Японо - Карельская война

У шамана три руки,

И крыло из-за плеча.

От дыхания его

Разгорается свеча.

И порою сам себя,

Сам себя не узнаёт,

А распахнута душа

Надрывается, поёт...

Тяжёлая бронзовая дверь уходила в толщу стены медленно, будто сопротивляясь каждому обороту старого механизма. Камень глухо скрежетал о камень, из узкой щели потянуло прохладой, запахом влажной земли и чем-то ещё: терпким, древесным, похожим одновременно на мох, хвою и сырой гранит после дождя. Никто из студентов не произнёс ни слова, о существовании этого прохода большинство даже не подозревало. Коридор начинался сразу за стеной главного корпуса и плавно уходил вниз, теряясь в полумраке. Свет сюда проникал не от электрических ламп, в ниши, вырубленные прямо в каменной кладке, были помещены крупные кристаллы молочно-зелёного оттенка. Их холодное свечение не разгоняло темноту полностью, а лишь осторожно выхватывало из неё отдельные участки дороги, оставляя остальное во власти сумрака. Бантеева дождалась, пока последний из учеников переступит порог, только после этого дверь за их спинами медленно закрылась, глухой удар прокатился по сводам. Несколько человек невольно обернулись. – Поздно нервничать, – спокойно произнесла Наталья. – Если бы я хотела от вас избавиться, выбрала бы способ попроще. По группе прокатился негромкий смешок, даже самые напряжённые лица стали спокойнее. Только Варвара не улыбалась, она внимательно рассматривала стены. Старый камень был испещрён тысячами тонких царапин, некоторые складывались в знакомые защитные символы, другие напоминали письменность, которой она никогда прежде не видела, осторожно проведя кончиками пальцев по одной из выбоин. Камень оказался неожиданно тёплым. – Не трогай, – голос Бантеевой прозвучал негромко, но настолько резко, что Варя сразу убрала руку. – Почему? – Потому, что они ещё работают. Варя вопросительно посмотрела на преподавателя, Наталья ненадолго остановилась возле стены, касаясь ладонью одного из символов. – Здесь никогда не держали людей, только тех, кого нельзя было выпускать наружу. Они пошли дальше, чем глубже уходил тоннель, тем отчётливее менялся воздух. Он становился влажнее, теплее, где-то впереди уже слышался шум воды, не реки, скорее множества небольших ручьёв, скрытых за камнем. Неожиданно Терлецкий поднял голову. – Пахнет лесом. Бантеева едва заметно кивнула. – Верно, он имеется в наличии. Несколько студентов переглянулись, один даже тихо фыркнул. – Под землёй? – Да. Она не стала ничего объяснять, лишь продолжила идти. Через несколько минут каменный коридор неожиданно закончился, перед ними распахнулось огромное пространство. У студентов невольно перехватило дыхание, над головой больше не было тяжёлого свода. Вместо него поднимался гигантский стеклянный купол, уходящий так высоко, что его вершина терялась в лёгкой дымке. Сквозь многослойное стекло пробивался рассеянный дневной свет, превращая подземелье в странный мир, существующий отдельно от поверхности. Под куполом шумел настоящий лес, не декоративный парк, не оранжерея, – лес. Высокие ели уходили к самому стеклянному своду, между ними серебрились берёзы, по влажным валунам стелился густой мох, а где-то в глубине негромко журчал ручей, исчезая среди папоротников. Воздух был наполнен ароматом смолы, сырой земли и молодой хвои. Казалось невозможным поверить, что всё это находится глубоко под Петербургом. Ни клеток, металлических решёток, бетонных загонов, лишь едва заметные защитные контуры, вплетённые в ландшафт так искусно, что их можно было различить только под определённым углом. – Добро пожаловать, – тихо сказала Бантеева, – в Биологический сектор Конклава. Она выдержала паузу. – Тут мы не изучаем магию, – она медленно перевела взгляд на группу, – Здесь мы учимся понимать, ради чего вообще стоит ею пользоваться. В глубине леса раздался незнакомый протяжный крик, не человеческий, и не звериный. От него по коже пробежал холодок, никто не пошевелился, даже Терлецкий перестал оглядываться. Бантеева сделала первый шаг вперёд. – Идёмте. Они ещё не знали, что совсем скоро среди десятков редчайших существ, сохранённых Конклавом, одно маленькое животное неожиданно изменит ход отношений двух людей гораздо сильнее, чем любая магическая практика. Некоторое время никто не нарушал молчания, они шли по узкой тропе, петлявшей между огромными валунами, заросшими густым изумрудным мхом. Где-то высоко над ними, почти у стеклянного купола, медленно кружили крупные птицы с необычно длинными белоснежными хвостами. Их полёт был почти бесшумен; лишь изредка воздух прорезал глубокий, протяжный крик, похожий скорее на отголосок далёкого горного эха, чем на птичий голос. Под ногами пружинила влажная земля. Вместо привычных дорожек здесь были только тропы, словно их протоптали сами обитатели этого места. Корни деревьев свободно переплетались между собой, образуя естественные ступени, а из расщелин в камне пробивались неизвестные растения с тёмно-синими листьями, покрытыми тонким серебристым налётом. Конклав не создавал этот лес, он лишь позволял ему существовать. Варя ожидала увидеть клетки, толстые решётки, цепи, охрану. Вместо этого здесь царило странное доверие, животные были свободны настолько, насколько им позволяла безопасность окружающих. – Бо́льшая часть существ, которых вы увидите сегодня, – спокойно заговорила Бантеева, не оборачиваясь, – Давно исчезла бы, если бы несколько столетий назад Конклав не вмешался. Она провела рукой вдоль ствола огромной сосны. – Люди уничтожают то, чего не понимают. Иногда из страха, иногда из жадности, просто потому, что могут. Несколько студентов молча слушали, никто не смел перебивать. – Мы не разводим чудовищ, – продолжила Наталья, – Мы сохраняем равновесие. Магический мир никогда не существовал отдельно от природы. Он вырос внутри неё, если исчезнут её хранители, исчезнет и всё остальное. Они остановились возле небольшого озера. Вода была настолько прозрачной, что казалось, будто