Японо - Карельская война

А время катится в ночь

Своей привычной тропой,

Возможно, хочет помочь,

Возможно, тянет в запой.

Мое движение вспять,

Я рефлексирую в нём,

То обучаю летать,

То ставлю танцы с огнем.

Все, кто хочет узнать,

В чём суть и в чём тут прикол,

Дайте каплю огня и мы нагнём рок-н-ролл.

Петербург просыпался медленно. Осень здесь никогда не наступала резко. Она не приходила одним холодным утром, не заявляла о себе первым инеем или внезапно пожелтевшими деревьями. Она подбиралась исподволь, день за днём отнимая у города краски, приглушая звуки, растворяя очертания домов в сыром воздухе. Казалось, даже Нева начинала течь иначе, тяжелее, молчаливее, словно сама несла на своих водах память обо всём, что успела увидеть за три столетия. Конклав встречал новый день без суеты. В старом здании, пережившем не одну смену власти, не одну войну и десятки внутренних расколов, жизнь текла по собственным законам. Где-то хлопали массивные двери, в библиотеке уже горели лампы, по коридорам неспешно проходили практики в тёмных мантиях и длинных пальто, слышался звон фарфора из столовой. Всё выглядело настолько размеренно, будто никаких аномалий, никаких чрезвычайных заседаний и никаких тревожных донесений за последние дни не происходило вовсе. Но спокойствие было обманчивым, его можно было ощутить только до тех пор, пока не начинал всматриваться в лица людей. Они замолкали, когда по коридору проходила Варвара. Разговор не обрывался, лишь менял направление, становился тише, осторожнее, будто каждый инстинктивно следил, чтобы лишнее слово не оказалось услышанным. Некоторые просто отворачивались, другие смотрели открыто, без злости. Скорее с тем выражением, с каким человек наблюдает за диким зверем, неожиданно оказавшимся среди домашних. Он может быть красивым, может быть спокойным, но никто не забудет, что у него есть клыки. Варя давно привыкла к подобным взглядам. Они сопровождали её столько лет, что перестали причинять боль. Осталась только усталость, та особая усталость, которая появляется тогда, когда раз за разом приходится доказывать своё право просто находиться рядом с людьми. Она спокойно шла по длинному коридору первого этажа, спрятав руки в карманы тёмной куртки. Шаги отдавались негромким эхом. Витражные окна пропускали внутрь тусклый утренний свет. На полу лежали полосы дождевых бликов. – Это она? – голос прозвучал совсем рядом. Варя даже не повернула головы. – Да ну, она как малолетка выглядит. – А ты чего ожидал? – Не знаю… чего-нибудь другого. Ещё несколько шагов. – Говорят, её привезли почти без сознания. – Говорят, она чуть лес не уничтожила. – Если половина слухов правда, её вообще нельзя было сюда принимать. Варя продолжала идти. Лицо оставалось совершенно спокойным, только пальцы в карманах незаметно сжались. Она прекрасно понимала: спорить бесполезно. Страх невозможно победить словами, особенно если люди сами хотят бояться. У лестницы её уже ждал Терлецкий. Он сидел прямо на широком подоконнике, лениво перелистывая толстую книгу в потрёпанной обложке. На коленях стоял бумажный стакан с кофе, который, судя по всему, давно остыл. – Доброе утро. – Доброе. – Ты выглядишь так, будто готова кого-нибудь проклясть. – С каждым днём желающих быть проклятыми становится больше. Виталий спрыгнул с подоконника и пошёл рядом. Сегодня он выглядел непривычно собранным. Тёмное длинное пальто, серый свитер с высоким воротником, чёрные брюки. Волосы, обычно живущие собственной жизнью, были кое-как приглажены, но несколько непослушных прядей всё равно спадали на лоб. В руках он продолжал держать книгу. – Что читаешь? – Ясунари Кавабата. – С утра? – Хорошее время для плохого настроения. Она коротко посмотрела на обложку. – Ты вообще отдыхаешь? – Конечно, иногда моргаю. Варя тихо выдохнула. – Это не считается. – Зато экономит время. Они почти дошли до центральной лестницы, когда путь им перегородили трое молодых практиков. Старше их года на три-четыре. На чёрных мантиях серебром были вышиты знаки старших учеников. Один из них сделал шаг вперёд. Высокий, светловолосый, с резкими, почти аристократическими чертами лица. – Петрович? Варя остановилась. – Да. Он несколько секунд молча рассматривал её, словно проверял собственные ожидания, потом усмехнулся. – Не понимаю только одного. – Чего именно? – Почему после Карелии тебя не отправили сразу под надзор Канцелярии? В коридоре стало заметно тише, несколько человек замедлили шаг, кто-то остановился у окна. Открытого интереса никто не проявлял, но слушали все. – Видимо, решили иначе, – спокойно ответила Варя. – Ошиблись, – парень пожал плечами, – Знаешь, у нас здесь принято сначала думать о безопасности остальных. – Я никому не угрожаю. – Пока, – он сделал ещё полшага, – Но подобные тебе, редко долго остаются просто людьми. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Варя даже не изменилась в лице. Она уже собиралась пройти мимо, но следующая фраза заставила её остановиться. – Таких, как ты, лучше держать на цепи. Воздух словно стал тяжелее. Где-то в глубине коридора кто-то негромко выдохнул. Терлецкий медленно закрыл книгу, очень аккуратно, так, будто боялся повредить страницы. – Скажите… – его голос прозвучал неожиданно спокойно. Парень перевёл взгляд на него. – Что? – Вы всегда разговариваете с людьми так нагло-уверенно? – Если, они этого заслуживают. – Любопытно, – Виталий задумчиво кивнул, – Просто мне показалось, что вы очень легко определяете, кто перед вами. – А разве нет? – Нет, – он улыбнулся, совсем слегка, – Видите ли, судить человека до знакомства, занятие крайне удобное. Оно избавляет от необходимости сомневаться в собственной правоте. Парень нахмурился. – Ты хочешь что-то сказать? – Уже сказал. – Не умничай. – Я вовсе не умничаю, – Терлецкий говорил всё тем же мягким голосом, даже дружелюбным, – Меня лишь удивляет одна вещь. – Какая? – Обычно, человек начинает говорить от имени будущего только тогда, когда в настоящем ему уже нечего предложить. На несколько мгновений наступила тишина. Не та тяжёлая, тревожная тишина, к которой Виталий привык после Японии. Другая, человеческая, та, что рождается