Landoscar — Pride Month

Утром третьего июня Оскар проснулся от настойчивого будильника — того самого, который он предусмотрительно завёл ещё вчера, понимая, что без него они с Ландо проспят до обеда. Телефон завибрировал на прикроватной тумбочке, заиграла тихая, но противная мелодия, и Оскар, не открывая глаз, нащупал его и отключил. Тело после прошедшей ночи было приятно расслаблено — мышцы гудели, но не от усталости, а от той сладкой истомы, которая остаётся после долгих объятий, после того как ты выдохнул всё до дна. В голове не было ни одной мысли — только лёгкая, тёплая пустота, как после хорошего сеанса медитации или долгого заплыва в море. Он медленно сел на кровати, стараясь не потревожить Ландо, который спал на его плече. Свет из неплотно задёрнутых штор падал на его лицо, подсвечивая рассыпавшиеся по подушке кудри, длинные ресницы, приоткрытые губы. Оскар замер на секунду, любуясь им — беззащитным, спокойным, абсолютно своим. Потом он осторожно, стараясь не делать резких движений, поцеловал Ландо в макушку — в то место, где волосы были особенно мягкими и пахли его шампунем, смешанным с чем-то глубоким, телесным, что принадлежало только Ландо. Затем аккуратно высвободил руку, приподнял голову Ландо, подсунул под неё свою подушку — предварительно взбив её, чтобы было удобнее, — и натянул одеяло повыше, до самого подбородка. Ландо что-то пробормотал во сне, обнял подушку обеими руками, прижал её к груди и снова затих, довольно посапывая. Оскар улыбнулся, глядя на него. Он никогда не думал, что просто наблюдение за спящим человеком может приносить столько счастья. В ванной Оскар принял быстрый, почти контрастный душ — сначала горячую воду, чтобы расслабить мышцы, потом прохладную, чтобы окончательно проснуться. Вода стекала по его спине, по плечам, по груди, смывая остатки сна и ночи, оставляя только ощущение чистоты и свежести. Вытираясь, он мельком глянул на своё отражение в запотевшем зеркале — влажные волосы прилипли ко лбу, на плече виднелся едва заметный след от зубов, который Ландо оставил прошлой ночью. Оскар провёл пальцем по этому следу, улыбнулся своим мыслям и принялся сушить волосы феном. Вернувшись в спальню, он застал ту же картину: Ландо всё ещё спал, свернувшись клубком вокруг подушки, одеяло сползло набок, открывая голую спину и линию позвоночника, которая терялась где-то под простынёй. Оскар закусил губу, глядя на него — на эти рассыпавшиеся по подушке кудри, на приоткрытые губы, на довольное, безмятежное лицо человека, которого хорошо и как следует любили прошлой ночью. «Оттраханный», — пронеслось в голове, и Оскар усмехнулся собственной мысли. Ландо выглядел именно так — удовлетворённым, расслабленным, абсолютно счастливым. И Оскар знал, что это его заслуга. Он заставил себя отвести взгляд и начал одеваться. Его мама должна была приземлиться в аэропорту Ниццы ровно в десять утра. На часах половина девятого. Полтора часа, чтобы доехать до аэропорта, встретить её, а потом — самое главное и самое страшное — объяснить ей, что её сын больше не живёт один. Что у него есть Ландо. Что Ландо — не просто друг и не просто напарник. Оскар натянул свои привычные чёрные шорты — те самые, которые Ландо называл «шортами для настоящих австралийцев», потому что они были практичными и совершенно не модными. Потом белую футболку, свежую, из стопки чистого белья, которую он сам сложил ещё пару дней назад. Кепку — на случай, если солнце будет слишком ярким. И кроссовки, которые шнуровал медленно, сосредоточенно, собираясь с мыслями. Он выскользнул из спальни, прикрыв за собой дверь так тихо, как только мог, чтобы не разбудить Ландо. В коридоре было прохладно и спокойно — только часы на стене тикали, отсчитывая секунды до его выхода. На кухне его встретил Макс. Британец сидел за столом со стаканом сока в одной руке и телефоном в другой. Его волосы были растрёпаны после сна, на плечи был накинут мягкий халат, который Ландо держал для гостей. Он смотрел на Оскара с той лёгкой, едва заметной усмешкой, которая появлялась, когда человек знал больше, чем ему полагалось. — Выспался? — спросил Макс, и в его голосе слышалось что-то среднее между вопросом и утверждением. Оскар, который как раз заходил на кухню, почувствовал, как к лицу приливает тепло. Обычно он не смущался, но сейчас ему было особенно неловко. — Чёрт, — выдохнул Оскар, проведя рукой по затылку. — Простите нас за вчерашнее. Мы с ним немного… перестарались. Просто эмоции, напряжение, весь этот день с секретами… и… — Эй, — Макс поднял ладонь, останавливая его, и улыбнулся — открыто, без тени осуждения. — Забей. Это Ландо. Он не умеет молчать. Я всё понимаю. Оскар выдохнул с облегчением. Он не ожидал, что Макс отнесётся к этому настолько легко. — Ты сок хочешь? — Макс кивнул на графин, который был наполнен апельсиновым соком. — Да, спасибо, — Оскар взял стакан, налил себе, сделал глоток. Макс смотрел на него поверх своей кружки — не пристально, скорее задумчиво. — Ты куда-то спешишь? — спросил он, заметив, что Оскар оделся не в домашнее, а в «выходное». — Если честно, то да, — Оскар поставил кружку на стойку и опёрся на неё локтями. — Прилетает мама. Через час с небольшим. — О, — Макс приподнял брови. — Серьёзно? Поздравляю. Давно не виделись? — После Австралии. Так что почти три месяца. — И ты рад? — Конечно, рад. Но… — Оскар замолчал, подбирая слова. — Я должен её подготовить. К знакомству с Ландо. Макс на секунду замер с кружкой у губ. — Подготовить? — переспросил он. — В смысле, она же его знает. — Знает как моего напарника, — поправил Оскар. — Но она не знает, что он мой парень. Она вообще не знает, что у меня