Злодейка режиссирует ромфант

Генри Скофилд, только что оживлявший на сцене Бенволио, сошёл с подмостков, пошатываясь. Одежда липла к телу от пота, дыхание рвалось неровными, хриплыми толчками. Ещё совсем недавно он перебивался в кухне «Ночной таверны Руди» самым бесполезным помощником из всех. Всё изменилось в тот день, когда Руди ворвался внутрь с лицом, перекошенным от явного отвращения. Леди Луизе, видите ли, понадобился необычный типаж: мягкосердечные, невинные, до невозможности обаятельные юноши, которые будто никогда в жизни не знали тяжёлого труда. И где Руди должен был выкопать таких в грязной подсобке своей таверны? К тому моменту он уже почти выбился из сил, гоняясь за каждым кандидатом, подходившим под её описание. И именно тогда перед ним раздался резкий грохот. Бах! – О нет! П-прошу прощения! Я сейчас же всё уберу, господин! Генри Скофилд всего лишь пытался пронести через дверь пустую деревянную бочку – и, конечно, уронил её. Он объяснил, что когда-то его семья держала крепкое дело и жила вполне достойно, но после краха герцогства Мессена всё рухнуло. Связанные с герцогством предприятия посыпались одно за другим, отец умер, деньги исчезли, и Генри впервые в жизни оказался на кухонной работе. Получалось у него ужасно. Главный повар уже не раз просил Руди выгнать его, но после падения герцогства людей, готовых взяться за такую работу, стало слишком мало. Руди устало вздохнул, наклонился, поднял бочку – и вдруг замер. Его взгляд остановился на Генри, который, перепуганный до смерти, низко склонился, словно загнанный в угол зверёк. Бочка снова выпала из рук Руди. – Эй. – Д-да, господин? – А лицо-то у тебя ничего. Так Генри Скофилд неожиданно попал в труппу. Поначалу у всех новобранцев была одна и та же мысль. Понравиться леди. Получить её деньги. Луиза Мессена. В мире Генри это имя означало самый громкий скандал герцогства – женщину, чья дурная слава пятнала почти всё, до чего могла дотянуться. Слухи об её одержимости красивыми лицами ходили повсюду, и набор актёров только подтверждал их: она почти не смотрела на профессионалов, вытаскивая в постановку самых привлекательных дилетантов. Генри старался вообще не встречаться с ней взглядом. На пробы его привела не мечта о сцене, а отчаяние: после смерти отца больной матери требовалось лечение, а денег не было. К тому же отцовские слова оставили в нём стойкое предубеждение против актёров. Бродячие лицедеи. Люди, которым духовенство отказывает даже в достойных похоронах. И суровая действительность это подтверждала. Священники Святой империи действительно не давали актёрам должных погребальных обрядов. Их ремесло презирали, а сама святая когда-то осудила сцену как развратное, возбуждающее и отравляющее душу зрелище. А знатная дама, которая лично ставит спектакль? Для Генри это выглядело чистым безумием. С такими мыслями он наблюдал, как один из полураздетых кандидатов подошёл к Луизе и уверенно улыбнулся. – Готов получать указания. На наготу она не отреагировала вовсе. Просто велела всем размяться, а сама села в зрительское кресло и принялась делать пометки в своём журнале. Однажды Генри украдкой заглянул туда. На одной странице были реплики, на соседней – короткие, странные указания. «Подтекст должен быть ясен». «Свет – сейчас». «Растворить в темноте». Это напоминало гримуар колдуньи. И сама обстановка только усиливала это впечатление. Падение рода Мессена накрыло страну унынием и тревогой. Предприятия, связанные с герцогством, закрывались одно за другим, а обычные люди вдруг обнаружили, что их жизнь висит над пропастью. Сначала гнев обрушился на императора. И это было понятно. Именно отказ короны выплатить огромный долг перед Мессенами запустил цепную реакцию. Официально утверждали, будто герцог вынашивал мятежные замыслы, но все понимали нелепость такого обвинения. Немощный больной старик – и заговор против трона? Смешно. Но этой хлипкой причины хватило, чтобы добить и без того шатающееся герцогство. Его глава погиб среди обломков, а вслед за ним ушёл и отец Генри, раздавленный оборванными финансовыми связями. Все презирали трон. Шептались, что император сознательно уничтожил дом Мессена. Но потом слухи изменились и стали темнее. «Расточительная леди Мессена сама всё промотала!» Говорили, будто ещё до краха она покупала драгоценности на суммы, сравнимые с годовой казной королевства. Клевета пухла и разрасталась. Якобы она затаскивала юношей в тайные комнаты ради невыразимых удовольствий и сохраняла молодость кровью невинных. Гнев легче было направить не на далёкого, безликого правителя, а на яркую фигуру, вокруг которой уже существовали истории. Леди Мессену ненавидеть было проще. Она распродала последние остатки рода, жила в удобстве и тратила деньги на свиту красивых поклонников. И сейчас занималась примерно тем же. Генри был почти уверен: слухи недалеки от истины. Луиза, подпирая