Landoscar — Pride Month

Солнце настойчиво, почти агрессивно, врывалось в спальню Ландо Норриса, прожигая веки. Он зажмурился, уткнулся носом в подушку и издал жалобный стон, умоляя неведомые силы подарить ему ещё хотя бы час сна. Проблема была в географии: сегодня он спал на солнечной стороне кровати. Потому что на другой, теневой, спал тот, кто имел на это приоритет. Точнее, Оскар. Австралиец, в отличие от Ландо, демонстрировал чудеса адаптации. Он просто отвернулся к стене, подставив лучам свою широкую, рельефную спину, которая, казалось, впитывала тепло без малейшего дискомфорта. Ландо приподнялся на локтях, рассматривая плавный изгиб позвоночника Оскара, ленивую линию боксёров, обтягивающих мощные бёдра. Грудь сжалась от нахлынувшей нежности. Он наклонился и легко, почти по-мальчишески, чмокнул горячее плечо. Вкус утренней кожи — соль, лёгкий мускус и дезодорант — остался на губах. С тихим вздохом Ландо выбрался из постели, нашарил ногой свои боксёры и натянул их. Затем, стараясь не скрипеть половицами, вышел на балкон. Город внизу только просыпался. Ландо глубоко вдохнул, опираясь голыми предплечьями на перила. Решение съехаться было лучшим в моей жизни, — подумал он с пьянящей уверенностью. Они и до этого почти не расставались: ночи в Монако, перелёты, отели — но это был хаос. Теперь — порядок. Дом. Решение пришло спонтанно, сразу после Гран-при Канады, когда Оскар поцеловал его так, что у Ландо подкосились ноги, и прошептал: «Хватит играть в прятки». Даже квартира не стала предметом спора. Ландо, чувствуя за собой иррациональную, почти детскую потребность в надёжности и своём углу, настоял на своей. Его аппартаменты были больше, с балконом и видом на море. Оскар, как истинный джентльмен или просто самый терпеливый человек на свете, уступил, перевезя всего два чемодана вещей. Вещей Ландо было в четыре раза больше. Квартиру Оскара они решили оставить как музей: для трофеев, шлемов и тех памятных вещей, которым не место в спальне. Простояв на балконе ещё минуту, думая о том, что проклятое Гран-при Монако уже дышит в затылок, Ландо вернулся в комнату и задернул плотные шторы. Он уже хотел нырнуть обратно под одеяло, прижаться к тёплому боку, как телефон на тумбочке завибрировал. Случайное уведомление от какого-то приложения. Ландо глянул на экран и замер. 1 июня. Он усмехнулся. Воспоминание о прошлогодней Барселоне накрыло мгновенно: тогда они сидели на диване после гонки, обсуждали какой-то дурацкий дезодорант, Оскар смеялся, а Ландо вдруг осознал, что хочет не дезодоранта, а того, чтобы этот смех звучал каждое утро в их общем доме. Год назад они уже были вместе — по сути, по телу, по каждому украденному взгляду. Но назвать это словами боялись. Сейчас — нет. Он выключил телефон и забрался обратно. Оскар, почувствовав движение, перекатился на спину. Ресницы дрогнули, и он открыл свои сонные глаза. — Всё хорошо? — утреннюю тишину разрезал хриплый, с четким австралийским акцентом, голос. По телу Ландо от макушки до пяток пробежали мурашки — физическая реакция, к которой он до сих пор не привык. Ландо улыбнулся, наклонился и, мягко сжав пальцами подбородок Оскара, поцеловал его. — Всё замечательно, — прошептал он в губы. — Лучшее утро в моей жизни. Оскар приоткрыл глаза шире, в них мелькнуло удивление, смешанное с теплотой. — Да? А я думал, лучшим было утро после нашей первой ночи. Помнишь, ты лежал на моей груди и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить? — Это было второе лучшее. — Или утро после твоей победы в титуле, — Оскар