есть парень. Макс кивнул медленно, переваривая информацию. — И ты сейчас поедешь в аэропорт, встретишь её, и… что? — он отставил кружку, подавшись вперёд. — Прямо в машине скажешь? Или сначала привезёшь сюда? — Не знаю, — признался Оскар. Он провёл пальцем по краю своей кружки, собираясь с мыслями. — Наверное, сначала просто побуду с ней, отвезу в свою квартиру, помогу устроиться. А потом… вечером, наверное, скажу. Или завтра утром. Я не хочу её шокировать с порога. Макс слушал внимательно, не перебивая. — И на что ты надеешься? — спросил он тихо. Оскар посмотрел на него. Прямо. Без улыбки, без защиты. — Я надеюсь, что она примет его, — сказал он. — Ну точнее, конечно, они знакомы, но она не знает его в новом контексте моей жизни. Я надеюсь, что она увидит, как я на него смотрю, и поймёт. Что он делает меня счастливым. Что я… — он запнулся, и Макс увидел, как напряглась его челюсть. — Что ты? — мягко подтолкнул Макс. Оскар выдохнул. — Я надеюсь, что когда-нибудь она сможет называть его своим зятем. Макс поперхнулся. Он закашлялся, поставил стакан на стол, вытер губы тыльной стороной ладони и уставился на Оскара широко раскрытыми глазами. — Ты хочешь на нём жениться? — спросил он, когда к нему вернулся голос. Оскар покраснел — впервые за этот разговор, ярко, от шеи до ушей, — но не отвёл взгляд. — Ну не прямо сейчас, — сказал он. — Не завтра. Может быть, даже не в этом году. Но в будущем… да. Хотелось бы, если честно. Макс молчал. Он смотрел на Оскара — на его сжатые челюсти, на пальцы, которые нервно крутили стакан, на эти покрасневшие уши, — и медленно осознавал, что сейчас слышит что-то очень важное. — Почему он? — спросил Макс. — Почему именно Ландо? Ты мог выбрать кого угодно. Проще. Спокойнее. Без риска для карьеры, без пересудов, без этого всего. Оскар задумался. На секунду, на две, на три. — Потому что он один такой, — сказал он наконец. Голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. — Я не думаю, что встречу ещё кого-то хотя бы близко похожего на него. Боже, он такой… — Оскар покачал головой, улыбнувшись краем губ. — Он дурак. Он шумит, он привлекает внимание, он не умеет молчать, он постоянно забывает выключить свет в ванной и разбрасывает носки по всей квартире. Макс усмехнулся. — Но он абсолютно мой личный дурак, — закончил Оскар. — И я не хочу другого. Тишина повисла на кухне. Где-то в гостиной тихо заурчал Рио, который только начинал просыпаться. Где-то за окном проехала машина. А Макс сидел, смотрел на Оскара и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается — от нежности, от уважения, от понимания. Он знал Ландо с детства. Видел его влюблённым, разбитым, счастливым, потерянным. И никогда — никогда! — он не слышал, чтобы кто-то говорил о Ландо так, как говорил сейчас этот тихий, сдержанный австралиец с покрасневшими ушами. — Знаешь что, Пиастри? — Макс наконец откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Ландо повезло. И я не часто это говорю. Обычно я думаю, что это его пассиям с ним везёт, но нет. В этот раз — ему. Оскар поднял на него вопросительный взгляд. — Я серьёзно, — Макс кивнул. — Ты говоришь о нём так, будто он — центр твоей вселенной. А для парня вроде Ландо, который всегда ищет внимания, всегда хочет быть любимым, всегда боится, что его бросят… для него такой человек — как выигрыш в лотерею. Оскар ничего не сказал. Только сжал кружку чуть сильнее. — Норрис буквально в очередной раз сорвал джекпот, — продолжил Макс, и в его голосе слышалась тёплая, братская гордость. — На этот раз — в виде тебя. Оскар улыбнулся — немного смущённо, но довольно. — Спасибо, — сказал он. — Это… много значит. — Не благодари, — Макс махнул рукой. — Лучше поезжай уже, встречай маму. И, Оскар? Оскар уже взял ключи со стойки и направился к выходу, но обернулся. — Если тебе понадобится поддержка, — Макс кивнул в сторону гостевой, где ещё спала Пьетра, — Ты всегда можешь обратиться к нам. Оскар кивнул. Молча. Потому что голос сел, а говорить всё равно было нечего. Он вышел в коридор, накинул кепку, проверил, взял ли телефон, и уже взялся за дверную ручку, когда услышал сзади тихое: — Оскар. Он обернулся. В дверях спальни стоял Ландо — в одной футболке Оскара и боксерах, босиком, с растрёпанными волосами и заспанными глазами. Он выглядел так, будто только что выбрался из кровати и, не найдя рядом Оскара, пошёл искать его по квартире. — Ты уходишь? — спросил Ландо, и в его голосе слышалась та детская уязвимость, которая появлялась только в такие минуты. Оскар вернулся к нему, обнял, прижал к себе, поцеловал в лоб. — В аэропорт. За мамой. Я скоро вернусь, — сказал он тихо. — Поспи ещё. После вчерашнего ты заслужил. Ландо улыбнулся — сонно, довольно — и чмокнул Оскара в подбородок. — Удачи, — прошептал он. — Скажи ей… скажи ей, что я её люблю. Уже. Хотя ещё не знаком с ней в этом качестве. — Скажу, — пообещал Оскар. Он вышел за дверь, спустился в лифте, сел в машину и только тогда выдохнул. В зеркале заднего вида маячило здание их дома. Где-то там, на шестом этаже, в их кровати спал Ландо. Где-то там, на кухне, Макс допивал свой сок. А впереди, в аэропорту Ниццы, через полтора часа должна была приземлиться Николь Пиастри, которая пока не знала, что её сын нашёл того, с кем хочет прожить всю жизнь. Оскар завёл машину и выехал на трассу. Волновался он так, как не волновался перед самым сложным дождливым Гран-при. Но внутри, глубоко, жила уверенность: всё будет хорошо. Потому что он любил Ландо. Потому что Ландо любил его. И потому что мама всегда хотела для него только счастья. А счастье Оскара спало сейчас в кровати, обнимая подушку вместо него.