её вовсе нет, на дне медленно покачивались длинные серебристые водоросли, а между ними плавали небольшие существа, напоминавшие одновременно выдр и тюленей. Их шерсть переливалась мягким перламутровым оттенком, а большие тёмные глаза внимательно следили за людьми. Один зверёк осторожно подплыл ближе, замер, несколько секунд рассматривая группу, потом снова бесшумно исчез под водой. – Их называют зеркальными выдрами, – пояснила Бантеева. – Они чувствуют намерения раньше, чем человек успевает их осознать, если подойти к ним с агрессией, они исчезнут прежде, чем ты сделаешь первый шаг. Терлецкий присел на корточки, не слишком близко, не пытаясь подозвать животных, он просто наблюдал. – Красивые... – произнёс почти шёпотом. Бантеева коротко посмотрела на него, запомнила, и двинулась дальше. Чем глубже они уходили в лес, тем разнообразнее становились его обитатели. На ветвях старых елей сидели вороны, чьи перья отливали густым зелёным цветом, словно были сотканы из хвои, они внимательно следили за каждым движением людей, но не издавали ни звука. По соседнему склону медленно прошла небольшая группа северных оленей, их рога выглядели необычно. На концах древесина постепенно переходила в прозрачный минерал, похожий на матовый кварц. Когда один из зверей повернул голову, каменные отростки тихо зазвенели друг о друга, будто хрустальные бокалы. – Они чувствуют смерть за несколько суток, – пояснил преподаватель, – Если такое стадо внезапно покидает привычное место, значит, где-то поблизости нарушилось равновесие. Один из студентов невольно поёжился. – Они опасны? – Нет. – Тогда почему... – Потому, что обычно после них приходит что-то другое. Она не стала объяснять дальше, в этом не было необходимости. Вскоре тропа вывела их к совершенно иному участку леса. Высокие деревья неожиданно расступились, перед ними открылся широкий солнечный склон, усыпанный крупными нагретыми валунами. Казалось невозможным, что здесь, под стеклянным сводом, может быть настолько тепло. Скалы словно сами удерживали солнечный свет. Виталий резко остановился, так внезапно, что идущий позади студент едва не столкнулся с ним. На камнях лежали небольшие создания, круглые, коренастые, с короткими лапами, мягкой буро-песочной шерстью и внимательными чёрными глазами-бусинами. Некоторые лениво грелись на камнях, другие осторожно перебирались между валунами. Один особенно маленький зверёк сидел столбиком и с серьёзным видом рассматривал пришедших. Терлецкий улыбнулся, так открыто Варя ещё не видела его никогда. – Авовы... Почти неслышно сказал он, боясь спугнуть само слово. Бантеева удивлённо приподняла бровь. – Знаешь их? Он даже не отвёл взгляда. – Конечно. Даманы. Hyrax. Самые недооценённые животные на планете. Несколько студентов непонимающе переглянулись кто-то тихо усмехнулся. – Это же просто какие-то сурки... Виталий наконец повернулся, в его взгляде не было раздражения, лишь искреннее сожаление. – Нет, – он подошёл ближе к камням, но остановился на безопасном расстоянии, – Они ближайшие современные родственники слонов. И... Он коротко улыбнулся. – Сирен, морских коров. Вокруг повисла недоверчивая тишина. – Серьёзно? – Абсолютно. Если смотреть только на внешний вид, никогда не догадаешься, но эволюция любит хорошие шутки. Он говорил спокойно. Не как человек, желающий кого-то впечатлить, как человек, который действительно любит то, о чём рассказывает. – Они живут всегда семьями, у них сложная система общения. Каждый знает своё место, если появляется опасность, остальные никогда не бросают детёнышей. И, – Терлецкий ненадолго замолчал, – Они удивительно доверчивые, если чувствуют, что рядом спокойно. Один из даманов неожиданно поднялся, медленно спрыгнул с валуна. Подошёл ближе, остановился в нескольких шагах от мужчины. Повёл маленьким носом, затем сделал ещё один шаг, и ещё. Варя молча наблюдала, она не понимала, почему именно сейчас ей стало трудно отвести взгляд от Виталия. Он больше не был тем человеком, который несколькими удачными фразами мог вывести из себя половину аудитории, не был остроумным провокатором, саркастичным интеллектуалом. Перед ней стоял человек, который смотрел на маленьких существ с такой осторожностью и теплотой, словно боялся нарушить их покой одним лишним движением. Даман подошёл почти вплотную, потянулся, коснулся носом кончиков его пальцев. Виталий тихо рассмеялся, очень негромко, смех прозвучал настолько искренне, что даже Бантеева невольно задержала на нём взгляд. Она редко удивлялась людям, потому, что впервые увидела Терлецкого таким, каким он не позволял себе быть рядом с людьми. Экскурсия продолжалась ещё долго. После вольеров с даманами тропа снова нырнула под густые кроны, и солнечный свет, ещё мгновение назад свободно струившийся сквозь стеклянный купол, постепенно растворился в переплетении ветвей. Воздух стал влажнее, под ногами вновь зашелестели прошлогодние листья, а где-то совсем рядом размеренно журчала вода, скрытая зарослями папоротника. Никто больше не разговаривал, даже те, кто ещё недавно перешёптывался между собой, теперь невольно понизили голос, будто сам лес требовал уважения. Бантеева шла впереди, не оглядываясь. Казалось, она знала здесь каждую тропу, каждый валун, каждое дерево. Несколько раз она лишь едва заметно касалась ладонью стволов, словно здоровалась со старыми знакомыми. Спустя несколько минут лес неожиданно закончился, перед студентами раскинулся огромный сад. Он не был похож на ухоженный парк, это было место, где природа существовала по собственным законам. Высокие кипарисы соседствовали с карельскими елями. Японские клёны медленно роняли багряные листья прямо на серебристый мох. Между валунами цвели растения, которых никто из присутствующих никогда прежде не видел: одни светились мягким голубоватым светом, другие закрывали лепестки, стоило человеку приблизиться, третьи едва заметно покачивались, хотя здесь не чувствовалось ни малейшего ветра. В самом центре сада