Вишня

Он проснулся с мыслью, что принятие — это очень страшно. Это слово вовсе не содержит мягкости. Принятие — это значит, что Нагито вовсе не мусор, как он себя таковым считает. Принятие — это значит, что тебя видят и слышат, что тебя поймут и поддержат. Это страшно. Почему Хаджиме, этот резервник, тогда не отряпнул, не сказал убрать руки, не выругался, почему он просто принял это глупое объятие, которого не должно было быть. Где подтверждение того, что Нагито является мусором? Ему нужно было это. Нагито немного постоял возле дерева с вишней в выборах более спелой ягоды, даже некоторые попробовал, видимо, чтоб уж точно оказалось сладкой. А после он подошёл к Хаджиме с вишней в руках. Тот сидел на скамейке и камушки пинал. — Хината-кун, — позвал его Комаэда. — Что тебе? — Любишь вишню? — спросил Комаэда вкрадчивым голосом, садясь рядом с тёмно-красной ягодой в руках. — Не очень. — Попробуй, она вкусная. — Нет, она же кислая. — Тебе понравится... — Нагито с улыбкой взял Хинату за подбородок и насильно, сжимая пальцы, приоткрыл ему рот. Вишня быстро оказалась на языке, и почему-то Хината её прожевал, пускай даже и поморщился. От сладости. — Сладкая? — Кислая, — сказал, не думая, Хаджиме, ещё не прожевав толком. — Кислая? — удивился Нагито и вдруг зачем-то приблизился. Хината не придавал этому особого значения до тех пор, пока чужие губы настойчиво не прикоснулись к нему, и пока чужой язык резко не проник в рот. Хината с округлившимися глазами наблюдал, как Нагито, не видя ничего, так нагло пробовал... Хаджиме в миг почувствовал как уши загорелись, а лёгкие забыли как дышать от понимания происходящего. Руки сами оттолкнули его. Он сделал вдох, а потом увидел это бледное лицо, которое под нежно-розовыми ветвями казалось такого же цвета. Приоткрытые губы Комаэды приобрели вишнёвый, вызывающий оттенок. Глаза его смотрели немигающе. Грудь часто поднималась — отпускалась. Бледные руки мелко дрожали. Теперь не хотелось сидеть на месте, а заняться обыденным делом — бегством. Но он не мог, поэтому его лицо исказилось в мгновенном омерзении: брови нахмурились, а запястьем он закрыл себе рот, вставая со скамейки. Нагито только сейчас часто заморгал глазами, будто дымка в глазах прояснилась. Хината не хочет разбираться, что он там себе прояснил. Он показательно выплюнул эту красную массу, которая смешалась со слюнями двоих людей, и вытер рот об рукав. — Ты идиот, — начал громковато Хината, но голос после понизился; он выплюнул остатки и продолжил: — Не подходи ко мне больше. Нагито после его ухода стоял ещё минуту и смотрел на веточку от вишни. Всё-таки она была очень сладкой. Правда Комаэде хотелось, чтобы она стала кислой. Теперь Хината точно не подойдёт к нему, а Нагито только этого и добивался ради... То есть, чтобы он... Ну, как бы это сказать? Ради счастливой жизни Хаджиме? Чтобы он жил счастливо? Без Комаэды.