***

До аэропорта Оскар добрался быстро — дорога заняла минут двадцать пять, не больше. Трасса была почти пустой, утреннее солнце уверенно поднялось над холмами, и свет падал на асфальт длинными золотистыми полосами. Оскар вёл машину спокойно, без спешки, даже чуть медленнее обычного — не потому, что боялся камер или штрафов, а потому, что внутри него поселилось странное, тягучее спокойствие. Как перед стартом, когда ты уже всё сделал, всё настроил, и остаётся только ждать зелёного сигнала. Его McLaren — темный, низкий, с глухим рыком мотора — привлекал внимание на трассе, это было неизбежно. Две машины притормозили рядом, пассажиры высовывались из окон с телефонами, кто-то сигналил и махал. Оскар вежливо помахал в ответ, но не сбавил скорости. Наверняка уже через час в соцсетях появятся видео: «Пиастри в Ницце!», «Куда это он?». Обычно его это раздражало — постоянное чувство, что за тобой следят, что ты не можешь просто выйти из дома без камер, — но сегодня ему было всё равно. Сегодня он ехал встречать маму. В голове, пока колёса мерно шуршали по асфальту, Оскар прокручивал сценарии. Десятки сценариев. Как завести разговор, с чего начать, когда лучше сказать, какими словами. Он мысленно строил цепочку событий — логичную, плавную, безопасную, — по итогам которой мама должна была сегодня узнать, что Ландо и Оскар на самом деле спят вместе. Ну, вообще-то не только спят. Они живут вместе. Делят быт, счета, продукты в холодильнике и вещи в шкафу. Особенно вещи. Оскар усмехнулся, вспомнив, как это началось. Ландо обожал носить его футболки — говорил, что они мягче, что они пахнут им, что в них он чувствует себя «в безопасности». Оскар сначала отбивался, ворчал, что «у тебя своих полно, Норрис», но быстро сдался. Потому что Ландо в его растянутой серой футболке, с голыми ногами и растрёпанными после сна волосами был таким красивым, что Оскар готов был отдать ему весь свой гардероб. Оскар помнил Китай как сейчас. Гран-при не сложилось, а командная куртка, которую привезли для Ландо, оказалась британцу слишком впору. И Ландо, как обычно, захотел большего: не куртку большего размера — нет. Он захотел куртку Оскара. — Твоя сидит на мне лучше, — сказал Ландо, уже стягивая с него куртку прямо в моторхоуме, не стесняясь механиков. — Она такая же, — возразил Оскар, но сопротивляться не стал. Он уже знал, что когда Ландо что-то вбивал себе в голову, переубедить его было невозможно. — Нет. Твоя — твоя. А значит, в ней есть частичка тебя. Оскар тогда закатил глаза, назвал его идиотом и отдал куртку. А сам остался в толстовке и замёрз так, что зуб на зуб не попадал. Ландо, заметив это, подошёл, обнял его со спины прямо в гараже, прижался всем телом и прошептал на ухо: — Прости. Я согрею тебя поцелуями. Обещаю. Оскар тогда подумал, что это просто слова — красивые, но пустые. Они уже несколько месяцев официально встречались, но Оскар всё ещё не привык к тому, как щедро Ландо раздавал обещания, которые казались невозможными. Но через час, когда они вернулись в комнату Оскара в моторхоуме, Ландо выполнил обещание. Сначала поцелуями, а потом — всем остальным. Они опоздали на брифинг с командой на пятнадцать минут. Андреа, когда они наконец появились, смотрел на них с таким выражением, будто всё понял, но решил не спрашивать. Только покачал головой и сказал: «Парни, в следующий раз выделяйте на сборы хотя бы двадцать минут». Ландо в тот вечер, лёжа на груди у Оскара в его гостиничном номере, довольно улыбнулся и сказал: — Теперь мы квиты. — Ты обещал согреть поцелуями, — возразил Оскар, лениво перебирая его волосы. — А не… этим. Ландо рассмеялся, приподнялся на локтях, поцеловал его в уголок губ и прошептал: — Я разносторонний человек, Пиастри. Привыкай. Оскар привык. И сейчас, ведя машину по трассе Ниццы, улыбался этому воспоминанию — тёплому, немного неловкому, такому далёкому и одновременно близкому. Со счетами Пиастри тоже привык. Он даже не сомневался в тот момент, когда они решили съехаться. Квартира была Ландо — больше, светлее, с балконом и видом на море, — но Оскар с первого же дня настоял, что будет закрывать все коммунальные платежи сам. Просто потому что хотел. Потому что мог. Потому что Ландо уже дал ему крышу над головой, а Оскар чувствовал, что должен внести свой вклад — не деньгами даже, а заботой. — Это глупо, — сказал тогда Ландо, когда Оскар в первый раз перевёл ему сумму за свет и воду. — Мы можем делить пополам. — Я хочу так, — ответил Оскар, даже не глядя на него. — Не спорь. Ландо тогда закатил глаза, назвал его упрямым австралийским бараном, но спорить не стал. А потом начались покупки. Оскар всегда всё покупал сам. Продукты — да, он ходил в магазин и возвращался с полными пакетами, потому что Ландо ненавидел это дело и мог прожить на просроченных продуктах и энергетиках, если его не контролировать. А ещё одежда, техника, случайные «хочу вот это» Ландо, которые Оскар сначала игнорировал, а потом сдавался. Как недавно, например. Они сидели на кухне вечером, Ландо листал что-то в телефоне и вдруг выдал: — Оск, я хочу новую машину. Оскар, который в этот момент наливал себе воду, даже не повернулся. — У тебя уже больше десяти машин, Ландо. — И что? — Ландо надул губы. — У меня мало машин. — Мало? — Оскар наконец повернулся, приподняв бровь. — У тебя целый ангар, Норрис. — Это не ангар, это коллекция, — поправил Ландо с видом оскорблённого эстета. — И я хочу пополнить её кое-чем особенным. Винтажным. Понимаешь? Оскар