росло огромное дерево, его ствол невозможно было обхватить даже впятером. Тёмная кора была испещрена глубокими бороздами, похожими на древние письмена, а тяжёлые ветви уходили под самый купол, теряясь в рассеянном свете. Варя остановилась, что-то в этом дереве тревожило её, не опасность, скорее ощущение невероятного возраста. Словно оно существовало задолго до появления города над ними. Наталья медленно обернулась. – Это место именуется Садом молчания, – она дождалась, пока все соберутся вокруг, – Многие считают, что магия начинается с силы. Бантеева отрицательно покачала головой. – Нет. Сила приходит последней, сначала появляется способность слушать, – Наталья посмотрела на огромное дерево, – Растения чувствуют человека иначе, чем животные. Им безразлично, что вы говорите, как вы выглядите. Они не знают, кто перед ними, но они безошибочно чувствуют то, что человек носит внутри. Она сделала несколько шагов к корням дерева. – Поэтому сегодняшний урок будет самым сложным из всех, что у вас были. Кто-то негромко вздохнул, она продолжила: – Сейчас каждый из вас останется один. Без разговоров, магии, и попыток что-либо доказать. Вы просто сядете там, где почувствуете нужным, и будете молчать. Один из студентов удивлённо нахмурился. – И... всё? – Всё. – А чему это должно научить? Наталья посмотрела на него спокойно. – Если ты задаёшь такой вопрос, значит, ты нуждаешься в этом больше остальных. Возражений больше не последовало, студенты медленно разошлись по саду. Кто-то устроился возле ручья, кто-то сел под клёном. Несколько человек расположились у валунов, покрытых мягким мхом. Варя долго не могла выбрать место, она медленно обходила дерево по кругу, прислушиваясь к собственным ощущениям. Наконец остановилась у выступающих корней, села, прислонившись спиной к шероховатой коре, закрыла глаза. Сначала не происходило ничего. Она слышала только дыхание, шум воды, редкое падение листьев, тихое стрекотание неизвестных насекомых. Постепенно звуки перестали существовать отдельно друг от друга, они слились в единое, ровное течение времени. Петрович почувствовала, как исчезает напряжение, которое не покидало её с самой Карелии. Плечи стали легче, дыхание глубже, на одно короткое мгновение ей показалось, что можно наконец перестать бороться. Тогда что-то дрогнуло, внутри, словно по тонкой невидимой нити кто-то осторожно провёл пальцами. Варя резко открыла глаза, сад оставался прежним, но стало заметно холоднее. Она медленно поднялась, оглянулась. Ученики по-прежнему сидели на своих местах, никто не двигался, но ощущение чужого присутствия никуда не исчезло. Ей вдруг показалось, что за спиной кто-то стоит, настолько близко, что достаточно обернуться, но не смогла. Тело перестало подчиняться, холод медленно поднимался вдоль позвоночника. Дыхание участилось, пальцы непроизвольно сжались. – Нет... – совсем тихо прошептала она. Слово сорвалось прежде, чем она успела его осознать. Кехно, тот, который невидимыми путами её связывал одной цепью. Не видим, не слышен, но осязаем для всех фибр души, как запах дома, в который вернулся спустя десятилетия, после мучительного заточения. Всё болезненно сжалось, ей показалось, что между лопатками вновь появилась знакомая тяжесть, та, которую невозможно объяснить. Будто кто-то снова положил руку ей на плечо. Варя сделала шаг назад, потом ещё один, и едва не споткнулась о корень дерева. – Варвара, – голос прозвучал неожиданно близко. Она резко обернулась, перед ней стоял Виталий. Он выглядел растерянным. – Ты... – он замолчал, внимательно всматриваясь в её лицо, – Что случилось? Она несколько секунд молчала, потом медленно покачала головой. – Ничего, со мной всё хорошо. Он не поверил, но допрашивать не стал, лишь подошёл ближе. Не настолько, чтобы нарушить её личное пространство, ровно настолько, чтобы она понимала, рядом есть живой человек. Между ними повисла тишина, странная, скорее спокойная. Варя смотрела куда-то поверх его плеча, постепенно дыхание выровнялось, тяжесть начала отступать. Одно только присутствие Виталия оказалось достаточно сильным, чтобы вернуть её обратно в реальность. При этом, ничего не говоря, не ища правильных слов, не пытаясь утешить. Его молчание оказалось удивительно правильным, и наконец Варвара позволила себе не быть сильной, всего на несколько минут, с человеком, который даже не понял, что удержал её на самом краю. Занятие закончилось значительно позже, чем рассчитывали остальные. Казалось, место, оставшееся позади, не отпускало их сразу. Оно продолжало жить внутри каждого, не воспоминанием, а состоянием, которому пока невозможно было подобрать название. Бантеева остановилась лишь однажды, у массивных дубовых дверей, ведущих обратно в основную часть комплекса. Она дождалась, пока ученики соберутся рядом. – Магию принято связывать с исключительностью, – произнесла она, скрестив руки на груди, – Люди любят считать себя избранными, это льстит их самолюбию. Она обвела взглядом лица студентов. – На самом деле всё гораздо проще, – Наталья коснулась ладонью старой деревянной створки, – Мир существовал миллионы лет до появления человека. Леса, звери, реки, ветер: им совершенно безразлично, способны вы зажечь свечу без спичек или заставить кровь течь в обратную сторону. Для природы вы ещё один вид, который эволюционировал во что-то разумное. Кто-то тихо усмехнулся. – Обидно? Никто не ответил. – Правильно, – она едва заметно кивнула, – Потому, что гордость худший спутник практика. Двери медленно раскрылись, перед ними вновь потянулись каменные коридоры, но теперь они казались другими. После живого леса холодный гранит выглядел почти чужим, путь обратно занял около получаса. Лишь когда группа поднялась на поверхность, Бантеева неожиданно остановилась. Дождь закончился, небо оставалось тяжёлым, но сквозь разорванные облака пробивались редкие полосы света. Мокрые клёны в главном дворе медленно роняли последние листья, и ветер перекатывал их по каменной