"Пять копеек на счастье"

Это было в конце августа. Бабушка сказала: «Грибы пошли. Идите, соберёте на зиму». Мы — это я, Рома, Бяша и Андрей, который увязался сам, сказал, что «умеет отличать сыроежку от поганки», (не умел). Лес начинался сразу за полем. Сосны, берёзы, папоротник в рост человека. Пахло хвоей и прелыми листьями. Утро было солнечное, но не жаркое. Я взяла корзинку, Рома — нож, чтобы срезать грибы, Бяша — рогатку (на всякий случай), Андрей — пакет для шишек. — Не отходите друг от друга, — сказала я. — Да, мамочка, — ответил Рома и подмигнул. Мы разошлись в разные стороны. Я нашла три подберёзовика и один белый — красивый, крепкий, похожий на пенёк. Рома насвистывал где-то справа. Бяша кричал: «Эй, я нашёл мухомор!» — «Не трогай!» — орала я. Андрей собирал шишки и складывал их в пакет с видом учёного. Всё было спокойно. До тех пор, пока из оврага не выскочили собаки. Я не знаю, чьи они были. Бездомные, злые. Четыре или пять. Шерсть клочьями, рёбра наружу. Они не лаяли. Они смотрели. Молча. Красными глазами. — Рома! — позвала я, замерев от ужаса. Он появился из-за сосны. Увидел собак. Побледнел. — Бежим, — сказал он тихо. Мы побежали. Я схватила Андрея за руку. Бяша споткнулся о корень, упал, вскочил. Рома бежал сзади, прикрывая нас. Собаки бежали быстрее. Я слышала их дыхание — хриплое, горячее. Слышала, как они щёлкают зубами. Моё сердце колотилось где-то в горле. — Сворачивай к оврагу! — крикнул Бяша. Мы свернули. Овраг был глубокий, с крутым склоном. Я съехала вниз на пятой точке, таща Андрея за собой. Рома спрыгнул, Бяша за ним. Собаки остановились наверху. Смотрели. Одна спустилась — осторожно, ступая на лапах. — Уходи, — прошептал Рома. — Уходи, псина. Она не ушла. Она начала спускаться. И тут я вспомнила. Ружьё. Старое бабушкино ружьё. Оно лежало в моём рюкзаке — бабушка сказала на всякий случай, потому что «в лесу всякое бывает». Я думала, она преувеличивает. Но ружьё было. Я расстегнула рюкзак, вытащила его. Руки дрожали. Я никогда не стреляла по живым целям. Только по банкам. — Вась, — сказал Рома. — Ты чего? — Сейчас, — прошептала я. Собака спустилась ниже. За ней — вторая. Я вскинула ружьё. Нажала на спуск. Выстрел был оглушительным. В ушах зазвенело. Ружьё дёрнулось в руках, меня отбросило назад. Я целилась в землю — просто чтобы напугать. Но в тот момент, когда я нажала на спуск, Рома прыгнул через пень, чтобы встать между мной и собакой. И пуля скользнула по его ноге. — А-а-а! — заорал он. То-ли от боли, то-ли от неожиданности. Наверное всё вместе. Рома упал. Кровь. Много крови. Она расплывалась по его штанине, по земле. Собаки, испугавшись выстрела, бросились врассыпную. Через минуту их не было. А я стояла, сжимая ружьё, и не могла пошевелиться. В голове — белый шум. Андрей плакал. Бяша матерился. — Васька, — простонал Рома. — Ты… ты в меня попала. — Я не… я не хотела, — прошептала я. — Знаю, — он кривился от боли. — Не реви. Только не реви. Но я уже ревела. Слёзы текли ручьём, нос распух, я не могла дышать. Это я виновата. Я. Из-за меня Рома истекает кровью. — Давай перевяжу, — сказал Бяша. Он разорвал свою футболку на полосы. — Андрей, не плачь. Всё будет хорошо. Андрей не переставал плакать. Я кое-как наложила жгут — как учила бабушка. Руки тряслись так, что я еле затянула узел. — Жить буду? — спросил Рома, глядя на меня мутными глазами. — Будешь, — ответила я. — Но если ты умрёшь, я застрелюсь. — Из чего? Ружьё ещё не перезарядила? — Не смешно. — А я и не смеюсь, — он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой. Мы шли до деревни час. Рома опирался на меня. Я чувствовала его тяжесть, тепло, запах крови и пота. Андрей нёс рюкзак. Бяша шёл сзади, прикрывая нас — на случай, если собаки вернутся. Не вернулись. Бабушка увидела нас ещё издали. Бросила корыто с бельём, выбежала навстречу. — Господи, что случилось? — Я стреляла, — пролепетала я. — В собаку. А попала… — Молчи, — бабушка взяла Рому под руку. — В дом. Живо. Она промыла рану кипячёной водой, достала иглу, шёлковую нить. Рома даже не пикнул, только зубы сжал и смотрел в потолок. — Терпи, Пятифан, — сказала бабушка. — Знахарка я или нет? Заживёт как на собаке. — На собаке? — переспросил Рома, пытаясь улыбнуться. — Вы меня с собакой сравниваете? — Молчи, кому сказала. Я стояла в углу и смотрела. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Рома заметил мой взгляд и вдруг сказал: — Васька, не смотри на меня так. Я живой. Шрам будет, буду девкам показывать. — Каким девкам? — спросила я. — Тебе, например. Скажу: это Васька в меня стреляла. Запомнит, скажу, меня навсегда. Я разревелась снова. Бабушка вздохнула, наложила повязку, дала Роме отвар из зверобоя. — Будешь пить три раза в день. И никаких активностей. — Слушаюсь, — сказал Рома. Вечером, когда все ушли, мы остались втроём. Он лежал на бабушкиной кушетке, я сидела рядом на табурете. Бабушка заваривала чай. — Ты правда на меня не злишься? — тихо спросила я. — Нет, — сказал он. — Ты спасла нас. Если бы не выстрел, собаки бы нас загрызли. — Но я в тебя попала. — Зато теперь мы навек связаны, — он усмехнулся. — Кровью. Бабушка посмотрела на него долгим взглядом и усмехнулась. — Ох, Пятифан. С тобой, я гляжу, каши не сваришь. Я тогда не поняла, что она имела в виду. Поняла только через два года.