откровение

      •┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Одна из бесконечных тихих ночей. Сумерки легли на город чернью с редкими платиновыми просветами. Сердце выстукивало ритм, не знающий будущего, не помнящий прошлого. Саша сидел за компом, разбирал папки на рабочем столе. Бессмысленно. Но красиво — и отвлекает. Одна иконка никак не втискивалась ни в один уголок: те были забиты монтажными программами, играми из стима, важными документами. Иконка послушно петляла за курсором, мирилась со своим положением. Это была папка с фотографиями. С их фотографиями. С их видео. С их жизнью — такой далёкой и уже странно забытой. Глаза сонно моргали. В них застыло морозное утро и холодное солнце. В зрачке рвалась фантомная боль, но радужка продолжала вечно сиять — будто комната была не в центре города, а где-то в хрустящей Антарктиде, где никого нет. Он не хотел копаться в прошлом. Будь оно серым или просто непримечательным — Саша был бы только рад. Но оно оказалось прошито насквозь разношёрстными нитями. И больше всего было кукурузных, ослепительных, как вспышка полароида, белых; полуночно-синих — счастье, влюблённость, откровение. И везде — это дурашливое, округлое, слегка смуглое лицо. С улыбкой, от которой внутри что-то ломалось и складывалось заново. Саша ненавидел литературу, вроде Мураками или Коэльо. Но о прошлом не получалось по-другому вспоминать — завёрнутая в три слоя метафор и сравнений искренность становилась не такой постыдной. Тело предавало постоянно. То живот скрутит от беспричинной тревоги, что приходилось насильно глотать полисорб и урсофальк. То ком в груди от похмелья. То цветные сны, после которых хочется весь день прятаться и тайком плакать. Главное, чтобы никто не заметил. Ведь по ночам снилось то, как они с Ильёй (почему с ним?) встречают рассвет на берегу реки. Они допивают красное вино, а потом идут спать — и так естественно, так гармонично, так... по-настоящему. Без похоти. Без страсти, которая приходила адреналином и тут же выходила из жил. В реальности Саша просыпался от гипертермии, пытался отдышаться ещё долго, пытаясь не разбудить Киру. Переворачивал подушку холодной стороной — и долго пытался прогнать размытое море, которое он видел с балкона во сне. Ермолаев подтянулся в кожаном кресле, задел коврик с прожжённой дырой от сигарет. А он обещал бросить. И сломанную дверь в ванной починить. Саша пытался забыть. Ведь это так просто: лучший друг, с рождения купавшийся в деньгах, вдруг согрешил. Стал жадничать. Опускаться на лудоманское дно лжи и тошнотворно-абрикосовых купюр. Подписал контракт на три года с букмекерами. Сука. Все остальные слова вымерли ещё на стриме, когда он узнал. От кого-то чужого, от аудитории, от случайной новости в интернете — но не от близкого человека. Ударило хуже кикбоксёрского нокаута. Теперь невозможно было смотреть на него такого — с щенячьими карими глазами, которые переливались калининградским янтарём на свету; с его этой дурацкой панамой из какой-то анимешки; с улыбкой, которая показывала солнцу кривоватые, мелкие зубы. Невозможно. Как этот мальчик мог поступить... так? А может, Саша просто принимал слишком близко к сердцу? Может, он сошёл с ума — и ни одного такого дурака больше не нашлось, кто отказался бы подсаживать доверчивых подростков на лудоманию? Может, он был странным, ведь один — он был один таким во всём его окружении. Кто бы ни упоминал Илью — голос ломался. Саша просто не мог. Наверное, Илюша действительно не играл важной роли. А Саша и так всегда оставался в операторской, чужой, укромной тени.