мостовой. – Терлецкий. Виталий поднял голову. – Да? – Задержись. Остальные продолжили путь, Варя тоже сделала несколько шагов, но услышала следом: – И ты, Петрович. Она молча вернулась, когда остальные скрылись за аркой, Бантеева несколько секунд просто смотрела на них. Без привычной суровости, скорее внимательно, пытаясь понять что-то, чего пока не могла объяснить самой себе. – Вы слишком разные, настолько разные, что по всем законам должны были начать ненавидеть друг друга ещё в первый день. Терлецкий негромко усмехнулся. – У нас ещё всё впереди. Наталья не улыбнулась. – Не думаю. Она перевела взгляд на Варю. – Ты привыкла закрываться раньше, чем человек успевает сделать шаг навстречу, – затем посмотрела на Виталия, – А ты прячешь серьёзность за шутками. Он хотел что-то ответить, не успел. – Не перебивай, – голос прозвучал спокойно, но спорить с ней не возникло желания, – Ошибка большинства практиков заключается в том, что они воспринимают силу как оружие. Она сделала небольшую паузу. – Но иногда самым опасным становится человек, рядом с которым перестаёшь постоянно ждать удара. Эти слова прозвучали без назидания, или особого скрытого смысла, и всё же Варя почему-то почувствовала лёгкое напряжение, очень много было сказано весомых слов от этой женщины, к которым стоило прислушаться. Наталья посмотрела куда-то поверх их плеч. – Ладно, – она вновь стала привычно собранной, – Для вас есть ещё одно задание. Через несколько минут они уже покидали территорию учебного корпуса, на этот раз вдвоём. В руках у Терлецкого лежал небольшой деревянный футляр, Варя несла свёрнутый тубус с картами защитных контуров. – Она специально это сделала, – нарушил молчание Виталий. – О чём ты? – О том, что выбрала нас, как парочку подопытных кроликов. Варя не ответила, он искоса посмотрел на неё. – Думаешь, случайность? – Нет. – Вот, и я так думаю. Несколько минут они шли молча, Конклав постепенно оставался позади. Дорожка уводила их к северной границе территории, где старые корпуса сменялись густым смешанным лесом, чем дальше они уходили, тем меньше становилось следов человеческого присутствия. Тропа постепенно теряла очертания, сначала исчезли редкие указатели, оставленные смотрителями Конклава, затем закончилась насыпь из мелкого гравия, уступив место старой лесной земле, даже деревья выглядели иначе: выше, темнее, старше. Их корни выпирали наружу, переплетаясь между собой, словно за долгие десятилетия лес медленно затягивал любые следы людского вмешательства. Исчезли фонари, кованые ограды, мощёные аллеи, осталась только узкая тропа, проложенная между соснами. Под ногами тихо похрустывали мокрые иглы, от влажной коры тянуло смолой. Высоко над головами негромко шумели кроны. – Всё же, мы не достойны такой красоты... – почти шёпотом сказал Виталий. Варя коротко кивнула. – Любишь лес? Она задумалась. –Да, но часто лес бывает непредсказуем, и дарует встречу с тем, с чем я была порой не готова иметь дело. Он посмотрел на неё, вопрос так и не прозвучал, и Варя была благодарна, потому, что некоторые вещи невозможно объяснить человеку, который ещё не видел, как одна ошибка превращается в приговор. Они продолжали идти, между деревьями постепенно сгущались сумерки. Лес принимал их безмолвно, но с той древней настороженностью, которая свойственна местам, где человек всегда остаётся гостем. Впереди, за поворотом тропы, уже начиналась старая линия защитных печатей, именно туда Бантеева и отправила их. Ни один из них ещё не знал, что обратный путь уже не будет таким спокойным. Варя сверилась с картой. Плотная бумага была испещрена десятками тонких линий, кругов и символов. Большинство обозначений были выполнены от руки, поверх старых схем, будто каждое поколение хранителей вносило собственные пометки. – Осталось немного. Виталий кивнул, он почти не смотрел на карту. Вместо этого постоянно осматривался, замечал то, на что другой человек вряд ли обратил бы внимание. Свежий надлом молодой сосны, след когтей на коре, клочок тёмной шерсти, зацепившийся за сухую ветку. Варя наблюдала за ним краем глаза. – Ты всё время что-то ищешь. – Тебе кажется. – Тогда почему постоянно смотришь по сторонам? Он улыбнулся. – Привычка, от которой тяжело избавиться. Виталий был снова не готов, делиться тем, что тяготило его душу, и Варя понимала, расспрашивать нет сенса, она сама такая же. Минут через двадцать они вышли к старому гранитному обелиску, он едва поднимался над землёй. Мох почти полностью скрыл выбитые символы, а трещины были заполнены влажной тёмной почвой. Варя опустилась на одно колено, провела ладонью по холодному камню, закрыла глаза. Несколько долгих секунд ничего не происходило, потом она медленно выдохнула. – Здесь всё в порядке. Терлецкий тем временем уже обходил соседние деревья. – Не совсем. Она подняла голову, он указывал на землю, у самого основания обелиска влажный мох оказался сорван. Совсем недавно, словно кто-то намеренно искал то, что было скрыто под ним. Рядом темнел едва различимый след, не человеческий, слишком широкий и глубокий. – Животное? – Нет, – Терлецкий покачал головой. Он присел, осторожно коснулся земли, – Видишь? Варя подошла ближе, след действительно казался странным. Он не напоминал лапу, не был похож и на человеческую обувь. Скорее... словно что-то тяжёлое на мгновение коснулось поверхности, а затем исчезло. Без шага, продолжения, один-единственный отпечаток, и больше ничего. – Такое невозможно. – Согласен. Они переглянулись, в одно мгновение все звуки стихли. Исчез шелест крон, перестали перекликаться птицы, даже ветер словно остановился между деревьями. Тишина навалилась неожиданно, густая и тяжёлая, словно лес задержал дыхание. Виталий медленно поднялся. – Ты тоже... – Да. Она уже чувствовала, каждый вдох давался с усилием, плотный холодный воздух перекрывал кислород, пространство вокруг перестало быть обычным. Варя инстинктивно сжала пальцы, где-то глубоко внутри болезненно дрогнула едва затянувшаяся рана.