после слов, слишком точных, чтобы их можно было сразу переварить. Парень непонимающе моргнул, кажется, он не сразу уловил смысл сказанного, а когда понял, лицо медленно побагровело. – Ты… – Если хотите моего совета…, – Виталий даже не дал ему закончить, – Познакомьтесь с человеком раньше, чем начнёте бояться того, кем он может однажды стать. Это здорово экономит нервы, и вам, и окружающим. Варя за всё утро посмотрела на него иначе, без привычного раздражения. Он не пытался выглядеть героем, не повышал голос, не угрожал, не защищал её демонстративно. Он просто не позволил человеку унизить другого, спокойно, почти лениво, поэтому сказанное оказалось куда тяжелее любой ссоры. Высокий практик ещё несколько секунд молчал, потом резко развернулся. – Пойдём, а то душно стало. Троица скрылась за поворотом коридора, лишь после этого вокруг снова зашумели голоса, будто ничего не произошло. Виталий открыл книгу на той странице, где остановился. – Ну вот. – Что? – Теперь меня тоже недолюбливают. – Тебя это расстроило? Он задумался. – Знаешь, если человек начинает меня ненавидеть после одной фразы, значит, проблема была не во фразе. Варя неожиданно тихо рассмеялась, совсем коротко, почти неслышно, сама не замечая, как рядом с этим невозможным человеком ей стало немного легче идти по чужому коридору. Аудитория, отведённая для первых курсов Конклава, располагалась в восточном крыле здания. Когда-то здесь находились покои одного из основателей, позже архив, ещё позже библиотека закрытого фонда. Лишь в начале двухтысячных помещение перестроили под учебный зал, но даже после ремонта оно не утратило своего возраста. Высокие сводчатые потолки по-прежнему пересекали тяжёлые дубовые балки, вдоль стен тянулись книжные шкафы с потемневшими от времени переплётами, а между узкими окнами висели старые карты, испещрённые рунами, отметками аномальных зон и давно исчезнувших магических поселений. На улице снова моросил дождь. Его приглушённый шум проникал сквозь толстые стены, смешиваясь с негромкими голосами студентов. Варя вошла одной из последних. Помещение уже было почти заполнено. Человек сорок, разного возраста. Кто-то выглядел совсем юным, едва переступившим порог совершеннолетия, кто-то был значительно старше. Магия редко спрашивала человека о возрасте, прежде чем изменить всю его жизнь. Стоило ей переступить порог, несколько разговоров оборвались. Некоторые отвели взгляд, другие продолжали смотреть открыто, без стеснения. Теперь к этим взглядам прибавилось что-то ещё, после утреннего происшествия. Любопытство, осторожность, и, кажется, раздражение. Она спокойно прошла к свободному месту возле окна, через несколько секунд рядом опустился Терлецкий. – Поздравляю. – С чем? – Теперь нас официально недолюбливают вдвоём. – Думаешь, до этого любили тебя одного? – Хотелось бы верить. Он положил на парту толстую записную книжку. Исписанную, почти полностью. Варя мельком заметила страницы, заполненные не только текстом. Там были схемы, символы, незнакомые иероглифы, фрагменты рисунков. Какие-то заметки сразу на нескольких языках. Почерк постоянно менялся, будто записи делали разные люди. – Ты всё это сам писал? – Большую часть. – Остальное? Он усмехнулся. – Остальное пока надеюсь понять. Она хотела спросить ещё что-то, но в этот момент дверь открылась. Не громко, почти бесшумно, и в аудитории стало тихо. Не потому, что кто-то потребовал дисциплины, и не потому, что преподаватель обладал непререкаемым авторитетом. Просто в помещение вошёл человек, рядом с которым шум казался чем-то совершенно неуместным. Наталья Бантеева шла спокойно, не торопясь, словно совершенно не замечала десятков взглядов, устремлённых на неё. Высокая, худощавая, в её фигуре не было показной силы, но ощущалась выработанная годами уверенность человека, которому не нужно никому ничего доказывать. Короткие тёмные волосы были небрежно зачёсаны назад. Не так, как это делают ради моды, а так, как удобно человеку, привыкшему работать, а не позировать. Чёрные пряди подчёркивали резкие скулы, тонкие губы и внимательный взгляд светлых глаз, в которых почти не осталось юношеской мягкости. Казалось, время постепенно стёрло из этого лица всё лишнее, оставив только опыт. На ней были свободные чёрные брюки карго с объёмными карманами, тяжёлые армейские ботинки, тёмная рубашка с расстёгнутым воротником и длинный чёрный жилет без рукавов, доходивший почти до колен. На запястьях поблёскивали кожаные браслеты, несколько массивных серебряных колец украшали пальцы, а по открытым предплечьям тянулись татуировки. Не хаотичные, каждая выглядела частью единой истории. Древние символы переплетались с геометрией, старые защитные знаки соседствовали с изображениями птиц, змей и сложных орнаментов, происхождение которых большинство присутствующих вряд ли смогло бы определить. Это были не украшения, это была память. Следы прожитой жизни, следы решений, за которые однажды пришлось заплатить. Бантеева положила на преподавательский стол тонкую папку. Осмотрела аудиторию, без спешки, каждого. Когда её взгляд остановился на Варваре, та неожиданно поймала себя на мысли, что впервые за долгое время её рассматривают не как угрозу. На неё смотрели так, как хороший мастер смотрит на новый инструмент. С интересом, но без страха. Взгляд задержался всего на секунду, затем так же спокойно переместился к Терлецкому. Виталий, вопреки обыкновению, не улыбался, и Варя заметила, что он едва заметно выпрямился, словно тоже почувствовал нечто необычное. – Приветствую. Голос Бантеевой звучал негромко, хрипловато, спокойно, но каждое слово отчего-то становилось слышно даже в самом дальнем углу аудитории. – Для начала хочу избавить вас от одной очень распространённой иллюзии, – она медленно сняла перчатки, аккуратно положив их рядом, – Если вы оказались в Конклаве, это ещё ничего не значит. В аудитории воцарилась тишина. – Магия не делает человека особенным. Она делает его ответственным, за каждое решение, за каждую ошибку, за каждую жизнь, которую он однажды может изменить. Она сделала небольшую паузу. – За двадцать с лишним лет практики я видела десятки людей, искренне