провёл большим пальцем по лбу Ландо, убирая непослушный завиток. — Ты тогда орал на весь номер, что мы едем в Таиланд. Кстати, до сих пор не понимаю почему. — Третье. — Или утро, когда я переехал, — Оскар усмехнулся. — Ты расплакался, когда я поставил свою зубную щётку рядом с твоей. Ландо фыркнул, но отрицать не стал. — Ладно, Оск, каждое утро с тобой — лучшее. Доволен? Но сегодня… — он замолчал, кусая губу, и посмотрел на Оскара из-под лба. Тот уже сидел, опираясь на спинку кровати, и лениво провёл рукой по своим растрёпанным волосам. — О, класс, — потянулся Оскар. — С первым днём лета. — Что? Нет… — Ландо моментально надулся — губы выпятились, брови сошлись к переносице, появилась эта его инфантильная, но чертовски забавная гримаса. — Не только это. Он резко, с вызовом, забрался на Оскара верхом, оседлав его бёдра. Ткань боксёров натянулась, и он почувствовал, как под ним напряглись мощные мышцы пресса и паха. Оскар инстинктивно, как будто это было самым естественным движением в мире, положил ладони на задницу Ландо. Сильно, собственнически. Без стеснения. — Ну, и? — голос Пиастри стал ниже на октаву. — Я слушаю. Ландо провёл пальцами по его груди, потом по ключице — медленно, показывая. Он знал, как это действует. — Сегодня начался месяц прайда, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Июнь. Можно считать это… нашим месяцем. Оскар замер на секунду. А потом рассмеялся — низко, раскатисто, и этим смехом втянул Ландо в объятия, перехватывая инициативу. Одним плавным движением он опрокинул их обоих на кровать, нависнув сверху, прижимая запястья Ландо к подушке по обе стороны от его головы. — Нашим месяцем, значит, — прошептал Оскар. Его губы коснулись шеи — от мочки уха, по пульсирующей жилке, до ключицы. Медленно. С нажимом, но без спешки. Оскар будто смаковал кожу, оставляя влажную дорожку. Ландо выгнулся, судорожно вздохнув, и его руки дёрнулись было к голове Оскара, но австралиец все ещё удерживал его запястья. — Хочешь поздравлений? — выдохнул Оскар прямо в ямочку у основания шеи, и Ландо почувствовал, как мурашки бегут по позвоночнику, опускаясь ниже живота. — Хочу… — это вырвалось как стон, полу-просьба, полу-мольба. Оскар усмехнулся — коротко, вибрирующе, прямо о чужую кожу — и начал спускаться ниже. Он не торопился. Каждый сантиметр тела Ландо получал свою порцию внимания: сосок, прихваченный зубами так нежно, что Ландо всхлипнул; рёбра, по которым Оскар провёл языком, считая каждое; живот, где дорожка из поцелуев превратилась в солоноватое от утреннего пота удовольствие. — Оск… — Ландо дёрнул бёдрами в нетерпении, но Оскар лишь сильнее надавил на запястья, не давая пошевелиться. Контроль. Полный. Безоговорочный. — Тише, — голос уже охрип окончательно. — Я сам решаю, как поздравлять. И когда Ландо был уже на грани того, чтобы застонать вслух просто от одного ожидания, Оскар отпустил его руки и добрался до резинки боксёров. Он не стал тянуть их руками. Вместо этого — зубы. Лёгкий, почти невесомый укус за ткань, затем рывок. Ткань скользнула по бёдрам, а затем Оскар отбросил их куда-то в сторону. Тяжелый, уже полностью твёрдый член упал на живот, оставляя влажный след. Ландо прикусил губу, чувствуя, как горит лицо. Даже после стольких месяцев он не мог привыкнуть к тому, как Оскар смотрит на него в такие моменты: не просто раздевает взглядом, а изучает, как карту, по которой собирается идти долго и со вкусом. — Тогда с праздником, Норрис, — проговорил Оскар, и его горячее дыхание опалило внутреннюю сторону бедра. Потом — поцелуй туда же. Чуть выше колена. Ещё выше. Язык провёл по чувствительной коже паха, и Ландо непроизвольно развёл ноги шире, сдаваясь. Одной рукой он взял член — сначала просто обхватил у основания, чувствуя, как пульсирует горячая плоть у него в ладони. Медленно, растягивая время, провёл от корня до головки, собирая выступившую каплю предэякулята. Ландо зашипел сквозь зубы. Оскар наклонился ближе, провёл большим пальцем по головке — круговое движение, дразнящее, неспешное — и только потом открыл рот. Первое прикосновение языка было почти целомудренным: лёгкое, скользящее по нижней стороне, вдоль вены. Ландо выгнул спину так, что таз оторвался от простыни, но Оскар прижал его бёдра свободной рукой обратно. — Ммм… — промычал Оскар, погружаясь глубже. Губы сомкнулись вокруг головки — влажные, горячие, с лёгкой шершавостью обветренной кожи. Язык тем временем продолжал работать: обводил, надавливал, находил самые чувствительные места, которые Оскар уже выучил наизусть за ночи проведённые вместе. Ландо прикусил губу, чтобы не закричать. Оскар взял его в рот глубже. Медленно. Опускаясь на дюйм, замирая, снова опускаясь. Он никогда не давился — у него был идеальный контроль глотки, и Ландо в такие моменты ненавидел и боготворил его за это одновременно. Каждый миллиметр погружения отдавался в пояснице разрядом тока. Когда головка уперлась в нёбо, Оскар сделал паузу. Позволил Ландо почувствовать всю глубину. Потом — чуть отстранился, создавая вакуум, от которого у Ландо потемнело в глазах. — Бля… — выдохнул Ландо, и это слово вышло похожим на молитву. Оскар поднял взгляд. Тёмный, почти чёрный, с каплей влаги на ресницах. В этом взгляде было всё: желание, контроль, нежность и обещание сделать так, чтобы Ландо забыл, как его зовут. И он не сбавил темпа. Ритм, который выбрал Оскар, был мучительным в своей идеальности. Не быстрый, не медленный. Глубоко — и пауза, когда язык обводит напряжённую плоть. Почти выходит — и новый толчок бёдрам навстречу, потому что Оскар сам подавался вперёд, беря глубже. Ландо лежал, вцепившись руками в подушку, с открытым ртом и запрокинутой головой. Он даже не мог дышать ровно — каждый вдох выходил прерывистым. — Оск… пожалуйста… — это было не «остановись». Это было «не останавливайся». Пиастри услышал. И добавил руку. Та, что держала бёдра, теперь сжала яички — осторожно, почти невесомо, перекатывая пальцами. Ландо всхлипнул. Каждый нерв, каждая клетка были завязаны на движениях Оскара: на том, как язык скользит по вене, как губы смыкаются на выдохе, как влажный звук заполняет комнату, смешиваясь с его собственными стонами и всхлипами. Оскар ускорился — но лишь чуть-чуть. Настолько, чтобы сбить дыхание Ландо окончательно. Глубокие погружения чередовались с короткими, дразнящими, когда он брал только головку, обводя её языком по кругу, прежде чем снова взять глубоко. Ландо чувствовал приближение оргазма. Сначала напряжение в паху, потом тянущая боль в яйцах, потом — волна, поднимающаяся от позвоночника к затылку. — Я сейчас, — прохрипел он. — Оск, я… Оскар не остановился. Наоборот — зафиксировал его бёдра руками, не давая выгнуться, и взял глубже, чем когда-либо. Горло расслабилось, принимая его целиком. А потом — короткий, почти неуловимый спазм глотки. Этого хватило. Ландо кончил с тихим, надрывным стоном, который перешёл в сиплый вскрик. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыни так, что побелели костяшки. Оргазм накрывал волнами. Оскар не отстранился. Он принял всё, сглатывая, и продолжал мягко, нежно обводить языком головку, помогая Ландо пройти через последние спазмы. Потом — медленно, очень медленно — отстранился. Вытер губы тыльной стороной ладони. Губы у него были припухшие, влажные, с блеском. Несколько секунд они лежали в тишине, только хриплое, прерывистое дыхание Ландо разрывало тишину комнаты. Оскар поднялся на локте, посмотрел на него сверху вниз — измученного, с мокрыми ресницами, с прикушенной до припухлости губой, с разметавшимися по подушке кудрями. — Доволен? — спросил он. Голос сел окончательно. Ландо всё ещё судорожно цеплялся за его плечи, пальцы дрожали. Он уткнулся носом в шею Оскара, в ямочку за ухом, где пахло потом, гелем для душа и чем-то только Оскаровым. Пахло счастьем. И обещанием. — Напомни мне, — прошептал Ландо в чужую горячую кожу. — Написать в календарь: каждое первое июня ты должен меня так поздравлять. Оскар поцеловал его в макушку — мягко, почти невесомо. Ладонь скользнула по голой спине Ландо, успокаивая, прогоняя дрожь. — Заметано, — голос вибрировал прямо в волосы. — Но это был аванс. Ландо поднял голову, встретившись с тёмными глазами. — Аванс? — Основное поздравление — вечером. — Оскар усмехнулся краем губ, и в этой усмешке было столько обещания, что у только что кончившего Ландо снова свело низ живота. — Тогда, — Ландо придвинулся ближе, укладываясь на грудь Оскара, чувствуя сердцебиение под ухом, — готовься. Я буду очень требовательным. — Я и не сомневался, — Оскар натянул одеяло на их спутанные тела. Ландо усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается липкое, тёплое удовлетворение и та самая нужда, которую он так долго прятал: не в сексе даже, а в том, чтобы этот человек был рядом. Каждое утро. Каждый месяц. Каждый чёртов прайд. Они пролежали так почти полчаса — двадцать шесть минут, если считать те мгновения, когда Ландо отрывался от губ Оскара, чтобы что-то прошептать, и тут же возвращался. Лениво, не торопясь, смакуя прикосновения. Пальцы Оскара блуждали по голой спине Ландо, выписывая бессмысленные узоры между лопаток. Ландо отвечал тем же — водил кончиками пальцев по плечам австралийца, чувствуя под кожей твердые мышцы. — ...в четверг надо быть на треке уже к десяти, — бормотал Оскар ему в макушку, прерываясь на короткий поцелуй. — Очередной медиа-день. — Медиа-день — это скучно, — Ландо провёл носом по его ключице. — Но после медиа-дня мы идём в тот ресторан, где делают самую невкусную пиццу в Монако. — Зачем мы туда идём, если пицца невкусная? — Потому что у них есть тосканское вино, от которого Карлос становится сентиментальным и начинает рассказывать, как он скучает по старому регламенту, — Ландо усмехнулся, чувствуя, как Оскар тихо засмеялся, и его смех вибрирует прямо в грудную клетку. — Карлос пьёт тосканское вино? Я думал, он человек-просекко. — Карлос пьёт всё, что наливают, если говорить достаточно долго о его прошлом в Ferrari, — Ландо поднял голову и хитро прищурился. — Но это неважно. Важно то, что после двух бокалов он начинает обниматься, а после трёх — звонить своей маме и рассказывать ей, какой я замечательный друг. — Ты замечательный друг, — лениво согласился Оскар, проводя пальцами по его пояснице. — Это не ложь. — Это не ложь, — кивнул Ландо. — Но после четырёх бокалов он начинает расспрашивать, почему мы всегда уходим вместе. И смотрит так… знаешь, как смотрит человек, который всё понял, но боится спросить. Оскар чуть замер, но пальцы не остановились, продолжая гладить кожу. — Пусть боится, — сказал он тихо. — Мы скажем, когда будем готовы. Ландо прижался