Нет. Только не сейчас.

Она закрыла глаза, попыталась выровнять дыхание, но ощущение не исчезало. Оно приближалось, весьма медленно и знакомо, словно тень, которая слишком долго ждала своего часа. Мороз прошёлся по всем позвоночникам, плечи невольно напряглись. В груди появилось то самое чувство, которое невозможно спутать ни с чем другим. Чуйка. – Варя, – голос Виталия прозвучал совсем рядом. Она не ответила, перед глазами на короткое мгновение всё словно потемнело. Расстояние между деревьями стало казаться больше. Стволы вытянулись, тени стали глубже, и среди этих теней ей почудилось движение, ощущение чужого присутствия, такого знакомого, что сердце болезненно сжалось. Она резко сделала шаг назад, под каблуком сапога хрустнула мокрая ветка, в тот же миг земля ушла из-под ног. Осенний склон, скрытый опавшей листвой, оказался значительно круче, чем выглядел. Девушка потеряла равновесие, мир качнулся. Шаманка успела только коротко вдохнуть, чья-то ладонь крепко перехватила её запястье. Рывок. Второй рукой Виталий поймал её за талию, удерживая почти у самого края оврага. Несколько влажных камней сорвались вниз, долго стучали о склон, исчезая в густом папоротнике. Некоторое время никто не двигался. Варя медленно открыла глаза, она оказалась слишком близко. Настолько, что отчётливо видела крошечные капли дождевой воды, застывшие на тёмных прядях его волос. Замечала, как быстро он дышит, как напряжены его пальцы, всё ещё удерживающие её, словно он боялся отпустить слишком рано. Он тоже не спешил разжимать руки, сначала должен был убедиться: она больше не падает. Лес вокруг вновь наполнился звуками, где-то высоко тихо качнулись сосны. Вдалеке прокричала птица, но ни один из них этого уже не замечал. Они продолжали смотреть друг на друга, между ними не осталось привычной осторожной дистанции, молчание оказалось красноречивее любого разговора. Никто не произнёс ни слова, любое неосторожное движение могло нарушить хрупкое равновесие, возникшее между ними. Варя чувствовала, как ладонь Виталия всё ещё крепко удерживает её запястье. Его пальцы не сжимали до боли, но и не позволяли ей отстраниться раньше времени. Это прикосновение не было порывом или проявлением смелости, оно было почти инстинктивным – таким, каким удерживают человека не потому, что имеют на это право, а потому, что не успели испугаться за себя. Ветер медленно прошёлся между соснами. С ветвей сорвались тяжёлые капли, одна за другой разбиваясь о влажную землю. Только тогда Терлецкий осторожно ослабил хватку, проверяя, действительно ли она уже стоит твёрдо. – Цела? Варвара кивнула, голос почему-то не слушался. Она сделала шаг назад, собираясь вернуть привычную дистанцию, но мокрая хвоя предательски скользнула под подошвой, совсем немного. Этого хватило, чтобы Виталий снова машинально поддержал её за локоть. Они почти одновременно негромко усмехнулись, не с ситуации, а с собственной неловкости. Это было настолько неожиданно, что оба сразу замолчали. Варя первой отвела взгляд, она смотрела куда угодно, на серые валуны, на влажные папоротники, на длинные сосновые иглы, устилавшие склон, только не на человека, стоявшего напротив. – Кажется, – Виталий тихо выдохнул, – Сегодня лес решил проверить, умеем ли мы ходить. – Или думать. – Да, многозадачность не всем доступна. Уголки её губ дрогнули, настолько слабо, что улыбкой это назвать было нельзя, но он снова заметил, и снова ничего не сказал. Дождь нагрянул нежданно, не шквалистым ливнем, поначалу воздух стал тяжелее. Потом между деревьями поползла белёсая дымка, лишь спустя несколько секунд послышался едва различимый шелест, мелкие капли ложились на хвою так мягко, что лес словно начинал разговаривать сам с собой. Варя подняла лицо к небу. Сквозь переплетение ветвей почти невозможно было разглядеть облака, только серый свет и воду. – Нам лучше вернуться обратно. Она кивнула, но никто не двинулся с места. Они оба чувствовали, произошло что-то, чему пока невозможно дать название. Скорее трещина в той осторожной стене, которую каждый выстроил вокруг себя задолго до их встречи. Виталий сделал полшага ближе, неосознанно, просто чтобы говорить не повышая голос. – Можно спросить? – Попробуй. – Ты всегда... – он ненадолго задумался, – Держишься в одиночку? Она удивлённо посмотрела на него. — Это заметно? — Только тому, кто знает, как такое одиночество выглядит. Варя долго молчала, дождь постепенно усиливался. Мелкие капли оседали на её ресницах, запутывались в беспокойных волосах, стекали по воротнику куртки. – Иногда... – она впервые заговорила настолько тихо, что лес почти забрал её слова себе, – Иногда человеку кажется, что если он подпустит кого-то слишком близко... Она не закончила, не смогла. Виталий не стал просить продолжения. – Тогда он начинает бояться потерять? Она медленно закрыла глаза. – Нет, – вновь посмотрела на него, её взгляд был непривычно открытым, без привычной холодной настороженности, – Начинает бояться причинить вред. Виталий не спросил: «Почему?» «Кому?» Он видел достаточно, чтобы понять, некоторые ответы человек имеет право оставить при себе. Вместо этого он осторожно поднял руку, так, чтобы она могла отстраниться в любую секунду. Кончиками пальцев он убрал с её щеки прядь влажных волос, прилипшую к коже после дождя. Прикосновение было почти невесомым, настолько трепетным , боясь, что от прикосновениям его длани она раствориться, даже не оставив осадка своего существования. Варя не шелохнулась, только дыхание стало чуть глубже. Расстояние между ними теперь измерялось не шагами, несколькими вдохами. Она смотрела ему в глаза долго, впервые не чувствуя необходимости защищаться, не заметив, как сама чуть сократила дистанцию, маленьким сдвигом ноги, настолько маленький, что его почти невозможно было увидеть. Но этого оказалось достаточно, Виталий замер, словно спрашивая без слов: «Уверена?» Она не ответила, ответом стало то, что она не отступила. Он медленно наклонился, не торопясь. Оставляя ей возможность остановить его в любое мгновение. Их дыхание смешалось с холодным воздухом, остался только тихий дождь, запах мокрой хвои, и биение двух сердец, неожиданно ставшее слишком отчётливым. Когда их губы соприкоснулись, это едва ли можно было назвать поцелуем в привычном смысле. Он был почти невесомым, робким, осторожным, словно оба пытались понять не друг друга, а самих себя. Союз губ длился всего несколько секунд, но этих секунд оказалось достаточно, чтобы привычный мир безвозвратно изменился. Первой отстранилась Варя, не резко, скорее испуганно. Она словно только сейчас осознала, что произошло, в её взгляде не было сожаления, стыда, только внезапный, глубокий страх. Не перед Виталием, перед тем, что могло последовать дальше. Она сделала шаг назад, ещё один, пальцы непроизвольно сжались. В груди вновь шевельнулось то знакомое ощущение, которого она боялась больше собственной смерти. «Нет...» Эта мысль прозвучала почти отчаянно, только не сейчас, только не снова. Виталий сразу заметил перемену, он не сделал ни шага вслед, не попытался объясниться, юбые слова сейчас прозвучали бы неправильно. Он лишь тихо произнёс: – Варя... Она покачала головой, словно просила не продолжать. Обратная дорога заняла значительно больше времени. Каждый шаг теперь требовал усилия, тропа оставалась прежней: влажные корни, выступающие из земли гранитные плиты, низкие ветви елей, с которых размеренно стекала вода. Где-то неподалёку негромко стучал дятел, а над верхушками сосен медленно проплывали тяжёлые облака, размывая вечерний свет. Природа продолжала жить так, словно ничего не произошло. Изменились только они. Варя шла немного впереди, неосознанно. Она никогда не ускоряла шаг настолько, чтобы уйти далеко, но и не позволяла Терлецкому оказаться рядом. Между ними сохранялось расстояние в несколько метров, достаточно, чтобы слышать чужие шаги, но недостаточно, чтобы случайно коснуться плечом друг друга. Девушка понимала, что это выглядит странно, и всё равно ничего не могла с собой сделать. Каждое прикосновение оставляет след, эту истину она усвоила слишком давно. Некоторые следы исчезают, другие остаются навсегда. Она до сих пор помнила, как впервые поверила человеку настолько, что перестала следить за собственным сердцем. Тогда ей казалось, что опасность давно осталась позади, что испытания закончились, что судьба наконец позволила ей жить так же, как живут остальные.

