эндрю едва давит в себе желание влепить ему смачную затрещину за высокомерие. — Спасибо, Натаниэль, — кивает Эндрю сразу за обоих. Натаниэль отмахивается от благодарности, но улыбается в ответ, прижимая пустой поднос к груди. — Когда закончите, можете выставить посуду за дверь, я заберу, — обещает Натаниэль. — Разве вы ещё не закрываетесь? — Да, но когда у нас есть постояльцы, я остаюсь ночевать в таверне, — объясняет Натаниэль. — Если что-то понадобится, можете постучать в крайнюю дверь справа. Ночной выход на улицу через лестницу в конце коридора. Эндрю кивает, провожает Натаниэля и молча прикрывает за ним дверь. — Что ты за идиот, — тянет он критично. Кевин недовольно зыркает на оскорбление. — По-моему, это тебе захотелось поиграть в благородство, — спорит он. — Уже были бы на полпути к дому, если бы не твоя глупость. Эндрю ничего не отвечает, потому что знает, что это бесполезно. Кевин — идиот, но он также и его друг. Может отчасти он и прав, и Эндрю действительно не следовало лезть в драку. Но, несмотря на слова Натаниэля, его тихое «спасибо» всё ещё звучит в голове набатом. Они справляются с принесённым элем и едой в рекордно короткое время. Возможно, потому что делают это молча и торопясь. Кевин падает на отведённую ему кровать, лицом в подушку, и почти сразу засыпает. Таверна быстро затихает — Эндрю становится этому свидетелем. Снизу больше не доносится смех подвыпивших гостей, не гремят кружки и не скрипят деревянные стулья. Только изредка потрескивает древесина где-то в стенах да посвистывает ветер за окном. Удивительная тишина, которую в стенах королевского замка почти невозможно услышать. Эндрю лежит на спине, вздыхает, словно умирающий старик и раздражённо сверлит взглядом потолок. Сон не приходит. Возможно, виноват выпитый эль, или слишком твёрдая постель, или ноющая боль в разбитой губе. Чёрт его знает. Эндрю нервирует тот факт, что сон не приходит. Сквозь тонкие занавески пробивается лунный свет, кидая непонятные тени на мебель и постель Эндрю. Он поворачивается, останавливает взгляд на лице Кевина. Тот всегда засыпает быстро и глубоко. Эндрю поднимается. Ноги тонут в высоких сапогах, а поверх тонкой рубахи натягивается более тёплый бежевый дублет. Когда он покидает комнату, бесшумно закрывая за собой дверь, думает о том, что, возможно, причина его бессонницы в рыжеволосом мальчишке, который осторожно прижимал к его лицу влажную тряпицу и смотрел так, словно Эндрю был человеком, а не очередным вооружённым громилой, устроившим драку в отцовской таверне. Он знает, где находится его комната, Натаниэль сам поведал об этом. Эндрю вздыхает неуверенно. Если уж не спится ему, то пусть не спится кому-нибудь ещё. Половицы тихо скрипят под ногами. Он останавливается перед нужной дверью и несколько секунд просто смотрит на неё. Думает, набирается храбрости, затем тихо стучит. В комнате почти сразу слышится движение. Похоже, он не единственный, кому не спится. Почему-то это вызывает странное удовлетворение. Дверь с тихим скрипом приоткрывается. Натаниэль выглядывает наружу, придерживая её рукой. Его волосы растрёпаны сильнее, чем днём, висят недлинными прядями по плечам, а рубашка свободно спадает с одной стороны. — Что случилось? — шепча, спрашивает он. — Ничего, — глупо отвечает Эндрю. Натаниэль моргает. — Тогда зачем ты здесь? — Хочу прогуляться, — говорит Эндрю, смотрит прямо и честно, будто не намерен ничего скрывать от Натаниэля. — Сейчас? — удивляется тот. — Сейчас. Натаниэль смотрит на него несколько секунд. Эндрю, честно говоря, ожидает отказа. Но Натаниэль неожиданно улыбается и согласно кивает, скрываясь за дверью, чтобы переодеться. Ночной воздух оказывается прохладным и свежим. После духоты таверны дышится легче. Деревня позади спит. В окнах редких домов ещё теплится свет, где-то вдалеке лает собака, а над крышами нависает, растянувшись одеялом, огромное звёздное небо. Они идут рядом без какой-либо цели. Натаниэль молчит, Эндрю не знает, что должен говорить — и должен ли вообще. Молчание не кажется неловким. Но Натаниэль всё равно первым нарушает его. — Ты всегда ввязываешься в драки? — в его интонации нет осуждения, скорее просто попытка заполнить устоявшуюся тишину. — Только когда есть веский повод, — признаётся Эндрю. Хотя драк в его жизни на самом деле много, большинство из которых начаты без какого-либо повода вообще. — То есть сегодня была причина? — удивляется Натаниэль. — Да, — уверенно кивает Эндрю — один из немногих дней, когда ответ на подобный вопрос действительно да. Натаниэль опускает взгляд. — Не обязательно было заступаться