Если взял в руки ружье — значит кто-нибудь умрёт.

Агония. Агония страха, боли и сумасшествия мира вокруг.

Его лицо кричало, — не горло, нет, горло давно охрипло и не могло более издавать никаких звуков, кроме хрипа непосредственно, именно лицо. Вся его гримаса выдавала столь неподдельный, неподдающийся описанию ужас, что в одних лишь глазах его читался отчаянный крик. Огромные зрачки выражали в самом своём существе всю суть смерти, всю суть агонии. Кровь была везде, но сложно было сказать, откуда шла она: была ли это вина разорванных конечностей или нескончаемой смерти безликих, уже не представлявших из личностей людей вокруг, доподлинно ясно не было. Люди иногда говорят, что у войны не женское лицо; а он сказал бы им, если бы мог, конечно, говорить, что у неё вообще лица нет. Залилась красным каждая крупица пейзажа вокруг, от вечернего неба с уходящим и прожигающим мозг Солнцем до земли. Земля ещё долго будет питаться ошмётками этих некогда людей: она будет поглощать их кровь, как дождевую воду, плоть же, может, окажется в роли природного удобрения или еды для проходящих животных. Земля насытится вдоволь, и животные тоже, и будут они, в своём роде, счастливы. Может, и мертвецы будут смотреть на это с восторгом и приятной радостью, и будут все счастливы тогда. Может, улыбнутся они друг другу, — мертвецы с животными и землёй, и будут все счастливы тогда. Боже, Боже, какие же абсурдные мысли способны иногда приходить в голову; почему только его об этом не предупредили, когда он шёл в военную часть? Да, его ни о чём тогда не предупредили, но даже к нескончаемым воздушным атакам, артобстрелам и пронизывающему до каждой косточки в теле голоду можно привыкнуть, не настолько странно это всё ощущается на фоне медленного сумасшествия. Вот, вчера только казалось ему, словно нервы в головном мозге сворачиваются в сложные узлы и банты, и что сейчас они порвутся от натяжения; позавчера ему думалось, что он снова дома, и разглядывал он узоры на стене комнатки своей, а затем вслух рассуждал с товарищами, мол, какие же они необычайно красивые, добавляя, что картина фон Менцеля просто чудесно смотрятся рядом с его кроватью. Он безумствовал, но понимал это лишь в момент, когда безумие проходило, — он возвращался в разум в тихие моменты, когда замолкала артиллерия, обычно ночью, когда и отблеск Солнца на бляхах переставал слепить глаза, ибо не было уже Солнца, а только небольшая, спокойная Луна. Ночь успокаивала его, столь измученного, всем своим существом. Ночное молчание могло заменить даже мать в своём понимании и принятии, в своей тишине, в своём спокойствии. Да, здесь он начал ценить спокойствие и тишину так, как голландцы ценили заморские специи. В этой кровавой банне вообще много что начинаешь ценить, кроме, наверное, близких связей, по какой-то причине. Смерть стала такой обыденностью, что уже не приносила тоску смерть близких товарищей, — они давно уже не близкие, но и не незнакомцы. Дружба на войне не поддавалась объяснению, — нет, неправильная формулировка. Что здесь вообще поддавалось этому вашему объяснению? Когда-то он пытался спрашивать это и у своего командира, и у ефрейтора, и у младшего сержанта тоже спрашивал, да вот только никто не ответил. Были попытки и самому дать объяснения этому абсурду в чистой инстанции, но сводились они к новому психозу, новому приступу безумства. И вот, его нервы снова заворачиваются в бантики, горячие солнечные лучи их плавят прямо в голове, глаза хотят сами вылезти из орбит, а мыслительный процесс не хочет прекращаться, генерируя настолько странные вещи, что сам Дьявол бы удивился. А может это и есть дьявольщина, проделки Сатаны? А вдруг это и есть Ад? Да, наверное, он умер. Он умер, он давно умер! Он сам лежит среди этой груды мертвецов, лицо его белое-белое, белее первого снега, белее облаков в небе! А глаза пустые, стеклянные, лежат рядом, ведь удалось им наконец вылезти из сковывающих орбит. И нет больше расширенных зрачков. С ними больше не осталось и узоров на стене, картины фон Менцеля в комнате, — наверное, дома как такового тоже больше нет. Ничего нет, всё это ему причудилось. Он не вернётся, это конец. Всё забыто, теперь его красная кровь может напитать землю, а плоть быть обглоданна дикими животными. Он будет среди мертвецов, а значит, что будет он счастлив. Он сможет улыбнуться, глядя на то, как волки дерутся за его руку, как цветы прорастают на месте, где разлилась его кровь, а земля и волки улыбнутся в ответ. И будет же счастье и ему, и всей земле, и всем животным, и всем мертвым. Не беспокоился он за счастье живых, — почему должен он делить с живыми счастье? Не поймут они это, всё равно ведь не поймут. Для них счастье в жизни, но ведь истинное счастье, именно оно, оно прямо здесь, в грязи, в почве земле, в червях, в волках, в красной крови и ошмётках мяса вокруг. Спастись — значит срастись с природой, пожертвовать своё тело ей, а взамен наградит она тебя вечным счастьем, шансом улыбнуться ей во все свои сгнившие зубы. Она будет улыбаться в ответ! Это даже звучит прекрасно, но конечно, не понять это никому. Они идут в бой чтобы сохранить себя и свою плоть, избегая этой большой радости.

Лишь земля гнилая может подарить счастье отчаявшимся.

До его слуха наконец дошли звуки выстрелов, а с ними и горькое разочарование, — нет, он жив. Он не сможет улыбнуться земле раньше времени. Ох, Господь наш всемогущий! Сколько времени прошло, пока он разглядывал трупы вокруг? Насколько же далеко он ушёл в своё сошедшее с ума сознание, раз начал и себя видеть среди груды окоченевшей плоти? Почему же нельзя вытащить эти прогнившие, обманывающие самих себя мозги и выкинуть их так далеко, чтобы и с километра видно этой грязи не было? Это было невозможно. Так жить было невозможно! Зачем только ему сознание, если он сам от него и страдает? Эта грязь в голове пожирала последние чистые мысли, последний здравый смысл, словно грех чревоугодия воплоти. Сказал бы ему кто-то, как же это легко — сойти с ума. Ты сам этого не замечаешь, может, даже не страдаешь в своём безумии, но ведь стоит психозу закончиться, так страдания приходят в двукратном размере! И невозможно становится больше самого себя выносить: всё существование своё, своё родное существование отторгает, вызывает мерзкие, непосильные чувства. И чувства такие тяжёлые, но столь неописуемые в своей отвратительности. Сам факт своей жизни ему показался свинством, когда осознал он, что, видимо, больше не выберется он из своего безумия. И стало так тошно, так скверно, что захотелось покончить со всеми чувствами, только прекратить это отвращение.

И вертелись в голове лишь последние слова Спасителя: Боже, Боже, за что Ты покинул Меня?