Ошиблась. Очень дорого ошиблась.

Она не любила вспоминать тот день, не потому, что память причиняла боль. Боль давно стала привычной, страшнее было другое. Она до сих пор помнила чужой взгляд в ту секунду, когда Кехно впервые перестал узнавать её. Не ярость, не ненависть – Пустоту. Словно перед ним внезапно оказался совершенно незнакомый человек. Тогда она поняла: некоторые силы требуют слишком высокой платы. С тех пор Варвара научилась жить осторожно, держать людей на расстоянии. Не подпускать ближе, чем позволяла безопасность. Не ради себя, ради них. И сейчас всё повторялось, она позволила себе забыться всего на несколько мгновений. Всего один поцелуй, всего одно чувство, которому она не успела воспротивиться. Этого оказалось достаточно, чтобы страх снова проснулся, позади негромко хрустнула ветка. Терлецкий догнал её, но не стал идти рядом. Он чувствовал её состояние почти физически, не понимая причин. Зато понимал простую вещь: иногда человеку необходимо пространство, и уважение к этому пространству важнее любых слов. Некоторое время они молчали, наконец Виталий негромко произнёс: – Знаешь... – Варя не обернулась, – Можешь не объяснять. Она удивлённо остановилась, он тоже. – Что? Терлецкий смотрел куда-то между деревьями, не на неё, будто боялся, что прямой взгляд заставит её защищаться ещё сильнее. – Всё, что произошло, если для тебя это было ошибкой... – Он ненадолго замолчал, подобрать слова оказалось неожиданно трудно. – Значит, пусть так и будет, я не стану требовать объяснений, и уж точно не собираюсь делать вид, что ты мне что-то должна. Варя долго молчала, пропуская его слова через себя, и апосля уставила свой взор на него. Виталий едва заметно улыбнулся, совсем устало. – Мне всегда казалось, что люди слишком любят усложнять то, что и без них прекрасно живёт своей жизнью. – Что именно? – Чувства, – он пожал плечами, – Если они настоящие, их невозможно заставить появиться, и невозможно от них избавиться. Варя неожиданно тихо сказала: – Иногда можно. Он вопросительно посмотрел на неё, она опустила взгляд. – Если от них зависит чья-то погибель. После этих слов она сразу пошла дальше, испугавшись собственной откровенности. Виталий остался стоять, всего на несколько секунд. Он чувствовал, что за этой короткой фразой скрывается история, которую она никогда не расскажет добровольно. А насильно, явно был не его метод, хотя кто знает, различные обстоятельства кидают человека в пучину тех действий, от которых идут мурашки. Когда впереди показались первые корпуса Конклава, уже начинало смеркаться. В высоких окнах постепенно загорались тёплые огни, старые фонари вдоль дорожек вспыхивали один за другим, отражаясь в мокрой брусчатке длинными золотистыми полосами. Из открытых окон библиотеки доносился приглушённый шелест страниц, где-то далеко прозвучал вечерний колокол, созывавший студентов на общий сбор. Жизнь продолжалась своим чередом, никто не подозревал, что двое вернувшихся учеников оставили часть себя где-то среди сосен. У входа их уже ждала Бантеева, она стояла, прислонившись плечом к старой колонне, сложив руки на груди. Не торопилась задавать вопросы, лишь внимательно посмотрела сначала на Варю, потом на Виталия. Опыт научил её замечать не события, последствия. Она безошибочно увидела то, чего не увидел бы никто другой, между ними что-то изменилось, почти неуловимо, но достаточно, чтобы в будущем данное клеймо событий выжглось заново на невинной коже. – Проверили печати? – Да, – ответил Терлецкий. – Нарушения? Он коротко переглянулся с Варей, та едва заметно качнула головой. След у обелиска они решили пока не упоминать, из осторожности, сначала нужно было понять, что именно они нашли. – Нет, – спокойно ответил он. Бантеева задержала взгляд на обоих ещё на несколько секунд, она прекрасно понимала, когда ученики что-то скрывают, но ещё лучше понимала, что некоторые вещи нельзя вытянуть приказом. Иначе они перестанут быть правдой. – Хорошо, отдыхайте. Завтра начнётся то, ради чего вас вообще привезли сюда. Она развернулась и скрылась за тяжёлой дубовой дверью. Ни Варя, ни Виталий не заметили, что с галереи второго этажа за ними всё это время наблюдал человек в длинном тёмном пальто. Лица его нельзя было различить, лишь неподвижный силуэт, растворённый в полумраке между колоннами. Он не сделал ни одного лишнего движения, только дождался, пока оба разойдутся в разные стороны. После этого медленно коснулся двумя пальцами небольшого серебряного медальона, скрытого под воротником. Тонкая руническая вязь на металле едва заметно вспыхнула холодным светом. Вдали, в другой части Петербурга, человек, ожидавший этого сигнала, открыл глаза. Наблюдение продолжалось. Последние студенты расходились по жилым корпусам. По внутреннему двору прошёл дежурный хранитель, запахивая длинный плащ от усилившегося ветра. Всё постепенно затихало. Западное крыло считалось закрытым почти для всех, даже высокопоставленные священники появлялись здесь только по приглашению. Толстые стены были лишены каких-либо украшений, длинные коридоры освещались редкими латунными бра, а тяжёлые ковры приглушали звук шагов настолько, что человек начинал сомневаться, действительно ли идёт вперёд. В самом конце галереи находилась дверь из чёрного дуба, без табличек, без гербов, только старый серебряный замок, покрытый сложной вязью защитных символов. Дверь открылась почти бесшумно. Александр Шепс вошёл