вздохнул. Он знал этот взгляд — Ландо уже всё решил, и сейчас просто делал вид, что советуется. — Винтажным, значит. — Очень редким, — глаза Ландо загорелись. — Я нашёл одну модель, Оск. Она такая… она просто шедевр. Я даже не буду говорить, сколько ей лет, потому что ты испугаешься. — Я уже испугался, — сухо сказал Оскар, хотя внутри уже таял. Ландо в таком режиме был неотразим. — Не бойся, — Ландо подсел ближе, положил голову ему на плечо. — Я за ней присмотрю. И водить буду аккуратно. Оскар помолчал несколько секунд, глядя на этого растрёпанного, счастливого человека, который прижимался к нему, как котёнок. — Ладно, — сказал он наконец. — Покупай, коллекционер. Ландо просиял. — Но ты же знаешь, что я не оставлю тебя одного с таким вложением, — добавил Оскар. — Я оплачу. — Оск, нет, я не… — Ландо, — Оскар обнял его за плечи и притянул к себе. — Ты позволил мне жить в твоей квартире. Ты терпишь мой режим, мои ранние подъёмы и то, что я кладу зубную щётку всегда справа. Самое меньшее, что я могу сделать — помочь тебе с машиной, о которой ты мечтаешь. Ландо смотрел на него и в его глазах было столько всего — удивление, нежность, любовь, — что Оскару стало неловко. — Ты слишком хороший для меня, — прошептал Ландо. — Это ты для меня слишком хороший, — ответил Оскар и поцеловал его в макушку. — Так что не спорь. И покажи мне фото этой красавицы. Ландо тогда не нашёл слов. Он просто прижался к Оскару, уткнулся носом ему в плечо и прошептал: «Спасибо». А через минуту уже листал каталог, показывая Оскару фотографии и бормоча что-то про «редкий цвет кузова» и «полную комплектацию, Оск, ты только посмотри на этот салон». Оскар смотрел. И слушал. И улыбался. И думал о том, что готов покупать Ландо всё — машины, квартиры, целые острова, — лишь бы он продолжал так смотреть на него. Сейчас, сидя в машине на парковке аэропорта, Оскар покачал головой, всё ещё улыбаясь этим воспоминаниям. Ландо был дураком. Но он был его дураком. Пиастри вышел из машины, поправил кепку и направился в здание аэропорта. Внутри было шумно, людно, пахло кофе и авиационным керосином. Табло прилётов показывало, что рейс из Австралии приземлится через пятнадцать минут, но Оскар знал, что мама обычно выходит быстрее — она не любила ждать, собиралась заранее и всегда сидела у выхода первой. Пока он ждал, к нему подошли фанаты. Сначала двое парней, потом девушка, потом ещё одна. Они узнали его сразу и робко попросили фото, и Оскар, как всегда, согласился. Он улыбнулся, обнял девушку за плечи, поправил кепку для второго кадра, спросил у парней, откуда они прилетели (оказалось, из Италии, специально на Гран-при Монако), и даже пошутил про погоду, которая в Ницце была гораздо лучше, чем в Мельбурне. Фанаты смеялись, благодарили, просили автографы. Оскар подписал всё — кепку, телефон в чехле, даже бумажную салфетку, которую одна из девушек достала из сумки. Он чувствовал их искреннюю радость и тепло, и это немного разряжало то внутреннее напряжение, которое нарастало с каждой минутой приближения маминого рейса. — Оскар, вы сегодня такой спокойный, — заметила девушка, убирая телефон. — Обычно вы более… сосредоточенный. — Сегодня хороший день, — ответил он, улыбнувшись уголками губ. — И я встречаю маму. Фанаты переглянулись, заулыбались, пожелали ему хорошего дня и ушли, оставив его одного у выхода из зоны прилёта. Оскар выдохнул. Глубоко. Медленно. На табло загорелось зелёное: «Рейс прибыл». Он ждал. Смотрел на двойные двери, которые разъезжались и снова закрывались, выпуская пассажиров. Семьи с детьми, бизнесмены с кейсами, пары, держащиеся за руки. И среди всей этой пёстрой толпы — она. Николь Пиастри вышла первой, как он и предполагал. Она двигалась быстро, уверенно, катя за собой небольшой чемодан на колёсиках. На ней была лёгкая летняя блузка, джинсы и удобные кроссовки — она всегда одевалась для перелётов так, чтобы быть готовой к любым неожиданностям. Солнцезащитные очки сдвинуты на лоб. На лице — улыбка. Та самая, мамина, которая делала её моложе на десять лет. Оскар шагнул навстречу. — Мам, — сказал он, и это единственное слово вышло таким тёплым, таким родным, что у него самого перехватило дыхание. Она посмотрела на него поверх очков, улыбнулась шире и, не говоря ни слова, бросила чемодан, обхватила его за шею и прижалась так крепко, как будто не видела несколько лет, а не три месяца. — Оскар, — выдохнула она в его плечо. — Боже, как я по тебе скучала. Он обнял её в ответ — аккуратно, не слишком сильно, но так, как умеют обнимать только сыновья, выросшие в любви. Почувствовал знакомый запах её духов — что-то цветочное, лёгкое, что ассоциировалось у него только с домом. — Я тоже, мам, — сказал он в её волосы. Они отстранились. Николь отодвинулась на шаг, осмотрела его с головы до ног — как всегда, придирчиво, по-матерински, замечая всё. Похудел? Выглядит уставшим? Нормально ли питается? — Ты бледный, — сказала она, хмурясь. — Солнца мало? — В Монако солнца много, мам, — усмехнулся Оскар. — Просто я много работаю. — Работать надо меньше, — отрезала Николь, подхватывая чемодан. — А есть — больше. Ты завтракал сегодня? Оскар вспомнил, что выпил только сок и понял, что врать бесполезно — мама всегда чувствовала. — Не успел, — признался он. — Оскар, — она покачала головой. — Я поем, — пообещал Оскар, забирая у неё чемодан. — Пошли. Машина на парковке. Они направились к выходу — мама впереди, Оскар с чемоданом следом. На улице солнце ударило в глаза, и