считавших, что сила делает их выше остальных. Ни один из них не закончил хорошо. Варя слушала, не отрывая взгляда. О Бантеевой она знала ещё задолго до появления в Петербурге. В закрытых кругах её имя произносили по-разному. Кто-то называл её сильнейшей ведьмой своего поколения, кто-то человеком, который слишком близко подошёл к той границе, за которой маг перестаёт принадлежать самому себе. Говорили, что её молодость прошла в постоянной борьбе, не только с другими людьми, но и с собственной судьбой. Что она слишком рано столкнулась с миром, в котором за каждый дар неизбежно приходится платить. Что ей довелось терять учеников, друзей, союзников, а однажды, едва не потерять и саму себя. Именно поэтому теперь, стоя перед аудиторией, она не производила впечатления непогрешимого наставника. Скорее человека, который слишком хорошо знает цену ошибкам, и это вызывало уважение. Такое уважение, которого Варвара не испытывала уже очень давно. Она не позволила себе ничем этого показать. Лицо оставалось таким же спокойным, холодным, почти безразличным, но впервые с момента приезда в Петербург ей захотелось внимательно слушать каждое слово человека, стоявшего перед ней. Не потому, что так было нужно, потому, что этого хотелось самой. Несколько секунд в аудитории царила тишина. Наталья Бантеева не торопилась продолжать. Она снова обвела взглядом собравшихся, словно не читала лица, а прислушивалась к чему-то, скрытому гораздо глубже человеческих эмоций. За долгие годы практики она научилась понимать людей ещё до того, как они начинали говорить. Одни приходили в Конклав, уверенные в собственной исключительности. Другие испуганные, потерянные, надеявшиеся найти ответы. Были и те, кто искренне считал силу благословением, последние обычно ошибались сильнее остальных. – Прежде чем мы перейдём к практике, – спокойно произнесла она, – вам придётся забыть почти всё, что вы думаете о магии. По аудитории прокатилось едва заметное движение. Кто-то выпрямился, кто-то достал блокнот, несколько человек переглянулись. – Большинство людей за пределами Конклава считает, что магия – это власть. Возможность менять окружающий мир по собственной воле. Красиво звучит, особенно для тех, кто никогда не сталкивался с последствиями. Она неторопливо прошлась между рядами, шаги её были почти бесшумными. – На самом деле магия никогда не принадлежит человеку. Она лишь позволяет человеку ненадолго прикоснуться к тому, что существовало задолго до его рождения. И если вы хотя бы раз решите, что научились этой силой управлять полностью... Бантеева остановилась, её светлые глаза задержались на одном из студентов. – Значит, именно в этот момент она начнёт управлять вами. В аудитории воцарилась такая тишина, что стало слышно, как дождь ударяет по оконным стёклам. – Сегодня вы не будете учиться атаковать. Несколько человек заметно расслабились. – И не будете учиться защищаться. Расслабление исчезло. – Сегодня вы будете учиться останавливаться. Она слегка улыбнулась. – Это значительно труднее. Практический зал находился этажом ниже. Помещение поражало своей простотой. Никаких алтарей, свечей, мистических символов, которыми так любили украшать свои кабинеты начинающие практики. Только огромный круглый зал, выложенный серым камнем. На полу были высечены десятки концентрических окружностей, соединённых тончайшими линиями. В центре располагался круг диаметром около пяти метров. Руны, покрывавшие его поверхность, казались настолько древними, что уже почти сливались с самим камнем. Варя остановилась у входа, она никогда раньше не видела подобного. – Этот круг старше самого Конклава, – будто угадав её мысли, сказала Бантеева. – Его не создавали, его нашли. По залу пробежал едва слышный шёпот. – Никто не знает, кто его построил. Никто не знает, сколько ему лет, но известно одно. Он никогда не ошибается. Она посмотрела на учеников. – Если энергия выходит из-под контроля, круг её поглощает. Если практик теряет сознание, круг разрывает контакт. Если человек пытается обмануть... Она слегка коснулась носком ботинка одной из линий. – Круг всегда отвечает честнее, чем сам маг. По одному, без спешки. Первым вышел невысокий парень с огненными волосами. Он уверенно вошёл в центр, сделал глубокий вдох, закрыл глаза. Воздух вокруг него едва заметно дрогнул, над ладонями начали медленно проявляться тонкие серебристые нити. Они переплетались между собой, образуя правильную геометрическую фигуру. Пятиугольник, потом второй, третий, линии засветились ровным холодным светом. – Достаточно, – Бантеева кивнула, – Хорошая концентрация, но слишком много усилий. Если бы это был настоящий бой, ты бы устал быстрее, чем закончил построение. Следующий! Так продолжалось почти час. Кто-то нервничал, кто-то ошибался. У кого-то печати рассыпались ещё до завершения. Бантеева никого не унижала, не повышала голос, не делала резких замечаний. Она спокойно объясняла ошибки, это заставляло студентов переживать ещё сильнее. – Варвара Петрович. Она поднялась, спокойно, без лишних движений. Несколько человек снова начали переглядываться. Девушка медленно вошла в центр круга. Холодный камень приятно отдавал прохладой даже сквозь подошву ботинок. – Закрой глаза. Она подчинилась. – Не пытайся взять силу. Позволь ей пройти через тебя. Варя медленно вдохнула, на секунду всё исчезло. Шум дождя, чужие взгляды, голоса. Осталось только ровное биение собственного сердца, и тонкое, едва ощутимое движение чего-то гораздо большего. Энергия пришла легко, неохотно, словно проверяя, действительно ли её зовут. Она подняла руки, серебристые линии начали возникать одна за другой. Точные, идеально ровные, без единого колебания. Руны складывались так быстро, что некоторые студенты не успевали проследить их последовательность. Через несколько секунд перед ней уже висела сложная защитная конструкция. Многослойная, почти безупречная. Бантеева внимательно смотрела на девушку. Ни удивления, ни восхищения, только пристальное внимание. – Хорошо, очень хорошо. Но... Варя открыла глаза. – Ты всё время держишь силу слишком близко к себе. Девушка нахмурилась. – Боишься её отпустить. Этого