внутрь, не включая свет. Он предпочитал полумрак. Тусклого огня, горевшего в камине, оказалось достаточно, чтобы очертить пространство, которое тоже принадлежало ему, куда он периодически захаживал в поисках ответов, либо чтобы задать очередной вопрос. Комната была неожиданно простой. Высокие книжные шкафы занимали почти всю стену. Старые переплёты соседствовали с современными изданиями, рукописные свитки с аккуратно разложенными архивными папками. У окна стоял тяжёлый письменный стол из тёмного ореха, заваленный картами, письмами и несколькими раскрытыми книгами. На каминной полке лежали карманные часы с остановившимися стрелками, потускневший серебряный портсигар и небольшая деревянная фигурка журавля, единственная вещь, которая казалась здесь совершенно чужой. Шепс снял длинное пальто. Тёмная ткань почти беззвучно легла на спинку кресла. Под ней осталась та самая одежда, в которой его привыкли видеть сотрудники Канцелярии. Чёрная рубашка с высоким воротником плотно облегала фигуру, подчёркивая худощавость и прямую осанку. Поверх неё был надет длинный жилет сложного кроя, где глубокий графитовый цвет неожиданно пересекался с тёмно-бордовыми вставками. Красный здесь не выглядел вызывающим. Напротив он казался частью какой-то древней традиции, едва заметным напоминанием о крови, власти и цене любого принятого решения. На запястьях поблёскивали узкие кожаные ремни, на пальцах несколько серебряных колец, ни одно из них не являлось украшением, каждое было рабочим инструментом. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу воротника. Подошёл к окну, за стеклом дождь снова набирал силу. Капли медленно стекали по старым витражам, размывая огни внутреннего двора в длинные золотистые полосы. Некоторое время Александр просто смотрел наружу, потом достал из внутреннего кармана очень старый портсигар. Стершийся настолько, что на металле почти исчезла первоначальная гравировка. Он открыл его привычным движением, внутри лежали несколько тонких сигарет. Шепс достал одну, неторопливо, будто сам этот процесс требовал уважения. Он не спешил прикуривать, несколько секунд просто держал сигарету между пальцами, внимательно рассматривая тонкую белую бумагу. Словно вспоминал, или собирался с мыслями. Затем щёлкнула тяжёлая бензиновая зажигалка, маленькое янтарное пламя осветило его лицо. На мгновение резче обозначились скулы, тень под глазами, усталость, которую он неизменно скрывал перед окружающими. Первую затяжку он сделал медленно, не глубоко. Дым задержался в лёгких лишь на секунду, прежде чем раствориться в тишине комнаты. Горьковатый запах хорошего табака постепенно смешался с ароматом старой древесины, книг и прогоревших поленьев. Александр прикрыл глаза. Курение давно перестало быть привычкой, оно стало ритуалом. Редкой возможностью остаться наедине с самим собой. Без необходимости постоянно носить чужую маску. Он медленно выдохнул. Серебристый дым поднялся вверх, закручиваясь причудливыми спиралями. В их очертаниях на долю секунды почудился знакомый силуэт. Совсем неясный, лишь ощущение чьего-то присутствия. Александр открыл глаза прежде, чем память успела закончить этот образ. Он никогда не позволял себе вспоминать слишком долго. Некоторые воспоминания способны стать опаснее любого проклятия. Он лишь помнил чувство, редкое, почти невозможное. Когда-то рядом с ним существовал человек, возле которого мир становился удивительно тихим. Память даже не сохранила голоса, лишь пустоту, которая осталась после. Шепс сделал ещё одну медленную затяжку, его лицо оставалось спокойным. Только взгляд стал тяжелее. – Глупость... – едва слышно произнёс он в пустоту. Он затушил сигарету в старой бронзовой пепельнице. Несколько секунд наблюдал, как тонкая струйка дыма постепенно исчезает. Затем подошёл к высокому зеркалу, стоявшему у дальней стены. Серебряная поверхность была абсолютно чистой, обычный человек увидел бы в ней лишь собственное отражение. Александр смотрел иначе. Его глаза на мгновение изменились, совсем незаметно, радужка стала темнее. Воздух вокруг зеркала дрогнул, едва уловимо. Глава Канцелярии не имел права быть медиумом, по крайней мере, так считали все вокруг, и он слишком долго строил эту ложь, чтобы позволить ей разрушиться из-за единственной ошибки. Медиум коснулся холодного стекла кончиками пальцев, по ту сторону что-то едва слышно ответило. Скорее лёгкая вибрация, похожая на дыхание огромного пустого дома. Уголок его губ едва заметно дрогнул. – Ещё не время, – тихо произнёс он. И зеркало вновь стало совершенно обычным. Комната вновь погрузилась в тишину, она не была мёртвой. В старых покоях Канцелярии тишина никогда не означала отсутствие звуков. Она жила собственной жизнью: потрескивали поленья в камине, где-то за стенами медленно текла вода по старым трубам, ветер осторожно касался витражей, заставляя стекло почти неслышно отзываться низким, протяжным звоном. Всё это сливалось в единое дыхание здания, настолько древнего, что казалось, будто оно умеет помнить. Александр неподвижно стоял перед зеркалом, ладонь всё ещё лежала на холодном стекле. Он не закрывал глаз, для медиума зрение редко становилось главным. Гораздо важнее было научиться слушать, не ушами, всем существом. Постепенно дыхание выровнялось, пульс замедлился, плечи расслабились, будто растворялся в собственной неподвижности. Любой случайный наблюдатель решил бы, что глава Канцелярии просто задумался. Именно