за меня. — Обязательно, — просто говорит Эндрю. К чёрту происхождение Натаниэля, его неуверенность в себе или желание избежать сложностей, когда избегать их определённо не нужно. — Почему? Эндрю пожимает плечами. Потому что тот пьянчуга распускал руки, потому что Натаниэль не мог сам остановить это, потому что Эндрю терпеть не может людей, считающих, что им всё дозволено. Эндрю не хочет всё это объяснять. — Он меня раздражал, — просто говорит он. Натаниэль тихо смеётся. — Очень благородно. — Я рыцарь. Мне положено быть благородным, — пропуская мимо ушей очевидную колкость, говорит Эндрю. — Похоже так и есть, — с улыбкой кивает Натаниэль. Луна сегодня невероятно красивая. Эндрю смотрит на неё, пока они бредут вдоль вытоптанной дорожки сквозь пожухшее пшеничное поле. Пахнет травой, прохладой и влагой. Эндрю улыбается тоже и ловит себя на том, что чувствует комфорт и умиротворение. Стать рыцарем — его мечта с самого детства. Воспитываясь закоренелым военным, он изо дня в день слушал истории о походах, сражениях и охоте, о важности быть достойным почёта и возможности жить при дворе. Он добился всего этого, но прямо сейчас почему-то хочет остаться жить здесь, на краю королевства, чувствовать свободу, запах природы и присутствие Натаниэля. Он смотрит на него, обернувшись. Луна кажется не настолько красивой, как он. В самом центре тропинки, заслонённая со всех сторон, стоит одинокая скамья. Натаниэль присаживается на неё, подкладывая ладони под бёдра. Эндрю садится рядом, сохраняя расстояние в одну ладонь — очень близко. Луна серебрит траву и край леса вдали. — Ты всю жизнь здесь живёшь? — спрашивает Эндрю. Натаниэль тихо угукает. — Родился здесь, вырос в этой таверне, а когда смог держать поднос с четырьмя кружками, отец сказал, что пора работать, — голос Натаниэля кажется ровным и спокойным, будто он действительно доволен своей жизнью. — Работы в деревне много, а помогать родителям — моя обязанность. — У тебя нет братьев или сестёр? — уточняет Эндрю. Редко можно встретить деревенскую семью всего с одним ребёнком. — Был брат, на два года младше меня, но он умер всего через два дня после рождения, — бесцветно тянет Натаниэль. — И родители, похоже, больше не стали рисковать. Правда в прошлом году в таверне останавливалась гадалка, она сказала, что у них будет ещё один ребёнок. — Ты веришь в это? — удивляется Эндрю. — Даже король обращается к звездочёту, — объясняет Натаниэль, правда на вопрос так и не отвечает. — Я бы хотел, чтобы у них получилось, — вздыхает он. — А у вас, сэр Эндрю, есть брат или сестра? — Да, — просто кивает Эндрю. Говорить об Аароне неожиданно, никто давно не спрашивал о нём. — Брат. — Он тоже рыцарь? — Нет, проходит курсы у королевского врачевателя, — и достигает успехов, хочет добавить Эндрю, но не делает этого. — Это невероятно, — восторгается Натаниэль. — Хорошие врачи всегда нужны королевству. — Откуда ты знаешь, что он хороший врач? Натаниэль смеётся. В тишине поля и близлежащей деревни его голос разлетается по округе эховым раскатом. Это звучит так искренне, что Эндрю тоже позволяет себе усмехнуться. Никто не видит его здесь и сейчас, а Натаниэлю почему-то хочется довериться. Ночь кажется удивительно спокойной, и Эндрю позволяет себе расслабиться, откинувшись на спинку скамьи, смотрит на затылок Натаниэля, вдоль струящихся волос, а затем тянется, чтобы потрогать их. Натаниэль вздрагивает, оборачивается, и пряди его волос выскальзывают из пальцев Эндрю. Это глупо. В свете луны его глаза становятся почти прозрачно-серыми, проникновенными, словно застывшая поутру вода в пруду. Он смотрит немного удивлённо, но скорее заинтересованно, вопросительно и неожиданно мягко. Он так близко, что его цветочный запах одежды и тела снова достигает рецепторов Эндрю. У него вся шея в мурашках, а ещё нос — в веснушках. Лунный свет цепляется за кончики его светлых ресниц. Такой невероятно, почти невыносимо красивый. Эндрю не может оторвать взгляд. — Что ты делаешь? — тихо, почти ритуально шепчет Натаниэль. — Ничего, — глупо выдыхает Эндрю. — Кажется, будто собираешься снова полезть в драку, — с улыбкой говорит Натаниэль — пытается смягчить двусмысленность ситуации. — Не собираюсь. — Тогда почему? — договорить он не успевает, потому что Эндрю подаётся вперёд, потому что алкоголь всё ещё приятно шумит в голове, потому что ночь слишком хороша, а луна слишком красива, потому что Натаниэль улыбается ему уже который раз за вечер. Потому что хочется. Потому что Эндрю тоже идиот. Он касается лица Натаниэля кончиками пальцев, помогает держать голову