никто, кроме Бантеевой, заметить не смог бы. – Это не ошибка, пока. Но однажды ты поймёшь, что постоянный контроль отнимает больше сил, чем сама магия. Варя ничего не ответила. Однако эти слова почему-то задели сильнее любой критики, потому, что были правдой. – Виталий Терлецкий. По залу прокатился тихий шёпот. Он поднялся с таким видом, словно его только что попросили вынести мусор. – Есть ощущение, что сейчас будет очень неловко. Несколько человек негромко усмехнулись, даже Бантеева едва заметно улыбнулась. – Возможно. Идите. Виталий вышел в центр круга. Посмотрел вниз, на древние руны, почему-то ему показалось, что некоторые из них он уже видел. Очень давно, совсем в другом месте, и от этой мысли по позвоночнику пробежал холод. Он вышел в центр круга без малейшей спешки. Ни волнения, ни показной уверенности в его движениях не было. Казалось, происходящее забавляло его куда меньше, чем окружающих. Он остановился, засунув руки в карманы пальто, затем, словно вспомнив о правилах приличия, снял его и аккуратно положил на деревянную скамью у стены. Закатал рукава тёмного свитера, обнажив тонкие запястья, испещрённые едва заметными белесоватыми шрамами, происхождение которых никто из присутствующих не мог объяснить. Бантеева заметила их, но ничего не сказала. – Закрой глаза, – Виталий молча подчинился, – Не пытайся повторить то, что делала Варвара. Он усмехнулся. – Даже не собирался. – Хорошо, тогда перестань думать. – Это сложнее. По аудитории пробежал приглушённый смешок. – Терлецкий. – Всё-всё. Он глубоко вдохнул. Тишина медленно сомкнулась вокруг него. В отличие от большинства учеников, он не искал силу, не тянулся к ней, не призывал её. Скорее прислушивался, словно надеясь услышать что-то, существовавшее задолго до него самого. Несколько секунд ничего не происходило, кто-то в аудитории уже начал терять интерес, но затем воздух над древними рунами едва заметно дрогнул. Совсем не так, как это происходило раньше, не возникло привычного серебристого свечения, не появились энергетические нити. Казалось, само пространство внутри круга стало чуть плотнее, тяжелее. Бантеева медленно подняла голову. Она почувствовала это раньше, чем увидела. Руны, самые старые из них, те, что не светились уже много лет, начали медленно оживать. Не все, лишь несколько. Одна, потом вторая, следом третья. Тусклое золотистое сияние пробежало по высеченным в камне символам, словно кто-то осторожно проводил по ним рукой. По залу прокатился удивлённый шёпот. – Что происходит?.. – Это нормально?.. – Нет... Последнее произнесла Бантеева. Очень тихо, практически себе под нос. Виталий продолжал стоять неподвижно. Лицо оставалось спокойным, только дыхание стало глубже. Он всё ещё ничего не создавал, это настораживало больше всего. Обычно маг управлял энергией, здесь же казалось, что энергия сама принимает решение. Воздух вокруг него постепенно начинал искажаться, будто нагретый летним солнцем асфальт. Но жара не было, напротив, температура в зале начала медленно снижаться. Кто-то поёжился, одна из девушек машинально обхватила себя руками. Дождь за окнами словно стал тише, или же его просто перестали слышать. Варя не отрывала взгляда от Терлецкого, что-то было не так, она чувствовала это почти физически. Не опасность, не агрессию, а именно неправильность. Так не должна вести себя человеческая сила. Бантеева сделала шаг вперёд. – Виталий, – он не ответил, – Терлецкий. Тишина, только золотистые линии на каменном круге становились всё ярче. И вдруг... Он вздрогнул. Резко вдохнул, словно вынырнул из-под воды. Открыл глаза, сияние исчезло мгновенно, будто его никогда и не было. Руны снова стали обычным холодным камнем, температура начала медленно возвращаться. Несколько человек одновременно шумно выдохнули, только теперь они поняли, что всё это время почти не дышали. Сам Виталий непонимающе огляделся. – Уже всё? Никто не ответил. Он перевёл взгляд на Бантееву. – Я что-то сделал не так? Она молчала, слишком долго, так долго, что в аудитории снова стало тревожно. Наконец Наталья медленно подошла к самому краю круга. Её взгляд был спокойным, но теперь в нём появилось то, чего не было раньше. Настороженность, профессиональная, холодная. Так врач смотрит на снимок, на котором обнаружил невозможное. – Что ты видел? Виталий нахмурился. – Простите? – Пока стоял здесь. Что ты видел? Он несколько секунд молчал, потом пожал плечами. – Ничего. – Совсем? – Только..., – он неожиданно запнулся, на лице мелькнула растерянность, искренняя, – Мне показалось... будто я уже стоял здесь. Бантеева медленно сощурилась. – Здесь? – Нет, – он покачал головой, – Не здесь, где-то очень далеко, но круг был таким же, и руны..., – он посмотрел себе под ноги, – Они словно были знакомыми. Я просто не могу вспомнить откуда. Варя почувствовала, как по спине пробежал холод. Она не знала почему, но была уверена: он не врёт. Бантеева ещё несколько секунд молча смотрела на Терлецкого, потом неожиданно опустилась на одно колено и кончиками пальцев коснулась одной из древних рун. Камень был холодным, обычным, словно несколько мгновений назад здесь ничего не произошло. Она медленно поднялась. – На сегодня достаточно. В аудитории послышалось удивление. – Но занятие только... – Я сказала – достаточно. Голос её не стал громче, но спорить никто не рискнул. Студенты начали молча собирать вещи. Варя, проходя мимо Бантеевой, случайно встретилась с ней взглядом, всего на секунду. Этого оказалось достаточно, Наталья почти незаметно кивнула. Не как преподаватель ученице, а как человек человеку. Варвара вдруг поняла одну простую вещь. Бантеева не испугалась того, что произошло, она была озадачена. А людей с таким опытом удивить было значительно труднее, чем напугать. Когда зал опустел, Наталья осталась одна. Она снова подошла к древнему кругу. Несколько минут молча смотрела на потускневшие символы. Затем медленно провела ладонью по самому старому из них. – Не может быть... Её голос почти растворился в пустом помещении. – Ты не должен был откликнуться. И впервые за долгие годы практики в памяти Натальи Бантеевой всплыло чувство, которое она давно