этого Александр всегда и добивался, настоящая работа медиума никогда не выглядит эффектно. Она требует не силы, она требует исчезновения самого себя. Личность постепенно отходит в сторону, позволяя сознанию стать тоньше, почти прозрачнее. Не открыть дверь, лишь оставить её неплотно прикрытой. Этому его никто не учил, такие способности не передавались по книгам. За них всегда приходилось платить. Воздух в комнате стал прохладнее, пламя в камине дрогнуло, не от сквозняка. Дом был надёжно защищён, просто рядом возникло то неуловимое изменение, которое обычный человек никогда бы не заметил. Температура, плотность воздуха, особая тишина, возникающая лишь тогда, когда рядом оказывается кто-то, кому больше не принадлежит человеческое дыхание. Александр медленно убрал руку от зеркала, отошёл на один шаг, серебряная поверхность едва заметно потемнела. Стала глубже, зеркало перестало отражать комнату и превратилось в неподвижную воду ночного озера. Он ничего не произносил, большинство ритуалов, описанных в старых трактатах, были придуманы людьми, которым требовались красивые объяснения. Настоящим посредникам слова мешали, они создавали шум, а шум всегда отпугивал тех, кто существовал по другую сторону. Прошла почти минута, затем ещё одна, и только после этого в глубине зеркала появилась лёгкая рябь. Словно кто-то осторожно коснулся поверхности изнутри. Александр не изменился в лице, но внутри, где-то очень глубоко, всё равно возникло привычное напряжение. Каждый подобный контакт оставался шагом по тонкому льду. Сегодня он пришёл не за ответами, ему нужно было убедиться, всего лишь убедиться. Тихий, почти неслышный шёпот коснулся стен, нельзя было разобрать ни одного слова, даже языка. Это больше напоминало шелест сухих страниц, перелистываемых невидимой рукой. Шёпот постепенно усиливался, к нему присоединялся второй, третий, десятки, сотни голосов. Не спорящих, не зовущих, просто существующих одновременно. Любой неподготовленный человек в считаные секунды потерял бы рассудок, но Александр слышал иначе. Он не вслушивался в каждый голос, лишь позволял им пройти сквозь себя, ожидая одного-единственного. Того, который никогда не ошибался, и он появился. Так тихо, что его почти невозможно было уловить. Шепс едва заметно наклонил голову, лицо оставалось спокойным, глаза стали пронзительнее. – Да... – очень тихо произнёс он. Ответ пришёл сразу. Не словами, образом: коротким, две линии, переплетающиеся, потом расходящиеся. После чего над ними возникла третья, совершенно неподвижная, наблюдающая. Александр медленно закрыл глаза. Тот, кого он отправил в Конклав ещё несколько дней назад, уже начал выполнять свою задачу, но возникло что-то ещё. Две судьбы, разные, несовместимые, они уже начали менять друг друга. Быстрее, чем предполагали самые осторожные расчёты. Воздух вновь дрогнул, на этот раз сильнее. Шёпот на мгновение превратился в единый, глухой гул. Александр резко открыл глаза. – Хватит, – одного слова оказалось достаточно, чтобы зеркало мгновенно стало обычным. Комната снова обрела привычные очертания, огонь в камине горел ровно. За окном всё так же шёл дождь, никаких следов произошедшего не осталось. Кроме одного, на внутренней стороне холодного стекла медленно проступил отпечаток ладони, чужой. Будто кто-то всего мгновение назад коснулся зеркала с другой стороны. Александр смотрел на него долго, потом подошёл ближе, осторожно приложил свою ладонь поверх чужого следа. Размер совпадал почти идеально. – Значит, вы тоже почувствовали, – едва слышно произнёс он. Ответа не последовало, да он его и не ждал. Медиумы редко получают ответы в том виде, которого хотят. Поэтому большинство из них заканчивают жизнь в одиночестве. Они слишком хорошо знают цену любому разговору с теми, кто уже переступил последнюю границу. Александр медленно убрал руку, взял со стола сложенный лист бумаги, на котором лишь проступали несколько строк, написанных его аккуратным почерком. «Продолжай наблюдение. Не вмешиваться ни при каких обстоятельствах. Даже если покажется, что ситуация выходит из-под контроля. Особенно тогда.» Он сложил записку, запечатал её чёрным воском, положил рядом с дверью. К утру её уже не будет, как и человека, который за ней придёт. За стенами Канцелярии продолжал шуметь дождь. А далеко, в жилом крыле Конклава, двое студентов пытались убедить себя, что один короткий поцелуй ничего не изменил. Виталий, слабо понимавший, из-за постоянного недосыпа, где явь, а где просто его измученный мозг выдавал очертания нави, сидел в кресле, лениво перелистывая страницы старого атласа магической фауны. Уже даже не вчитываясь, созерцал иллюстрации. Мысли всё равно возвращались к одному, он усмехнулся самому себе. – Молодец... – тихо сказал он, – Первый человек, который поцеловал девушку, и напугал её до смерти. Он закрыл книгу, потёр переносицу. Нет, что-то здесь не сходилось. После их разговоров, после его наблюдений, и дураку было бы ясно, что Варя не испугалась поцелуя, возможно, она его жаждала, но то, что могло последовать после него, заставило её отпрянуть. Терлецкий медленно поднялся, подошёл к окну. За стеклом ветер раскачивал старые липы, в темноте их ветви напоминали чёрные руки, тянущиеся к небу. – Что же ты скрываешь... Ответом вновь стала только ночь.

Сильнее зимы малахит сосны,

А любовь и на вкус смола.

Ты ко мне холодна, как подо льдом Нева,

И в любое время года Москва...