повёрнутой, удерживает и направляет. На мгновение Натаниэль замирает. В распахнутых глазах — растерянность. Эндрю ждёт, что его остановят, разорвут мягкое прикосновение и прогонят прочь. Но этого не происходит. Зато пальцы Натаниэля находят своё пристанище на лице Эндрю: сначала касаются скулы, мягко, едва ощутимо надавливая, затем скатываются по щеке, большой палец, запинаясь, цепляет нижнюю губу, обнажая белоснежный ряд зубов. Эндрю едва дышит, а Натаниэль так близко, что это мурашит до дрожи. — Натаниэль, — выдыхает Эндрю, то ли вопросительно, то ли умоляюще. Звучит будто даже жалко, и Эндрю ненавидит слышать свой голос таким. — Зачем ты делаешь это? Эндрю не знает. На фоне стрекочут сверчки и жужжат цикады, и в этом свисте нет ни единого звука, в котором можно было бы уловить подсказку. — Ты такой красивый, — просто выдыхает Эндрю. Ведёт головой в сторону, вкладывая прохладную щёку в горячую, мягкую ладонь, потирается о неё, как жаждущий ласки бродячий кот. И Натаниэль поглаживает его, наблюдая с улыбкой, выдыхая Эндрю прямо в лицо. Его дыхание касается губ, жаркое и тяжёлое, будто у загнанной в клетку птицы, трепыхающейся, крошечной и безвольной. — Это ты красивый, — говорит Натаниэль через мгновение, когда молчать оказывается уже слишком сложно. — А ещё ты рыцарь королевства, а я родился в крестьянской семье, поэтому делать что-то подобное нам запрещено. От произнесённых Натаниэлем слов сердце ухает куда-то в желудок, разлагаясь в соке и горечи. — Мне плевать на твоё происхождение, — говорит он через мгновение, пока Натаниэль не начинает выдумывать ещё какую-то глупость. — Поехали со мной? М? Это похоже на отчаяние, но Эндрю не в отчаянии, его голос просто звучит так против воли, против каких-либо законов природы, против любых слов Натаниэля. — Что ты такое говоришь, — шутливо, с снисходительным смешком выдыхает Натаниэль. — Зачем мне ехать с тобой, глупый? У тебя вся жизнь впереди, встретишь ещё подходящего человека. — Я не хочу, — выдыхает Эндрю. — Не хочу встречать никого другого, хочу тебя. Это отчаянное «хочу» тонет в шелесте ткани, в выдохе Эндрю, в пальцах Натаниэля, цепляющихся за чужой рукав. Он так близко, что у Эндрю дыхание замирает где-то в глотке, дрожит и ноет, желая циркулировать лишь из его тела в тело Натаниэля. — Эндрю, — выдыхает Натаниэль, а потом, наконец-то, отвечает, прижимаясь губами к губам Эндрю. Это неловко, неуверенно, немного даже испуганно, но это всё же что-то. Это что-то внутри груди неожиданно сильно сжимается, когда Эндрю приоткрывает губы, снова целует, на этот раз медленно и осторожно. Чувствовать дыхание Натаниэля и вкус его языка у себя во рту, почти физически больно и тяжело. Хочется взять больше и сильнее, забрать всё, что сможет удержать в дрожащих пальцах и онемевших губах. Когда они отстраняются, Натаниэль дышит загнанно и дико. Он раскрасневшийся в щеках и замутнённый во взгляде, но безумно красивый. Эндрю касается его щеки кончиками пальцев. — Поедешь? — спрашивает он снова. Своими пронзительными почти прозрачными глазами, Натаниэль смотрит так, будто видит его насквозь. Эндрю ничего не понимает. — Что ты вообще творишь? — его слова полностью противоречат лицу, улыбающимся губам и восторженному взгляду. — Можешь ударить меня за это, — кивает Эндрю, но смотрит всё также выжидающе. — Махать кулаками, это твоя прерогатива, — спорит Натаниэль. — Не думаю, что хочу делать это. Эндрю кивает, достаточно и этого. По долгому молчанию Натаниэля, он понимает, что ответ на его главный вопрос «нет». И Эндрю не хочет уговаривать его, не хочет заставлять силой, если Натаниэль ещё не готов. Они возвращаются в таверну, когда небо начинает проясняться, а луна становится всё бледнее. Идти с Натаниэлем плечом к плечу, молчать обо всём и понимать то, что не произнесено, оказывается так же приятно, как и целоваться. — У тебя есть пара часов на сон, — говорит он тихо у двери в комнату. — У тебя тоже, — кивает Эндрю. Натаниэль соглашается. — Я поговорю с отцом, — внезапно говорит он. Эндрю сразу понимает, о чём. Он улыбается едва-едва, но Натаниэлю этого, похоже, достаточно. Он подаётся вперёд, оставляя почти целомудренный поцелуй на горящей щеке, и спешит к своей двери. — Я приеду в следующие выходные, — вдогонку шепчет Эндрю. — Тебе хватит этого времени? Натаниэль кивает и растворяется за дверью. Следующий раз, когда Эндрю целует Натаниэля, касается его тела руками и губами, стонет его имя на пике удовольствия, случается во внутренних стенах замка, на простынях в покоях Эндрю. И они оба чувствуют себя по-настоящему счастливыми.