считала забытым. Не страх, предчувствие. После занятия студентов отпустили раньше обычного. Новость об этом мгновенно разлетелась по этажам Конклава, однако радости почти ни у кого не вызвала. Все понимали, если Наталья Бантеева оборвала первое практическое занятие, значит произошло нечто, чему не нашлось места даже в её многолетнем опыте. Коридоры постепенно пустели, кто-то уходил в библиотеку, кто-то спешил в общежитие. Несколько старших практиков оживлённо спорили возле лестницы, стараясь говорить как можно тише, хотя тревога всё равно проскальзывала в каждом слове. Варя шла медленно, она сама не могла объяснить, почему внутри поселилось неприятное ощущение. Дело было не в Терлецком, вернее, не только в нём. Больше всего её беспокоило лицо Бантеевой, за всё занятие преподаватель ни разу не потеряла самообладания, но когда древний круг отозвался на силу Виталия, на одно короткое мгновение в её глазах промелькнуло нечто человеческое. Не страх, память, так смотрят люди, внезапно увидевшие то, что давно считали невозможным. – Варвара. Она остановилась. Позади, в нескольких шагах, стояла Бантеева. Руки убраны в карманы длинного жилета. Тёмные волосы были ещё влажными после короткого выхода во внутренний двор, где начинался дождь. – Зайдёшь? – прозвучало скорее как предложение, чем приказ. Варя молча кивнула, кабинет Натальи оказался неожиданно небольшим. Здесь почти не чувствовалось той официальности, которой были наполнены остальные помещения Конклава. Старый дубовый стол, книжные шкафы до самого потолка. Несколько карт Карелии, Архангельской области и русского Севера, приколотых прямо к стене. На подоконнике стояли засушенные травы, аккуратно перевязанные льняной нитью. Возле окна старое кресло, потёртая кожаная куртка, небрежно брошенная через спинку. Запах полыни, сухого можжевельника, чёрного чая и старых книг. Никакой показной мистики, черепов, свечей. Кабинет принадлежал университетскому преподавателю, который слишком любит тишину. Бантеева поставила чайник, налила воду, только потом повернулась. – Садись. Варя молча опустилась на деревянный стул, несколько секунд обе молчали, за окном шумел дождь. – Ты ведь не любишь вопросы о себе. – Нет. – Хорошо, я тоже. Наталья поставила перед ней кружку с горячим чаем. – Тогда поговорим не о тебе. Варя удивлённо подняла взгляд. – Знаешь, какая самая распространённая ошибка молодых практиков? – Какая? – Они начинают думать, что их сила – это они сами. Она спокойно села напротив. – Потом проходит несколько лет, иногда десять, двадцать. И человек внезапно понимает, что всё это время жил не своей жизнью. Варя слушала молча. – Мне было чуть больше двадцати, когда я впервые решила, что никого больше не стану слушать. Наталья усмехнулась, без веселья. – Очень дорогое решение. – Вы жалеете? Вопрос вырвался раньше, чем Варя успела его удержать. Бантеева посмотрела в окно, долго. – Каждый день. Ответ прозвучал спокойно, без драматизма. – Но жалеть и сожалеть – разные вещи. Если всё время сожалеть, однажды перестанешь идти вперёд. Если перестанешь жалеть, есть риск снова совершить ту же ошибку. Варя опустила взгляд на чашку. Пар медленно поднимался над тёмным чаем. – Вы потеряли кого-то? Наталья не ответила сразу. Молчание затянулось, настолько, что Варя уже хотела извиниться, но Бантеева неожиданно кивнула. – Да. Не одного. Этого оказалось достаточно, без подробностей, без громких признаний, но Варвара вдруг поняла гораздо больше, чем если бы услышала длинный рассказ. Перед ней сидел человек, который действительно знал цену утраты. Не по книгам, не по чужим историям, а по собственной жизни. Поэтому рядом с ней не хотелось притворяться сильнее, чем ты есть. Наталья внимательно посмотрела на девушку. – Ты всё время держишь дистанцию. – Так проще. – Нет, – она покачала головой, – Не проще, безопаснее. Варя промолчала. – И очень одиноко. Эти слова прозвучали удивительно тихо. Не как упрёк как наблюдение. – Иногда, – впервые за разговор голос Варвары дрогнул едва заметно, – Иногда кажется, что если никого не подпускать, то никого и не потеряешь. Наталья долго смотрела ей в глаза, а потом произнесла фразу, которую Варвара запомнит на долгие годы. – Это самая красивая ложь, которую человек рассказывает самому себе. В кабинете снова стало тихо, дождь всё так же стучал по стеклу, чай постепенно остывал. – Знаешь, почему я согласилась стать наставником? Варя покачала головой. – Потому, что однажды поняла одну простую вещь. Спасти всех невозможно, но иногда достаточно успеть спасти одного. Она поднялась, подошла к окну. – А ещё, – не оборачиваясь, добавила, – Не бойся уважать людей, это не делает тебя слабее. Варя ничего не ответила, да и не смогла бы. Потому, что впервые за очень долгое время рядом с другим человеком она почувствовала странное, почти забытое ощущение. Не доверие, до него было ещё бесконечно далеко. Не привязанность, и уж точно не желание открыться. Это было нечто гораздо тише – уважение. Настолько глубокое, что она испугалась его сама, поэтому, поднимаясь со стула, она вновь надела привычную маску спокойствия. Коротко кивнула, поблагодарила за чай, и вышла из кабинета, не сказав больше ни слова. Бантеева осталась одна, она посмотрела на закрывшуюся дверь и едва слышно произнесла: – Слишком рано научилась молчать... И почему-то именно это беспокоило её гораздо сильнее, чем древний круг, откликнувшийся на силу Терлецкого. Дождь не прекращался уже третьи сутки. Он менялся лишь в силе, то превращался в едва различимую морось, растворявшуюся в воздухе, то снова принимался барабанить по старым крышам, мостовым и гранитным набережным, будто хотел постепенно смыть с города всё лишнее. Петербург не сопротивлялся. Казалось, он давно привык существовать именно таким – холодным, промокшим насквозь, скрытым за серой дымкой, которая стирала расстояния и делала силуэты домов похожими на воспоминания. После обеда Бантеева неожиданно объявила, что практические занятия на сегодня окончены. Вместо этого нескольким новым ученикам предстояло отправиться в город. Официальная причина была предельно прозаичной: оформление документов, регистрация