откровение

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

В клубе погасили свет полностью. Даже неон — вторая кожа ночного Дубая, его липкая, пульсирующая плоть — вдруг растворился в струйках сизых дорожек дыма. Город за стенами продолжал гореть, переливаться, стекать неоновыми лужами по асфальту, но здесь, внутри, наступила другая эпоха. Чёрно-белая. Без полутонов. Работал лишь один софит — графитовый луч ощупью шарил по залу, выхватывая чёрные силуэты: то чью-то изящную руку с бокалом, то край шелкового пиджака, то струйку дыма, поднимающуюся к потолку. Но и его спектр тонул в сценическом тумане, который густыми клубами выползал из генераторов по углам. Организаторы не жалели сухого льда — для элиты, для тех, кто приехал на спорткарах и привык дышать тем, чего нет в природе. Илью всё ещё потряхивало. После дрифта в пустыне, где песок летел в открытые окна и звезды кружились быстрее, чем положено. После трассы, где спидометр замирал на цифрах, которые не снились даже пилотам Формулы-1. Сердце стучало быстро-быстро, перед глазами плыла муть — глаза устали от скорости и от постоянного мельтешения. Он стоял посреди зала и чувствовал, как тело всё ещё едет. Как пол разъезжается под подошвами. Как реальность распадается на кадры. Саша обвил его запястье ползучим плющом — сдвинул чуть наручные часы вверх по руке, коснулся пульсирующей венки кончиками пальцев, проверяя, как бьётся. Удовлетворённо выдохнул и повёл сквозь толпу. Мимо кальянов, которые дышали сладким парфюмом — дорогим, приторным, почти осязаемым. Мимо столиков, за которыми кто-то уже спал лицом в кружевные салфетки. Мимо спиртного запаха, въевшегося в обивку диванов и в чужую кожу. Илья прикрывал веки, резиновые ноги еле плелись. Но Саша был рядом, держал его за руку чуть выше пульса, и это означало, что всё в норме. Саша остановился в углу. Там, где толпа редела, превращаясь в отдельные силуэты. Где не было шумной пьяни и делового пафоса — только стены, обитые чёрным бархатом, и пол, покрытый чем-то липким, похожим на застывшую смолу. Илья не врезался и даже не споткнулся. Он просто по инерции поплыл дальше по этому чёрно-белому пространству — как космонавт, у которого кончилось топливо, а гравитация всё не наступала. А потом прислонился к Саше всем телом, полностью доверяя. Спина сама собой сгорбилась, плечи опустились. Он погладил щекой Сашино плечо, нашёл ямку между ключицами — тёплую, влажную от конденсата, от чужого дыхания — и уткнулся в неё кончиком носа. Саша улыбнулся одними глазами — всё равно их не было видно в этой темноте. Он был сейчас как чёрная кошка. Та, что если перебежит дорогу — к несчастью. А если остановится, замрёт на секунду и приластится к нежной ладони — наоборот, к счастью. Он перехватил Илью поудобнее. Пальцы сами нашли нужные точки — чуть ниже лопатки и на талии, где футболка выбилась из бэгги, оголялив полоску разгорячённой кожи. — Держись, — шепнул Саша, но Илья лишь почувствовал вибрацию губ на своей макушке. Они начали покачиваться. Плавно, в такт музыке, которую почти не было слышно за стенами дыма и собственных сердец. Эхо басов отражалось от стен, возвращалось обратно, путалось в ногах. Пол вибрировал — мягко, плавуче, как палуба корабля в полный штиль. Это гипнотизировало. Убаюкивало. Заставляло забыть, где ты и с кем. Зрачки Саши расширялись и сужались, сужались и расширялись — без наркотиков, без фокусов, просто от игры света и теней. От того, как луч софита полосовал зал. От того, как Илья дышал ему в шею. Вокруг них были тела в дорогих тканях. Гуччи, Версаче, Прада — сплошь и рядом ловушки для взгляда. На эти «редкие виды» клевали худшие браконьеры — владельцы вышек нефти и газа, люди с толстыми пальцами и жирными чеками. Ювелирка сверкала на их запястьях и шеях, отсвечивала даже в полной темноте, царапала слизистую. Саша подумал: поместится ли револьвер в глотку одного из таких? Встанет ли стволом между мослами и адамовым