"Пять копеек на счастье"

Это случилось в воскресенье. Бабушка ушла к соседке — у той окотилась коза. Сказала: «Присмотрите за домом. Я через час». Мы с Ромой остались смотреть мультики по телевизору («Ну, погоди!» — седьмой выпуск). Андрей увязался с бабушкой, потому что ему обещали «козлёночка погладить». — Хочешь есть? — спросил Рома, когда Волк в очередной раз провалился под лёд. — Не очень, — соврала я. На самом деле хотелось. Но привычка прятать желание внутри была сильнее. — А я хочу, — сказал Рома. — Картошки жареной. Давай я сделаю. Я умею. — Ты? — А чего такого? Мама жарит — я смотрю. Ложки кладу. Я хотела возразить, но он уже шёл на кухню. Что мне оставалось? Пойти за ним и хотя бы проконтролировать. Рома нашёл картошку в подполе, масло в шкафчике. Почистил картошку криво, толсто, но старательно. Порезал ломтями разной толщины. Включил плиту. Налил масла — много. — Побольше — вкуснее, — пояснил он. Я не спорила. Сидела на табурете и смотрела. Рома положил картошку на сковородку, и она зашипела. Рядом с плитой висело полотенце — вытирать руки. — Лук есть? — спросил он. — В сенях, в ящике. Он вышел. Я осталась одна. Масло дымилось. Картошка стреляла. Я смотрела на это, и вдруг — полотенце, которое висело слишком близко, коснулось конфорки. Сначала маленький язычок. Потом огненный цветок. — Рома! — закричала я. Он вбежал с луком в руке. Увидел, выругался (словом, которое мама называла «неприличным»). Схватил полотенце, но оно горело, он бросил его в раковину — раковина пластиковая, начала плавиться. Дым повалил густой и чёрный, вонь палёной пластмассы. — Вода! — заорал он. Я открыла кран, засунула горящее полотенце под струю. Пшик — пар, шипение. Стены кухни были закопчены. Занавеска на окне оплавилась и повисла тряпкой. Мы стояли посреди этого апокалипсиса. Я — с открытым ртом, Рома — белый как мел. — Бабушка убьёт, — прошептала я. — Не убьёт, — сказал Рома. — По крайней мере сначала меня. Я же готовил. Пришла бабушка через полчаса. Андрей заскочил первым, радостный: «Вась, там козлёнок такой!» — и замер, увидев чёрный потолок и запах гари. Бабушка вошла. Остановилась на пороге. Посмотрела на копоть, на оплавившуюся занавеску, на нас с Ромой — чумазых, с красными глазами. — Я… — начал Рома. — Молчи, — сказала бабушка. — Всё вижу. Она выключила плиту (ковш с картошкой превратился в уголь), выкинула сковороду в ведро. Потом повернулась к Роме. — Пятифан, — сказала она. — Ты зачем мне кухню спалил? — Я хотел картошку пожарить, — пролепетал он. — Для Васи. — Для Васи? — бабушка перевела взгляд на меня. — Василиса, а ты что скажешь? — Я отвлеклась, — прошептала я. — Не досмотрела. — Оба дурака, — вынесла вердикт бабушка. — Пятифан, завтра в семь утра — крышу чинить. И стены отмывать от копоти. Василиса — занавески стирать. И чтоб без разговоров. — А есть что-то будем? — спросил Андрей, который уже успел стащить из погреба банку солёных огурцов. — Огурцы, — вздохнула бабушка. — И хлеб. Печь я сегодня не буду — не могу смотреть на эту кухню. Мы ели огурцы молча. Рома посмотрел на меня из-за стола, и в его глазах было столько вины, что я не выдержала. — Всё нормально, — сказала я тихо. — Дом же не сгорел. — А мог. — Но не сгорел. Потому что мы вовремя затушили. — Ты вовремя, — сказал он. — Я чуть не поджёг тебя вместе с кухней. — Не чуть не поджёг. И вообще — с кем не бывает. Бабушка, услышав это, только покачала головой. — С вами каждый день бывает. Я уже привыкла. Но если ещё раз подобное случится — так просто не отделаетесь. Заставлю свои зелья пить. Рома побледнел. Я засмеялась. Потому что сквозь гарь и копоть, сквозь вину и стыд — мы всё ещё были вместе. И это было главным.