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Лимонное Фейри шипело, как пахнущие чем-то старинным и по-детски тёплым кассеты, уродливо-забавно пенясь в руках. Илья стоял, сгорбившись над раковиной, и старался не слишком громко греметь тарелками. Он домывал посуду после ужина, который приготовила Каролина. Она ушла в спальню пораньше — завтра с подругами на шопинг. В какой-то момент Илья потерял ориентир. Такой вот красно-белый маяк в бескрайнем океане чувств и сомнений. На серой столешнице моргал в эпилептическом припадке телефон — там было много непрочитанных сообщений, Илья знал. Как и то, что утром Аричка заберётся ему на грудь и начнёт недовольно мяукать, а он не сможет найти свои тапочки. Ему ещё не было тридцати, а что-то медленно, тянущей болью — за слоями кожи и грудной клетки, опасливо — растворялось внутри. Что-то не давало покоя. Хотя почему? У него прекрасная невеста, в ближайшем десятилетии появятся дети, как у Ярика, есть всё ещё новый дом, стабильный заработок и работа. И здоровы близкие. Все ведь? Вопрос был сложным. Кто для него близкий человек? Родители, сестра, Каролина. Друзья? Ну да, у него были близкие друзья. Илья искренне радовался, что они продолжают дружить, снимать ролики друг другу на каналы, продвигать новые идеи. А они столько всего прошли вместе... Илья украдкой улыбнулся, слушая убаюкивающе льющуюся воду из крана. Он перевёл взгляд в уголок — туда, где, казалось, не пролезла бы и мышь. Там торчал выцветший снимок. Корпус потянулся туда, где таилось то, что давило тёплым и ламповым для памяти прессом. Как при первом просмотре французских комедий с Пьером Ришаром или Луи Де Фюнесом. Но руки остались в раковине. Илья перестал улыбаться. Он всегда получался на фото смазанный или с улыбкой максимально дебильной. И обязательно на фоне жёлтых обоев или красного ковра — советское наследие, которое жило своей отдельной, уникальной жизнью. Яцкевич тряхнул золотистыми под включённой подсветкой кудрями, как щенок, закрыл кран. Полотенце висело далеко — вытер ладони о шорты — и потянулся к шкафчику с чаем. Одна коробка была особенной. Илья прятал её, иногда даже от себя, но память хранила всё, даже бесполезные навыки. Пакетики чая, который любил Саша. Илья, даже если б с дуба рухнул, никогда бы не понял, почему считал это важным. Эрл Грей. Горячий, ему нужен был отдельный чайник. Теперь эта шутка казалась дурацкой. И даже не смешной — печальной. Такой, которую по одиноким ночам разум подбрасывает в сальто, чтобы захотелось реветь, разрывая глотку до крови. Илья делал всё медленно и быстро одновременно: разглядывал и щупал пакетики долго, а заваривал вмиг. По холодной кухне разнёсся аромат горько-сладкого бергамота. Илья наклонился над столешницей и начал покачиваться, пытаясь не сорваться — и понять. Понять, почему Саша ушёл (или просто отдалился?). Почему именно он — и почему Илью это так обеспокоило? Почему этот человек был героем — подростком зарабатывал серьёзные суммы, всегда думал не о себе, а о близких; спас мать каким-то чудом, и бабулю тоже. И почему одновременно был мудаком — заглядывал в самую душу своими глазами, которые никогда не умели скрывать истинные чувства; шутил бесперебойно, уже не в тему и обидно про Илью (и почему это его так задевало?); слушал и смотрел — и никогда не переходил черту. Черту. А какая она была? И что вообще за чёрточка, которую нарисовала цветным мелком маленькая девочка на потрескавшемся асфальте? Саша был принципиален. Постоянно. А ещё он заболевал с каждого дуновения ветра. Он... Он очень красиво говорил, когда был откровенен и, наверное, влюблён — так низко, глубоко, как самая точно настроенная шестая струна на гитаре, и так... томно, что хотелось просто положить свою горячую от мыслей и креативных идей для видео голову к нему на колени и... просто однажды заснуть под тихий ветер и мягкие пальцы. Илья ждал его, как грёбаный Хатико — пить этот Эрл Грей литрами, давясь и падая на спину, быть пиратами и искать совместные приключения, устраивать бунты против всех систем мира. Да они выглядели как настоящие герои тру-романса: чёрный кот и золотистый щенок, инь и ян, глубокая ночь и поздний день, 19:00 и 15:00, Саша и Илья — вдвоём против всех и на всех класть! Холодильник загудел отчаянно и болезненно, как будто ему вырвали зуб-полку. Почему-то в эту секунду жизнь показалась срезанным хронометражем с унылого фильма. Илья до последнего вздоха хотел, чтобы Саша не представлял его счастливым. Ведь это было неправдой. Он был рад за тех ребят, которые улыбались друг другу на ярких и живых фото, проживая каждый момент как единственный и лучший. Руки задрожали будто в поствоенном треморе, но Илья не будет истерить, рвать фото и кричать. Он просто примет однажды, что их совместного прошлого — его нет.