к нему теснее, втираясь носом в изгиб шеи, и выдохнул прямо в кожу: — Я уже готов. Но я подожду тебя. Оскар шутливо шлёпнул его по голому бедру, и Ландо взвизгнул, но не отстранился, а наоборот, рассмеялся и вцепился в него крепче. Именно в этот момент разорвал тишину резкий звонок. Оскар застонал, не размыкая объятий, и потянулся к тумбочке вслепую, пока Ландо довольно хмыкал у него под ухом, наслаждаясь тем, что его не отпускают даже ради телефона. Наконец пальцы Оскара нащупали корпус, и он поднёс экран к глазам. Выражение его лица мгновенно изменилось — с расслабленного на чуть настороженное, но тёплое. — Мама звонит, — сказал он тихо, почти извиняясь. Ландо кивнул и притих, укладывая голову ему на плечо, чтобы слышать разговор. Оскар принял вызов. — Да, мам? — его голос стал мягче, в нём появились нотки почти детские, которые Ландо обожал, потому что слышал их только в такие моменты. — Всё хорошо? — Оскар, милый, — голос Николь звучал радостно, чуть взволнованно, с той бодростью, которая бывает у людей, только что принявших важное решение. — У меня отличные новости! Я смогу приехать на Гран-при. Оскар выдохнул, и Ландо почувствовал, как его грудная клетка опустилась под его щекой. — Правда? — в голосе австралийца смешались удивление и тепло. — Ты говорила, что в июне… — Дела подождут, — отрезала Николь с той материнской уверенностью, которая не терпит возражений. — Я хочу увидеть, как ты гоняешься. К тому же, мы не виделись после Австралии, а это было целую вечность назад. Твои сестры, конечно, заняты, но я уже сижу и выбираю билеты для себя. Ты когда ждёшь меня? В среду лучше прилететь или в четверг утром? — Мам, — Оскар улыбался, и Ландо чувствовал эту улыбку даже не глядя — по тому, как расслабились мышцы его челюсти. — Давай в среду к обеду. В четверг у меня медиа-день, и я не смогу тебя встретить нормально. — В среду, так в среду, — Николь что-то печатала на другом конце, судя по лёгкому стуку пальцев по клавиатуре. — Ты меня встретишь? — Конечно. Напиши время, я приеду в аэропорт. Повисла крошечная пауза. Оскар задумался, глядя в потолок, и машинально провёл пальцами по волосам Ландо, разглаживая непослушные кудри. Ландо тихо мурлыкнул от этого прикосновения, и звук вышел немного громче, чем он планировал. На том конце провода наступила тишина. — Оскар, — голос Николь стал чуть более внимательным, почти проницательным. — Ты точно в порядке? Что-то с голосом… или я слышала какой-то звук? Оскар напрягся. Ландо поднял голову и посмотрел на него огромными виноватыми глазами, закусив губу, чтобы не рассмеяться. Оскар прижал палец к своим губам, призывая к тишине. — Всё отлично, мам, — сказал он ровно. — Я просто… потянулся. — Потянулся, — повторила Николь с лёгким сомнением. — Ладно. А кто с тобой рядом? У тебя там кто-то есть? — Нет, — слишком быстро ответил Оскар. — Я один. Только проснулся. Ландо закатил глаза и, пользуясь тем, что Николь не видит, беззвучно прошептал: «Трус». Оскар показал ему средний палец, но губы его всё равно дрогнули в улыбке. — Значит, один, — Николь явно не поверила, но решила не давить. — Хорошо, милый. Тогда я прилечу в среду, напишу тебе. И Оскар… — Да? — Ты уверен, что хочешь, чтобы я остановилась у тебя? Может, мне лучше взять отель? Я не хочу стеснять. Оскар выдохнул с облегчением от смены темы. — Нет-нет, оставайся у меня. В смысле, — он запнулся, и Ландо беззвучно фыркнул ему в плечо, — в квартире. В моей квартире. В той, где я раньше жил. — «В той, где ты раньше жил»? — Николь уловила оговорку