Николь сдвинула очки на нос. Он помог ей сесть, сам обошёл машину, устроился за рулём и завёл двигатель. — Куда едем? — спросила Николь, пристёгиваясь. — В твою квартиру? Оскар замер на секунду. Потом выдохнул, завёл машину и выехал с парковки. — Да, — сказал он. — Но по дороге… я хочу тебе кое-что рассказать. Николь повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде было любопытство, тепло и то спокойное терпение, которое появляется у матерей, когда они чувствуют, что сейчас услышат что-то важное. — Я слушаю, — сказала она. Оскар сжал руль чуть крепче, вздохнул и начал говорить. — Мам, дело в Ландо… — В Ландо? — Николь повернулась к нему, и в её голосе послышалось лёгкое любопытство, но не тревога. — Что с ним случилось? Он в порядке? — Да, с ним всё хорошо, — Оскар выдохнул. — Просто… я хочу, чтобы ты кое-что о нас знала. — О вас? — Николь приподняла бровь, но улыбнулась. — Оскар, вы с Ландо уже четыре сезона в одной команде. Я знаю его почти так же хорошо, как и тебя. Мы с ним пару раз болтали в паддоке, пока ты был на интервью. Он очень милый. И забавный. И он искренне переживает за тебя, знаешь? Оскар моргнул. Он не знал, что мама так к нему относится. Ландо никогда не рассказывал ему об этих разговорах. — Так о чём ты хотел мне сказать? — мягко спросила Николь, возвращая разговор в нужное русло. Оскар выдохнул. Глубоко. Медленно. — Ландо не просто мой напарник, мам. Он — мой парень. Мы вместе уже долгое время. И я люблю его. По-настоящему. Слова вылетели быстрее, чем он ожидал. И, сказав их, Оскар почувствовал странное облегчение — как будто снял с плеч груз, который носил все эти месяцы, готовясь к этому разговору. Николь молчала. Несколько секунд, которые показались вечностью. А потом она рассмеялась — тихо, но искренне. — Оскар, — сказала она, качая головой. — Ты серьёзно думал, что я не знаю? Он резко повернул голову, едва не вылетев на встречную полосу. — Что? — Дорогой, я твоя мать, — Николь откинулась на сиденье и сложила руки на груди. — Я знала ещё после вашего первого сезона вместе. Ты никогда не говорил о друзьях так, как говоришь о нём. «Ландо то», «Ландо это», «Ландо смешной», «Ландо заказал пиццу с ананасом, и я его ненавижу, но всё равно съел кусок». Оскар, я не слепая. Оскар открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. — И потом, — продолжила Николь, — я видела, как он на тебя смотрит. На Гран-при Австралии. — Мам… — И вы живёте вместе? — Да, — выдохнул он. — Уже почти месяц. Николь помолчала секунду, переваривая информацию. Потом кивнула — спокойно, принимая. — Я рада за тебя, — сказала она. — Правда. Ландо — хороший мальчик. Немного шумный, немного хаотичный, но с добрым сердцем. И если он делает тебя счастливым — я только за. Оскар почувствовал, как к горлу подступает ком. — Ты не злишься? — спросил он тихо. — Злиться? — Николь удивилась. — За что? За то, что ты нашёл любовь? Оскар, я хочу для тебя только счастья. А с кем ты его делишь — это твоё дело. Лишь бы человек был достойный. — Он достойный, — сказал Оскар. Твёрдо. Без тени сомнения. — Тогда я очень хочу его обнять, — Николь улыбнулась. — Мы увидимся с ним сегодня? Оскар замялся. — Не сейчас, мам. Сегодня днём у нас командное мероприятие на яхте. График очень плотный. Но я всё спланировал — мы встречаемся за ужином. Все вместе. Я, ты и Ландо. Николь кивнула, принимая и это. — Хорошо, — сказала она. — Тогда вечером. Я подготовлюсь. Надеюсь, он не будет слишком нервничать. Оскар усмехнулся. — Он будет ужасно нервничать. Он уже вчера перебрал три варианта футболок и спросил меня, любишь ли ты розовый цвет. — Люблю, — серьёзно кивнула Николь. — Но для первого ужина лучше что-то нейтральное. Скажи ему — тёмно-синий подойдёт. — Скажу, — пообещал Оскар. Он нажал на газ, выруливая на основную трассу, и впервые за всё утро почувствовал, что напряжение в плечах начало отпускать. Мама знала. Мама приняла. Мама даже шутила про футболки. Всё было хорошо. Или, по крайней мере, всё шло к тому. — Спасибо, мам, — сказал он тихо, не глядя на неё. — Не за что, милый, — ответила Николь и положила ладонь на его руку. Машина летела по трассе, солнце поднималось всё выше, и Оскар чувствовал, как внутри разливается тепло. Сегодня вечером Ландо и его мама наконец встретятся не как напарник и мать гонщика, а как… семья. И от этой мысли у него сладко замирало сердце.

***

Оскар завёз маму в свою квартиру — ту самую, в которой он жил до переезда, а теперь хранил там трофеи и памятные вещи. Они поднялись на лифте, Оскар открыл дверь, и Николь вошла внутрь с видом человека, который готовится к генеральной уборке, даже если не собирается ничего трогать. — Ну, показывай, — сказала она, окидывая взглядом прихожую. Квартира изменилась с тех пор, как Оскар жил здесь один. Раньше это было просто жильё — минималистичное, функциональное, без лишних деталей. Теперь здесь поселилась история. На стенах висели шлемы, на полках стояли кубки и памятные таблички с гонок. Фотография их с Ландо на подиуме после первого совместного подиума — Оскар тогда ещё не знал, что это начало чего-то большого, но на фото выглядел так, будто уже догадывался. — А это что? — Николь остановилась у стены, где висела командная куртка в рамке. — Наша с Ландо, — сказал Оскар, подходя ближе. — С того Гран-при, где мы впервые взошли на подиум вместе. Николь наклонилась, разглядывая размашистые автографы — Ландо вывел сердечко рядом со своим именем, Оскар — свою подпись чуть