в магическом реестре и получение внутренних удостоверений Конклава. Неофициальную никто не озвучил, но все понимали. Наставники хотели посмотреть, как новички ведут себя за пределами защищённых стен. Мир всегда раскрывал человека лучше любых экзаменов. У центральных ворот их уже ожидал старый тёмно-зелёный микроавтобус. Варя поднялась внутрь одной из последних. Кроме неё ехали ещё шестеро учеников, молодой архивариус Конклава и Бантеева. Последним в салон вошёл Терлецкий, в руках у него, вопреки здравому смыслу, снова была книга. – Ты её вообще закрываешь? – негромко спросила Варя. – Иногда. – Когда? – Когда начинается самое интересное. Она покачала головой. – Не понимаю, как можно читать в дороге. – Очень просто. Главное, не смотреть в окно. – Почему? Он улыбнулся. – Потому, что Петербург умеет отвлекать. Автобус медленно выехал за ворота. Варя впервые увидела город без каменных стен Конклава, и почти сразу поняла, что Терлецкий был прав. Петербург действительно отвлекал, не яркостью, не величием. Совсем другим, он казался живым, сырым, удивительно настоящим. Дома стояли так близко друг к другу, будто столетиями пытались согреться. Потемневшие фасады хранили на себе следы дождей, войн и времени. По гранитным тротуарам спешили люди с чёрными зонтами. Трамваи, звеня на поворотах, медленно скользили по мокрым рельсам. Редкие солнечные лучи пытались пробиться сквозь тяжёлые облака, но почти сразу исчезали. Город не любил яркий свет, он предпочитал полумрак, так честнее. – Красиво, – тихо сказала Варя. Виталий перевернул страницу. – Нет. Она удивлённо посмотрела на него. – Красота, слишком простое слово, – он закрыл книгу, – Петербург похож на человека, который очень устал жить, но почему-то продолжает просыпаться каждое утро. Варя ничего не ответила, потому, что неожиданно поняла, именно так она и ощущала этот город. Документы оформили быстрее, чем ожидалось. Магический отдел регистрационной палаты занимал несколько неприметных комнат в старом доходном доме неподалёку от Фонтанки. Обычные прохожие никогда не замечали ни нужной двери, ни бронзовой таблички без надписей. Для них её попросту не существовало, когда формальности закончились, Бантеева посмотрела на часы. – До возвращения почти час. Не разбредайтесь далеко, и, пожалуйста, постарайтесь сегодня никого не проклинать. Впервые за день кто-то негромко рассмеялся, даже Варя едва заметно улыбнулась. Они шли вдоль канала молча, осенний ветер гонял по воде мелкую рябь. Старинные фонари отражались в тёмной воде длинными золотистыми полосами. Виталий вдруг остановился возле небольшого книжного магазина. Над дверью тихо покачивалась старая вывеска. – Можно? – Мы же не за книгами приехали. – Поэтому, это особенно важно. Не дожидаясь ответа, он уже толкнул дверь. Внутри пахло старой бумагой, древесиной и кофе. Маленький магазин оказался почти пустым. Высокие стеллажи уходили под самый потолок. Скрипучий деревянный пол отзывался на каждый шаг. Пожилой хозяин лишь коротко кивнул вошедшим и вновь вернулся к чтению. Варя медленно провела рукой по корешкам книг. – Ты серьёзно читаешь всё это? – Не всё. Жизни не хватит. – Тогда зачем покупать? Виталий аккуратно снял с полки тонкий том в тёмной обложке. – Потому, что иногда книга ждёт человека дольше, чем человек книгу. Она посмотрела на него с лёгким недоумением. – Ты всегда так говоришь? – Нет. Иногда ещё глупее. Он открыл книгу наугад. – Знаешь, что самое странное? – Что? – Люди постоянно ищут ответы у магии, хотя большинство ответов давно написано обычными словами. Он поставил книгу обратно. – Просто никто не любит читать. Они вышли на улицу. Дождь стал тише. Петербург постепенно погружался в ранние осенние сумерки. Фонари загорались один за другим. В окнах старых домов вспыхивал тёплый свет. На несколько минут Варвара почти забыла, где находится. И человек, который неожиданно оказался совсем не таким, каким хотел казаться. – Терлецкий. – М? – Ты ведь специально постоянно шутишь. Он не сразу ответил, лишь посмотрел на медленно текущую воду канала. – Конечно. – Почему? Он усмехнулся, на этот раз без привычной лёгкости. – Потому, что людям намного спокойнее рядом с человеком, который смеётся, даже если смеётся он последним. Эта фраза прозвучала настолько просто, что Варя не нашла, что ответить. Она вдруг поняла: его юмор не черта характера, это броня. Причём такая же прочная, как её собственное молчание. Они защищались по-разному, но, возможно, бежали от одного и того же. Где-то по другую сторону улицы, растворившись среди редких прохожих, человек в длинном тёмном плаще спокойно наблюдал за ними из-под опущенного зонта. Он не приближался, не пытался подслушать разговор, лишь смотрел. С тем холодным терпением, с каким опытный охотник наблюдает за добычей, прекрасно зная, что время всё равно работает на него. Когда Варвара, словно почувствовав чужой взгляд, резко обернулась, тротуар уже был пуст. Только дождь продолжал медленно стирать следы на мокром камне. К тому времени, когда микроавтобус вернулся к воротам Конклава, Петербург окончательно растворился в вечерних сумерках. Дождь не закончился. Он лишь стал тише, превратившись в бесконечную морось, повисшую в воздухе. Фонари освещали двор мягким янтарным светом, отражавшимся в мокрой брусчатке. Где-то в глубине сада лениво шумели клёны, уже начинавшие сбрасывать первые листья. Варя вышла одной из последних, после долгой дороги хотелось лишь тишины. Она уже собиралась направиться к общежитию, когда заметила, что у главного корпуса стоит незнакомый мужчина. Он разговаривал с одним из старших преподавателей. Спокойно, неспешно, будто обсуждал что-то совершенно незначительное. На первый взгляд в нём не было ничего примечательного. Среднего роста, тёмное классическое пальто, светлый шарф, небрежно перекинутый через плечо, тонкие кожаные перчатки. Аккуратно зачёсанные волосы, лицо обычное, настолько обычное, что уже через несколько секунд его черты начинали расплываться в памяти. Варя невольно нахмурилась, странное чувство. Она смотрела прямо на человека, но уже не могла вспомнить цвет его глаз, или форму носа, взгляд