мгновенно. — А где ты живёшь сейчас? Оскар открыл рот и закрыл его. Ландо сжал его бедро под одеялом, почти до боли, беззвучно шевеля губами: «Скажи ей. Не сейчас, но не ври». — Мам, — начал Оскар осторожно, и его голос стал ниже, серьёзнее. — Давай мы всё обсудим, когда ты приедешь, хорошо? Я хочу… чтобы ты поняла правильно. Но не по телефону. Николь помолчала несколько секунд, и Ландо вдруг подумал, что она, наверное, сейчас улыбается там, в своей кухне в Австралии, потому что она всегда улыбалась, когда речь заходила о чём-то важном. — Оскар, ты меня пугаешь, — сказала она наконец, но в голосе не было тревоги. Только любопытство. — Ладно. Не по телефону, так не по телефону. Главное не забудь встретить меня. — Договорились, — выдохнул Оскар. — Целую... и передай привет своему «никому», кто лежит рядом и молчит как партизан. Ландо поперхнулся воздухом, а Оскар резко нажал отбой, не дожидаясь, пока мать скажет что-нибудь ещё. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — Оскар с ужасом, Ландо с зарождающейся истерикой. — Она знает, — выдохнул Оскар. — Она ничего не знает, она подозревает, — Ландо засмеялся, запрокидывая голову, и смех его был счастливым и чуть нервным. — Но твоя мама — детектив, боже мой. Оскар, она услышала, как я дышу. — Ты мурлыкнул, Ландо. Как кот. В трубку. — Я не мурлыкал! — Ты мурлыкал. Ландо всё ещё смеялся, когда Оскар отложил телефон обратно на тумбочку, но смех его постепенно стих, когда он заметил, как напряжены плечи австралийца. Ландо прикусил губу и сел, устраиваясь на бёдрах Оскара верхом. — Твоя мама приедет, — сказал он тихо, уже без смеха, констатируя факт. Оскар кивнул. Его рука легла на поясницу Ландо, привычно, собственнически, но в глазах читалась неуверенность. — О, ну мы можем поселить её здесь или… — начал Ландо, но Оскар покачал головой, перебивая. — Нет. Сегодня ведь приезжает твой Макс с Пьетрой и Рио, они будут жить тут. А я… — он запнулся, — я уеду на свою квартиру и буду там с мамой. Постараюсь ей всё объяснить. Без тебя. Ландо возмущённо вскочил, сел ровно, уперев руки в бока, и даже бровь взлетела вверх — выражение лица, которое Оскар видел сотни раз, обычно перед тем, как Ландо говорил что-то очень упрямое. — Ещё чего, — отрезал Ландо тоном, не терпящим возражений. — Да, мы выделим ей твою квартиру — это логично, там спокойно, и она не будет париться из-за того, что Макс орет на симуляторе в три часа ночи. Но ты будешь жить тут, ясно? Я не собираюсь даже четыре дня спать без тебя. Ясно? — Ландо… — Не «Ландо». — Ландо взял лицо Оскара в ладони, сжал, глядя прямо в глаза. — Мы расскажем ей обо всём вместе. Не ты, не я. Мы. Потому что это и моя история тоже, понял? Она должна увидеть, как я на тебя смотрю. И тогда ей не понадобятся слова. Оскар смотрел на него — на этого растрёпанного, упрямого, совершенно обнажённого и бесконечно красивого человека, который сидел на нём верхом и диктовал свои правила, и внутри у него что-то переворачивалось, таяло и заново собиралось. Он улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась только для Ландо, и покачал головой. — Знаешь, — сказал он тихо, проводя большими пальцами по голым бёдрам Ландо вверх-вниз, — я никогда не перестану влюбляться в тебя с каждым днём всё больше. Ландо немного покраснел. Он спрятал лицо, уткнувшись в изгиб шеи Оскара, носом в ямочку за ухом, целуя плечо, ключицу, скулу, уголок губ. — Я тоже тебя люблю, Оск, — прошептал он в губы, и поцелуй вышел долгим, тёплым, полным того обещания, которое не нуждается в словах.