щёку ладонью, подняла взгляд. – Размялись? – Разумеется! Рвение ответившего сбило Генри с толку. Сам он отчаянно хотел домой. – Начинаем голосовую тренировку. – …Прошу прощения? Полураздетый красавец заметно сдулся. Луиза проигнорировала его разочарование. – Продолжай. – Э-э. – Громче. – А-А-А! Её журнал ткнулся ему в живот. – А-А-А-РГХ! – Отличная форма. Звук должен идти изнутри, но проход остаётся свободным. Она поднялась легко и плавно. Взгляд прошёлся по группе, и у Генри по спине побежал холодок. – Настоящее мастерство нам всем недоступно. Полуобнажённый кандидат удостоился почти жалостливого взгляда. – Вам даже простейшее обаяние даётся с трудом. Сцена требует большего. – … – Но гений сценария всё равно пробьётся к зрителям. Слушайте внимательно. Будем тренироваться. Одним движением она поднялась на подмостки. Широкие штаны, слишком большая туника, кое-как собранные волосы – Генри невольно подумал о её прославленных сундуках с роскошью. Почему женщина, способная скупать драгоценности и наряды, выглядит сейчас так? Додумать он не успел. Её напряжение подожгло хор. – А. – А-а-а. – А-а-а-а. С этого дня распорядок сомкнулся вокруг них. Репетиции тянулись от рассвета до сумерек, и к вечеру взгляды у всех становились пустыми. Сначала она учила их стоять и двигаться. Но это не было набором заученных поз. – Здесь можешь двигаться свободно, дальше – нет. К этой точке подходишь ровно на этой фразе. А вот эти слова говоришь лицом к залу. Реплики срастались с шагами в памяти, а любая ошибка встречалась её ледяным приговором: – Жалкая трата. Она не бросалась предметами. Не кричала. Но тихий голос валил даже крепких мужчин до слёз. Будущие фавориты рушились один за другим. А утром всё равно возвращались. Деньги держали их крепко. Да и сбежать означало навлечь на себя Руди, который умел находить людей. Когда они наконец запомнили движения, началось худшее. – Повторить. Эта команда стала кошмаром. – С начала. Ты отвлёкся. Интонация неверная. Не мямлить. Не изображать красивую театральность. Не петь. Прожить. Генри всё чаще сомневался, понимает ли он вообще, что такое театр. Те немногочисленные спектакли, которые ему удавалось подсмотреть раньше, были полны громких жестов, напыщенных страданий и нарочитой красивости. Там показывали чувство, а не вызывали его. Луиза делала наоборот. Она не учила копировать. Она вскрывала текст. – Бенволио вырос в привилегиях. Он защищал мир своего дома. Его попытки избежать вражды – не чистое благородство, а способ сохранить своё положение. Перестань играть святого. Так Бенволио начал дышать как живой человек. – Значит, здесь выделить этот слог? – Доверься инстинкту. Забери его себе полностью. Генри не понимал, что значит «забрать». И тем сильнее его сбивала с толку её страсть. Вокруг Луизы были красавцы, но она не смотрела на них с радостью. Раз за разом морщилась и бросала колкости вроде: «Отвратительная подделка». Колдунья быстро уступила место беспощадному наставнику. – Не можешь дотянуться? Тогда смотри мою версию. Потом сделаешь свою. В идеале, конечно. Но времени нет, навыков тоже, так что копируй хотя бы честно. Оскорбление обожгло. Но когда Луиза встала на его место, перед Генри оказалась уже не она. Перед ним возник Бенволио. Все, кто смотрел, запомнили это мгновенно. Партнёры по сцене невольно поддались. Мысли о том, как понравиться леди и заполучить её благосклонность, начали растворяться. Оставался только Бенволио. И Генри почувствовал, как в нём что-то шевельнулось. Актёрское ремесло вдруг стало ему интересно. Недостижимое прежде мастерство начало манить. Он всё ещё плёлся за Луизой, едва поспевая за её пониманием роли, но премьера приближалась неумолимо. За кулисами страх сжал его горло. Луиза подошла ближе. – Сценический страх, Бенволио? – Я уже слышу, как толпа смеётся надо мной, миледи. – Такое может случиться. – … – А может и нет. Сцена умеет вытаскивать из людей то, о чём они сами не подозревали. – Правда? – Некоторые там расцветают. В её голосе прозвучала странная уверенность. – Свет и чужие взгляды зажигают их. Кровь бежит быстрее, сердце грохочет, пальцы искрят. То, что на репетиции спало глубоко внутри, на живой сцене вдруг просыпается. Луиза посмотрела на пустые подмостки, и в её взгляде появилась такая нежность, какой Генри раньше у неё не видел. – А потом они уже не могут забыть это чувство. Говорят, оно остаётся навсегда. Генри понял, что она имела в виду, только когда сделал первые шаги на сцену. Дрожь растворилась. Мышцы отпустило. Голос встал на место. Слова пошли свободно, ясно, далеко. А главное – пришло полное погружение. Теперь, задыхаясь за кулисами, Генри смотрел на пространство сцены с жадностью, которую сам не мог объяснить. Ему хотелось вернуться. Срочно. Снова. Внутри разгорался огонь, и этот огонь требовал большего. ✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