постоянно соскальзывал. – Новенький? – тихо спросил Терлецкий, остановившись рядом. – Наверное. – Не видел его раньше. – Я тоже. В этот момент мужчина поднял голову, их взгляды встретились. Он едва заметно улыбнулся, вежливо, так улыбаются люди, которым давно известен ответ на вопрос, который собеседник ещё только собирается задать. – Добрый вечер. Его голос оказался неожиданно мягким, без выраженного акцента, без возраста. – Вы, должно быть, Варвара Петрович. И..., – он перевёл взгляд на Виталия, на долю секунды, – Виталий Терлецкий. Рад знакомству. Виталий машинально протянул руку, мужчина ответил рукопожатием. Обычным, коротким, ничего необычного. – Простите..., – сказал Терлецкий, – Мы раньше не встречались? Мужчина тихо усмехнулся. – Боюсь, что нет, я бы запомнил. – Странно... – Почему? – Просто показалось. – Иногда память играет с нами удивительные шутки. Он отпустил руку, спокойно поправил перчатку, и повернулся к Варе. – Меня зовут Вячеслав Минаев. С сегодняшнего дня я буду вести у вас курс по истории аномальных практик, и взаимодействию с закрытыми территориями. Надеюсь, мы быстро найдём общий язык. Варя молча кивнула, но внутри всё сильнее нарастало необъяснимое напряжение. Она не чувствовала угрозы, не чувствовала силы, не чувствовала вообще ничего. Любой практик оставлял после себя след, пусть слабый, почти неощутимый, но оставлял. Этот человек словно не существовал, будто пространство отказывалось признавать его присутствие. – Доброй ночи. С этими словами Вячеслав неторопливо направился ко входу в главный корпус, лишь когда дверь за ним закрылась, Варя тихо выдохнула. – Что-то не так? – спросил Виталий. Она долго смотрела на дверь. – Не знаю. Но..., – она замолчала. – Что? – Мне кажется... Нет. Глупость. – Какая? Варя нахмурилась. Пытаясь восстановить в памяти лицо нового преподавателя. Высокий лоб, тёмные волосы. И... Она замерла, не могла вспомнить, словно память обрывалась сразу после силуэта. Она отчётливо помнила голос. Пальто, шарф, перчатки, но лицо... Оно исчезло, будто кто-то осторожно стёр его из памяти. – Виталь... – Что? – Опиши его. – Кого? – Преподавателя. Терлецкий спокойно пожал плечами. – Высокий. В пальто, кажется... Он неожиданно замолчал, улыбка медленно исчезла. – Подожди. Он несколько раз моргнул, потёр переносицу, и вдруг тихо рассмеялся, совсем невесело. – Забавно. – Что? – Я тоже не помню его лица. Варя почувствовала, как холод медленно проходит вдоль позвоночника. Они одновременно посмотрели на закрытую дверь главного корпуса. Не все опасности можно почувствовать, некоторые начинают существовать лишь тогда, когда ты замечаешь пустоту там, где должно было остаться воспоминание. Тем временем Вячеслав Минаев медленно поднимался по старой каменной лестнице. Его шаги почти не звучали, будто подошвы не касались ступеней. Он остановился у высокого окна, выходившего во внутренний двор. Внизу Варвара и Терлецкий всё ещё стояли на одном месте. Наблюдали за дверью, пытаясь вспомнить. Вячеслав позволил себе едва заметную улыбку. Технология работала безупречно. Лицо исчезало из памяти уже через несколько секунд после зрительного контакта. Старый дар, редкий, практически утраченный. Когда-то именно благодаря ему Канцелярия выращивала своих лучших наблюдателей. Тех, кто должен был существовать рядом с людьми годами и при этом оставаться незамеченным. Он коснулся пальцами холодного стекла. – Любопытно..., – тихо произнёс он, – Ты всё-таки почувствовала меня, Варвара. Это значительно осложняет работу. Позади послышались шаги, Вячеслав не обернулся. – Докладывать будете сегодня? – Нет, – он отрицательно покачал головой, – Пока ещё рано. – Почему? – Потому, что я приехал сюда не следить. Шаги остановились. – Тогда зачем? Вячеслав долго смотрел на отражение дождя в стекле. – Чтобы понять..., – он сделал короткую паузу, – Кто из них проснётся первым. За окном ветер сорвал с клёна пожелтевший лист. Тот несколько раз перевернулся в воздухе и бесшумно опустился на мокрую брусчатку. А Конклав, не подозревая, что под его крышей уже началась совсем другая игра, продолжал жить своей привычной жизнью. Личные покои Александра Шепса располагались этажом выше основных помещений Канцелярии. О существовании этого этажа знали немногие, ещё меньше людей переступали его порог. Здесь заканчивалась государственная служба и начиналась территория человека, привыкшего всю жизнь существовать в одиночестве. Покои были удивительно скромными, никакой роскоши, которой обычно окружали себя люди его положения. Высокие стены, выкрашенные в глубокий графитовый цвет, старый письменный стол из морёного дуба, несколько книжных шкафов, заполненных книгами на разных языках, тяжёлые бордовые портьеры, полностью скрывавшие ночной Петербург, несколько кресел с потёртой кожаной обивкой и единственная настольная лампа, разливавшая по комнате мягкий янтарный свет. Всё здесь говорило не о власти, о дисциплине. Каждая вещь лежала именно там, где должна была лежать. Ни одной случайной детали, ни одного предмета, выбранного ради красоты. Единственным ярким пятном в комнате оставался её хозяин. Шепс уже снял длинный чёрный плащ, и теперь особенно отчётливо был виден его строгий силуэт. Бордовая рубашка глубокого винного оттенка резко выделялась на фоне приглушённых цветов комнаты. Красный не казался ярким, он напоминал старый бархат, десятилетиями хранившийся вдали от солнечного света. Поверх рубашки лежал чёрный жилет строгого покроя, подчёркивавший худощавую фигуру. Закатанные чуть выше запястий рукава открывали длинные кисти с тонкими пальцами, украшенными старыми серебряными кольцами. Одни были гладкими, другие хранили тёмный блеск обсидиана и оникса, но каждое выглядело так, будто пережило не одно поколение своих владельцев. Александр сидел неподвижно, даже в полном одиночестве он сохранял ту же осанку, что и на заседаниях Канцелярии. Человек, привыкший контролировать не только окружающих, но и самого себя. Годами он выстраивал вокруг собственного имени почти безупречную репутацию. Холодный руководитель, безошибочный стратег. Человек, способный просчитать последствия любого решения.

