Фиолетовый рассвет

Зора закусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови — кончик карандаша дрожал над белым листом, вырисовывая резкие линии плеч, ключиц, этого проклятого идеального изгиба шеи. Ксандер сидел через две парты, и его затылок прожигал ей душу, а она рисовала, проклиная собственное сердце, что колотилось где-то в горле, мешая дышать. Блокнот превращался в исповедь — сначала просто его портрет, резкие скулы, длинные ресницы, которые она подсмотрела, когда он зевала на первой лекции, потом её рука сама вывела тонкие линии, где её пальцы касались его ладони, а потом — потом — она уже не могла остановиться, и на бумаге расцвели их губы, сплетённые в таком поцелуе, от которого у неё самой перехватило дыхание. Сердцебиение отдавалось в висках, в кончиках пальцев, в кончике карандаша, когда она дорисовала себя, прильнувшую к его груди, а его руку — на её талии. — Ты чего там рисуешь, влюблённая дурочка? — хихикнула соседка слева, и Зора захлопнула блокнот с такой силой, что стукнула костяшками, взвизгнула, спрятала лицо в локтях. Она слышала, как прозвенел звонок, слышала, как заскрипели стулья, слышала, как его голос, низкий и с ленцой, что-то ответил Ринго и Сэму, когда они выходили в коридор. Она не поднимала головы, чувствуя, как щёки горят огнём, но краем глаза увидела, как он остановился в дверях, как его взгляд скользнул по её спине на секунду дольше, чем нужно. Боже, боже, боже. Ринго, лохматый и вечно ухмыляющийся, хлопнул брата по плечу, и голоса зазвучали в коридоре, гулкие, мужские, опасные. — Брат, вижу у тебя новенькая в классе, — сказал Ринго, и его карие глаза блеснули, как у хищника, почуявшего жертву. Ксандер лишь кивнул, засунув руки в карманы джинсов, но Зора заметила, как дёрнулся его кадык. — Да, — выдохнул он, и одно это слово прозвучало тяжелее целой исповеди. — А она миленькая, — признался Сэм, и в его голосе проскользнуло что-то липкое, оценивающее, от чего у Зоры внутри всё сжалось. — Ксандер, она тебе понравилась? — спросил красноволосый, и этот вопрос прозвучал как выстрел в тишине класса, где она всё ещё сидела, боясь дышать, боясь, что они поймут, что она слышит — и ждёт ответа. Синеглазый фыркнул, но фырканье вышло нервным, сбитым, не своим. — Ринго, что за херню ты несёшь? — и голос его дрогнул в конце, сорвался на ту ноту, которая звучит только у тех, кто врёт самому себе. — Да ладно тебе, мы же видим, как ты на неё смотришь, хотя вы только познакомились, — Сэм усмехнулся, и Зора представила, как он щурит свои зелёные глаза, как обменивается понимающим взглядом с братом, как они обсуждают её, как мясо на витрине, и от этого одновременно хотелось провалиться сквозь землю и взлететь до небес. — Заткнитесь оба! Хватит нести бред! Все идите на урок! — сорвался Ксандер, и его голос прозвучал так, будто он ударил ладонью по столу — звонко, резко, с надрывом, который она не могла не распознать. Шаги стихли. Дверь хлопнула. Тишина стала звенящей, как шаровая молния.