яблоком? Почему-то эта мысль показалась ему успокаивающей. Илья чуть отлип от него. Размазал влажную дорожку на Сашиной шее и откинул голову назад, почти полностью доверив вес своего тела крепким рукам. Сложил ладони на его груди — там, где под тонкой тканью бешено колотилось сердце. Закрыл глаза и начал медленно покачивать волосами — из стороны в сторону, как маятник. Это было слишком интимно. Слишком опасно. Быть перед Сашей таким — игривым, расслабленным, почти счастливым — себе дороже. Эта мысль почему-то развеселила облегчённое тело Ильи. Он представил себя со стороны — пьяного без вина, прилипшего к лучшему другу в тёмном углу клуба. И обворожительно улыбнулся с зубами. В этот момент с потолка начали падать шарики. Сначала один. Потом два. Потом сотни. Белые и чёрные — никаких других цветов в этом клубе больше не существовало. Они сыпались из дыма, как снег, путались в волосах, скользили по плечам, скапливались у ног. Илья протянул руку, поймал один — белый, матовый, почти живой. Повертел между пальцев, посмотрев на Сашу с детским удивлением. Саша усмехнулся. Аккуратно, почти невесомо, взял Илью за запястье, поднёс его руку к своим губам и сдул шарик. Илья заворожённо следил за тем, как тот улетает в дым, теряется в нём, становится частью этого странного, неправильного мира. Всё это было диким. Например то, что они висели друг на друге, покачивались в такт несуществующей музыке и вдвоём дышали прокуренным сативой воздухом. Саша, видимо, снова задумался. Илья разгладил складки его футболки на груди — провёл ладонями в стороны, чувствуя каждое ребро, каждый вдох — и глупо засмеялся. Саша принял правила игры. Он перемещал ладони быстро — от самой выпуклости на спине, где сколиоз напоминал о себе ноющей болью по утрам, и вниз, почти до ягодиц. Колючими мурашками. Играючи. Опасно. Илья чувствовал, будто на его разгорячённое тело налетает стая мохнатых пчёлок. Они жалили совсем чуть-чуть, едва прикасались жалками — и сразу улетали, оставляя послевкусие мёда. Он жмурился до чёрных мошек в глазах. Сжимался и разжимался. А потом вдруг дёрнулся, нахмурился и посмотрел прямо в глаза Саши. Тёмные зрачки в тёмном зале — ничего не разобрать. Но Илья знал, что Саша смотрит в ответ. Он сжал указательный и средний пальцы в подобие дула пистолета. Приставил к Сашиному виску. Провёл по скуле вниз — медленно, почти нежно. Остановился у уголка губ. — Пау-пау-пау, — прошептал он, выдыхая в губы Саше. Три выстрела. Три пули. Прямо в сердце. Саша заулыбался этому пьяному без вина дураку. Посмотрел вперёд — оценивая обстановку на танцполе и по бокам, — и, не глядя, нагнулся к Илье. Лбом в лоб. Дыханием в дыхание. — Устал? — спросил он тише, чем стоило. Илья пытался поймать его взгляд. В этом освещении серо-голубые глаза Саши казались чёрными, бездонными, как космос. Попытки не увенчались успехом, и он просто расплылся в улыбке. Упал лицом на него — всем весом, всей усталостью, всем тем, что копилось внутри. Обнял всё тело и кивнул. — Я — ошибка поколения, — пробубнил Илья ощутимо в его шею. Саша замер. Перестал покачиваться. Сжал пальцы на талии Ильи чуть сильнее. — Почему? Илья отлип от него. Медленно, нехотя, как кусок льда от нагретой кожи. Установил прямой зрительный контакт — насколько это было возможно в полной темноте. — Потому что это дико. Например то, что ты мне… То, что я тебя… — Он запнулся, закусил губу, потерял нить. Мысль ускользала, как тот белый шарик, который Саша сдул с его ладони. Саша улыбнулся. Так, как улыбался только при Илье. Понимающе. Без слов. Без оценок. — Пойдём отсюда, — он вновь захватил его запястье — в кольцо из пальцев, в горячую ловушку — и повёл наружу, в прохладу пустыни. Они шли сквозь зал, обходя невидимые лужи крови. Те, что растекались по танцполу от пальбы в сердце Ермолаева. Шарики хрустели под ногами, лопались, исчезали. Дым расступался перед ними и смыкался за спиной — провожая эхом кислотного смеха.