Именно таким его знали, таким должны были знать.

Никто, ни сотрудники Канцелярии, ни представители Конклава, ни члены Священной организации, даже не предполагал, что за этой безукоризненной выдержкой скрывается дар, о котором Александр предпочёл бы забыть сам. Он был медиумом. Не практиком, вызывающим духов ради ответов, не шарлатаном, играющим на человеческом горе, и не человеком, ищущим встречи с мёртвыми. Он принадлежал к тем редким медиумам, которых выбирали сами. Это был дар, который невозможно было развить тренировками. Невозможно было получить через посвящение, и невозможно было добровольно оставить. Поэтому он скрывал его всю сознательную жизнь. Не из страха, из понимания. Глава Канцелярии не имел права слышать тех, кого остальные не способны даже почувствовать. Одного подозрения оказалось бы достаточно, чтобы каждое принятое им решение перестало считаться объективным. Его перестали бы видеть руководителем, вместо этого увидели бы человека, который советуется с мёртвыми, а значит человека, которому нельзя доверить власть. Этого Александр допустить не мог, поэтому уже много лет он носил две жизни одновременно. Одну на глазах у всех, вторую запертую за дверями этих покоев. Он медленно снял с пальцев кольца. Одно, второе, третье, последним кольцо с тёмным обсидианом. На несколько мгновений задержал его в ладони, словно вспоминая что-то давно забытое, после чего аккуратно положил рядом. В комнате стало совсем тихо, настольная лампа погасла. Полумрак медленно заполнил пространство. Александр закрыл глаза, не произнёс ни единого слова, не начертил ни одного знака, не зажёг ни одной свечи. Настоящий медиум не нуждался в красивых ритуалах. Ему было достаточно тишины и терпения. Потому, что он давно усвоил простую истину:

«Живые всегда спешат, мёртвые – никогда».