поодаль, но на одной линии. — Мило, — заметила она, и в её голосе не было иронии. Она прошлась по комнатам, заглянула в спальню, где раньше спал Оскар, а теперь там просто стояла кровать и стопка коробок с вещами, которые не поместились в квартире Ландо. Потом на кухню, где на магнитной доске висела открытка с видами Монако — Ландо прицепил её в прошлый визит. — Ну что ж, — Николь повернулась к сыну, сложив руки на груди. — Порядок более-менее. Но я видела, что в углу гостиной пыль. И на полке. И на рамке с фотографией. — Мам, я переехал отсюда месяц назад, — попытался оправдаться Оскар. — Это не оправдание, — отрезала Николь. — Пыль — это враг трофеев. И твоего здоровья. И Ландо, кстати, тоже. Вы там хоть раз в месяц генеральную уборку делаете? Оскар промолчал. Потому что честный ответ был «нет» и «мы даже не знаем, где лежит тряпка для пыли». — Я так и думала, — Николь покачала головой, но без злости. — Ладно, с этим будем разбираться позже. А сейчас ты, кажется, торопишься? Оскар посмотрел на часы. Через два часа нужно было быть на яхте. Командное мероприятие — фотосессии, интервью, общение с партнёрами, — всё то, что он не любил, но что было частью работы. — Да, мам, извини. Мне пора. Я пришлю за тобой машину к ужину, хорошо? — Хорошо, — Николь подошла и чмокнула его в щёку. — Езжай. И передай Ландо, что я его люблю и очень жду вечер. Оскар кивнул, взял ключи и вышел. На душе было тепло и спокойно. Дома его ждал Ландо — растрёпанный, в одной футболке и домашних шортах, с телефоном в руке и кружкой остывшего кофе на столике. — Ты вернулся! — Ландо подскочил с дивана, как только Оскар переступил порог, и тут же повис у него на шее. — Ну как? Что она сказала? Она злится? Она не злится? Она вообще поняла? Ты ей рассказал или нет? Оскар рассмеялся, обнимая его одной рукой, второй закрывая дверь. — Дыши, Норрис. — Я не могу дышать! — Ландо отстранился, но руки не убрал. — Ты уехал на полтора часа, а я тут чуть не поседел. Макс пытался меня успокоить, но он только хуже сделал, потому что сказал, что «матери всегда всё знают», а я подумал, что она могла знать и решить не приезжать вообще, и… — Ландо, — Оскар взял его лицо в ладони. — Вдох. Выдох. Ландо послушно вдохнул, но выдох получился прерывистым. — Она знала, — сказал Оскар. — Всё это время. Догадалась ещё после Австралии. Ландо замер. Глаза его расширились. — Что? — Она сказала, что я слишком много о тебе говорю. «Ландо то, Ландо это», — Оскар улыбнулся, вспоминая. — Она сказала, что не слепая. Ландо открыл рот и закрыл. — Она… она не злится? — Нет, — Оскар поцеловал его в лоб. — Она сказала, что рада за нас. Что ты хороший мальчик. Ландо моргнул несколько раз. Потом его губы дрогнули, и он уткнулся носом в плечо Оскара, обхватив его за талию. — Боже, — прошептал он. — А я волновался. Выбрасывал футболки, перебирал гардероб, думал, какое произвести впечатление. А она уже всё знала. Ладно, — сказал Ландо, вытирая глаза, хотя никто не плакал, ну почти. — Мы завтракаем? Через два часа нужно быть на яхте, и я хочу успеть нормально собраться. — Ты всегда собираешься два часа, — заметил Оскар. — Потому что я хочу выглядеть идеально, — Ландо уже потянул его на кухню. — А ты будешь меня обнимать, пока я буду укладывать волосы. Договорились? — Договорились, — вздохнул Оскар, но вздох получился счастливым. Они позавтракали быстро — омлет, тосты, свежевыжатый апельсиновый сок. Макс и Пьетра куда-то ушли выгуливать Рио, оставив их вдвоём, и Ландо этим пользовался на все сто процентов. Он не мог нормально собраться. Совсем. Оскар уже был готов — чёрные джинсы, командная футболка, волосы уложены,а сверху кепка. А Ландо стоял перед зеркалом в одних плавках и махал феном, пытаясь придать своим кудрям «хотя бы какой-то вид, Оск, ты не понимаешь, они живут своей жизнью». — Я понимаю, — спокойно ответил Оскар, стоя у него за спиной и обнимая за талию. — Я уже почти два года наблюдаю за этой битвой. — И ты всё ещё со мной, — довольно заметил Ландо, нанося на волосы какое-то средство. — Значит, я что-то делаю правильно. Оскар чмокнул его в плечо. Ландо отвлёкся, повернул голову и поцеловал его в ответ — быстро, но с намёком. — Не отвлекай меня, — сказал он, возвращаясь к зеркалу. — Это ты меня отвлекаешь, — возразил Оскар, но руки не убрал. Ландо укладывал кудри, а Оскар стоял сзади, прижимаясь грудью к его спине, подбородком упираясь в плечо. Иногда Ландо замирал, прикрывал глаза и просто чувствовал — тепло чужого тела, ровное дыхание, руки, которые скользят по его бокам, не требуя ничего, кроме близости. — Ты слишком хороший, — прошептал Ландо, глядя на их отражение. — Знаю, — ответил Оскар. — И скромный. — Это ты у нас скромный, — Оскар усмехнулся. — Я просто реалист. Ландо закончил с волосами, повернулся в кольце его рук и обнял за шею. — Спасибо, что рассказал маме, — сказал он тихо. — Я знаю, как это было для тебя важно. — Для нас, — поправил Оскар. — Важно для нас. Ландо улыбнулся, поцеловал его в уголок губ и отстранился, чтобы надеть рубашку. Оскар помог ему застегнуть пуговицы, потому что Ландо вечно путал верхнюю и нижнюю, а потом поправил воротник. — Ты готов? — спросил Оскар. — С тобой — всегда, — ответил Ландо. Они вышли из квартиры, держась за руки, и только у лифта разжали пальцы — на всякий случай, потому что никогда не знаешь, кто может их увидеть. Но внутри обоих горело тепло: мама знала, мама приняла, и это был ещё один шаг к тому, чтобы перестать прятаться.

***

День на яхте выдался на удивление спокойным. Средиземное море блестело под утренним солнцем, ветер был лёгким, почти ласковым, и даже вечно занятые организаторы, кажется, выдохнули — хотя бы на несколько часов. Яхта, которую McLaren арендовали на все дни уик-энда, была роскошной: белые палубы, мягкие диваны с подушками цвета морской волны, бар с соками и кофе, фотографы, визажисты, стилисты, журналисты в ожидании своих пятнадцати минут. Команда подготовилась основательно — в честь тысячного Гран-при нужно было отработать на все сто. Первым делом — презентация шлемов. Специальная коллаборация с LEGO, которую готовили почти два года. Яркие, узнаваемые, с фирменными цветами команды и пасхалками для тех, кто знает, куда смотреть. — Я влюблён, — сказал Ландо, когда достал шлем. Он крутил его в руках, рассматривая под разными углами, как ребёнок, которому подарили самую желанную игрушку. — Оск, смотри! Ты видишь? — Мило, — сказал он, и это было правдой. Журналисты задавали вопросы — про дизайн, про процесс создания, про эмоции. Ландо отвечал с энтузиазмом, жестикулируя и размахивая шлемом, так что стоящий рядом пиар-менеджер пару раз испуганно ойкнула. Оскар был более сдержан — кивал, улыбался, коротко и по делу отвечал на вопросы, но взгляд его то и дело возвращался к Ландо, который сиял ярче солнца. Потом началась фотосессия. Сначала снимали Оскара. Его поставили у борта, спиной к морю, шлем он держал в руках, костюм сидел безупречно — тёмная ткань, яркие акценты цвета папайи. Фотограф командовал: «Повернись, опусти шлем ниже, посмотри в камеру, нет, не так, расслабь плечи». Оскар послушно выполнял, но выглядел немного напряжённым — он никогда не любил позировать. Ландо тем временем устроился на диване прямо на солнце. Он на половину снял комбинезон, закинул руки за голову, закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Кудри разметались по дивану, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Он выглядел так, будто сошёл с обложки глянца — даже не пытаясь, просто существуя. Фотограф, снимавший Оскара, заметил это краем глаза. Не удержался — щёлкнул. Получилось так, что Ландо на заднем плане, размытый, но узнаваемый, а Оскар на переднем — смотрит не в камеру, а куда-то в сторону дивана. Лицо у него было такое, будто он только что увидел что-то очень важное. — Отличный кадр, — сказал фотограф, но не уточнил, что именно сделало его отличным. Оскар покраснел, но ничего не сказал. Потом настала очередь Ландо. Он вскочил с дивана, натянул комбинезон обратно — кое-как и Оскару пришлось подойти, чтобы поправить. Это заняло несколько секунд, в течение которых Ландо смотрел на него снизу вверх и улыбался, а фотографы, кажется, снимали и это. — Вы отличная команда, — заметил один из них. — Лучшая, — согласился Ландо, не уточняя, о какой команде идёт речь. Съёмка Ландо была полной противоположностью съёмке Оскара. Он не стоял на месте — двигался, жестикулировал, дурачился, строил рожицы фотографу, заставляя того смеяться между кадрами. Позировал со шлемом на голове, потом без, потом надел его задом наперёд и спросил: «Ну как, модно?». Фотограф только качал головой и щёлкал, щёлкал, щёлкал — потому что в каждом кадре Ландо получался живым, настоящим, идеальным в своей неидеальности. Оскар стоял в стороне, прислонившись к поручням, и наблюдал. Руки скрещены на груди, на лице — лёгкая улыбка, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел на Ландо так, будто тот был единственным человеком на яхте, единственным во всей гавани, единственным на всём побережье. И если бы кто-то в этот момент посмотрел на Оскара, он бы всё понял. Не потому что Оскар был неосторожен, а потому что смотреть на любимого человека так, как смотрел он, невозможно было спутать ни с чем другим. — Оскар, вы бы отошли чуть в сторону? — попросил фотограф. — Вы в кадр попадаете. Оскар отошёл. Но недалеко. И взгляд не отвел. После фотосессии началась съёмка контента для социальных сетей. Формат был свободный — никаких сценариев, только они вдвоём, шлемы, море и камера. Команда знала, что Ландо и Оскар в кадре работают лучше всего, когда их не заставляют играть роли. Они встали у стола — близко, почти касаясь плечами, — и начали отвечать на вопросы. Какие-то были стандартными, какие-то — откровенно глупыми, и это было прекрасно. Они вспоминали свой дебют в Формуле-1. Ландо — свой первый Гран-при, волнение, адреналин, финиш, который казался вершиной мира. Оскар — свой, спустя несколько лет. — А через пятнадцать лет, — вдруг сказал Ландо, не глядя на камеру, а куда-то в море, — мы будем сидеть на такой же яхте и вспоминать, какие мы были молодые и глупые. Он сказал это небрежно, почти случайно, как будто просто продолжал мысль. Но Оскар замер. «Через пятнадцать лет». Ландо построил в голове будущее, в котором они всё ещё будут рядом. Не «если», не «может быть», а «когда». Через пятнадцать лет — это не завтра, не послезавтра, это целая жизнь. И Ландо говорил об этом так, будто для него не существовало вариантов, в которых их нет вместе. Оскар почувствовал, как внутри что-то ёкнуло — тёплое, большое, почти болезненное. Он посмотрел на Ландо, который всё ещё смотрел на море, и подумал: «Он правда строит планы на нас. На будущее». — Ты чего замолчал? — Ландо повернулся к нему, заметив затянувшуюся паузу. — Просто задумался, — ответил Оскар. Голос его был ровным, но внутри всё трепетало. — О чём? — О том, что через пятнадцать лет я, наверное, всё ещё буду смотреть на то, как ты заказываешь пиццу с ананасом. Ландо рассмеялся, толкнул его плечом, и съёмка продолжилась. Но Оскар уже не мог выбросить из головы эти слова. «Через пятнадцать лет». Ландо сказал их так естественно, как будто это была самая очевидная вещь на свете. И Оскар подумал: может быть, так оно и есть. К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, а съёмки на палубе закончились, они спустились в каюту, чтобы переодеться. Впереди их ждали съёмки в гараже команды, на трассе, но до этого был целый час — час, который они могли провести наедине. Дверь каюты закрылась за ними, отрезая шум ветра, голоса команды, звон посуды с верхней палубы. Наступила тишина — мягкая, тёплая, наполненная только их дыханием и мерным гулом кондиционера. Ландо прислонился спиной к стене и оглядел каюту. Она была небольшой, но уютной — кровать с белоснежным бельём, иллюминатор, из которого открывался вид на море, небольшой диванчик, зеркало во всю стену. Всё здесь дышало покоем и уединением. Его взгляд скользнул по Оскару — тот стоял к нему спиной, снимая комбинезон. Ткань скользнула с плеч, открывая обнажённую спину, и Ландо замер. На коже Оскара, чуть выше поясницы, виднелись следы — тонкие красные полоски, оставленные его ногтями прошлой ночью. Они уже начали заживать, бледнеть, но были всё ещё заметны — маленькие свидетельства того, насколько жаркой была их прошедшая ночь. Ландо чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое, тягучее, не требующее слов. — Оск, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он планировал. Оскар повернулся. Костюм висел на его бёдрах, торс был полностью открыт — плечи, ключицы, грудь, живот, дорожка волос, уходящая за пояс. Он был красивым. Не модельно, не выставочно, а по-настоящему — с этими следами от солнца на плечах, с лёгкой небритостью, с прищуренными глазами, в которых читался вопрос: «Что?». — Может, воспользуемся этой яхтой? — Ландо кивнул на кровать. — Она выглядит очень удобной… Мы могли бы тут переночевать как-нибудь. Оскар усмехнулся — медленно, уголками губ. Он подошёл к Ландо, сокращая расстояние. Руки легли на талию, пальцы сжали ткань. — У нас есть немного времени, — сказал он, и его голос стал ниже. — Если хочешь, можем опробовать эту кровать хоть сейчас. Ландо сглотнул. Кивнул. И потянулся к Оскару для поцелуя — голодного, жадного, как будто они не целовались всего несколько часов назад. Поцелуй вышел грубоватым, нетерпеливым — языки сплелись, зубы царапали губы, руки шарили по телам, сдирая остатки одежды. Ландо застонал Оскару в рот, когда тот сжал его бёдра и приподнял, заставляя обхватить ногами талию. Оскар сделал несколько шагов назад, к кровати, не разрывая поцелуя, и они рухнули на белоснежное бельё — спутанные, жадные, голодные. Ландо избавился от комбинезона за секунду — стянул его вместе с бельём одним движением, оставаясь полностью обнажённым, и тут же потянулся к Оскару, помогая ему освободиться от последних преград. Через мгновение они уже лежали на простынях — кожа к коже, ни миллиметра пространства между ними. — Я хочу тебя, — прошептал Ландо, и в его голосе не было ничего, кроме правды. — Прямо сейчас. Сильно. Оскар не ответил — он просто перевернул Ландо на живот, приподнял его бёдра, заставляя встать на колени, и потянулся к тумбочке у кровати. В ящике, предусмотрительно оставленном (потому что на таких мероприятиях всё продумано до мелочей), нашёлся маленький флакон лубриканта. Оскар мысленно поблагодарил команду и вернулся к Ландо. Он нанёс гель на пальцы, другой рукой раздвинул ягодицы и начал подготавливать Ландо — медленно, но уверенно. Один палец вошёл легко — Ландо был уже расслаблен, открыт, готов. Оскар добавил второй, двигая ими крест-накрест, растягивая, массируя стенки, находя простату. Он знал это тело лучше, чем своё собственное. — Ещё, — выдохнул Ландо, уткнувшись лицом в подушку. — Оск, ещё… я хочу чувствовать тебя. Оскар добавил третий палец, и Ландо застонал — глубже, протяжнее, вжимаясь бёдрами в его ладонь. Оскар наклонился, поцеловал его между лопаток, провёл языком по позвоночнику. — Так хочешь? — прошептал он в кожу. — Так, — кивнул Ландо, сжимая простыни в кулаках. Оскар обильно смазал себя, приставил головку к растянутому входу и медленно, очень медленно начал входить. Дюйм за дюймом, пока Ландо не выгнулся дугой, не застонал в подушку так громко, что, наверное, было слышно на верхней палубе. — Тише, — усмехнулся Оскар, замирая глубоко внутри. — Не хватало ещё, чтобы нас нашли. — Тогда двигайся быстрее, — выдохнул Ландо, подаваясь назад, насаживаясь ещё глубже. Оскар послушался. Он начал двигаться — сначала медленно, плавно, почти нежно, давая Ландо привыкнуть к полноте, к распирающему жару. Но Ландо не хотел нежности. Он хотел жёстко, быстро, грань — ту, за которой стираются мысли. И Оскар это знал. Он ускорился. Толчки стали чаще, глубже, почти грубыми — он вбивался в Ландо с каждым разом всё сильнее, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, как Ландо стонет в подушку, как слюна течёт по подбородку, оставляя мокрые пятна на белоснежной ткани. — Да, — выдохнул Ландо, и это было похоже на молитву. — Да, Оск… не останавливайся… Оскар не останавливался. Он ускорился ещё, почти выходя и снова входя, одной рукой сжимая бедро Ландо, второй обхватив его член, который был твёрдым, мокрым от предэякулята, пульсирующим в ладони. Он двигал рукой в такт толчкам, и Ландо уже не мог стонать — он всхлипывал, задыхался, терял связь с реальностью. — Я сейчас… — прошептал Ландо, и это было предупреждением. — Не смей, — приказал Оскар, замирая внутри. — Без меня. Ландо заскулил от пустоты, от того, что оргазм отступил, оставив только дрожь и голод. Оскар перевернул его на спину, навис сверху, глядя в затуманенные глаза, и снова вошёл — резко, до конца, заставляя Ландо выгнуться дугой. — Смотри на меня, — сказал Оскар. Ландо смотрел. Влажными глазами, с покрасневшими щеками, с приоткрытым ртом — смотрел, как Оскар двигается в нём, как напрягаются мышцы его живота, как капли пота стекают на его грудь. И чувствовал, как внутри нарастает волна — огромная, неудержимая, готовая смести всё на своём пути. Оскар чувствовал это тоже — по тому, как Ландо сжимается вокруг него, как часто и прерывисто дышит, как пальцы впиваются в его плечи, оставляя новые следы. — Давай, — прошептал Оскар. — Кончай для меня. И Ландо кончил. Выгнулся дугой, громко закричав, и Оскар не успел ничего сделать, потому что в этот момент в дверь каюты громко постучали. — Оскар? — голос снаружи был знакомым — кто-то из команды, пиар-менеджер или координатор, — но в голове не было ничего, кроме пульсирующего жара и Ландо, который дрожал под ним, продолжая сжиматься в спазмах оргазма. — Да, — крикнул Оскар, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я здесь. Он зажал Ландо рот ладонью — широкой, твёрдой, — чувствуя, как влажные губы шевелятся под его пальцами, как Ландо пытается дышать, как его грудь вздымается от перенасыщения. И не остановился. Продолжил двигаться — медленно, почти незаметно для постороннего глаза, но достаточно, чтобы Ландо заскулил в его ладонь. — Там через тридцать минут съёмка в гараже, — сказал голос за дверью. — Машина отходит от причала. Вы успеете? Оскар посмотрел вниз — на Ландо, который смотрел на него снизу вверх затуманенными глазами, на его красные, припухшие губы, которые беззвучно шептали «не останавливайся». — Да, — ответил Оскар, делая глубокий толчок. — Успеем. — Вы вдвоем? Ландо с тобой? — Он здесь, — Оскар сделал ещё один толчок, чувствуя, как Ландо конвульсивно сжимается вокруг него. — Мы собираемся. Скоро выйдем. — Хорошо, — голос за дверью стал удаляться. — Не опаздывайте! Шаги стихли. В дверь больше не стучали. Оскар убрал ладонь ото рта Ландо, и тот выдохнул — громко, прерывисто, как ныряльщик, который слишком долго был под водой. — Ты… — прошептал Ландо, не в силах закончить фразу. — Я, — кивнул Оскар, и его губы растянулись в усмешке. — А теперь, Норрис, кончи для меня второй раз. И на этот раз — тихо. Он ускорился — жёстко, резко, почти жестоко, вбиваясь в Ландо с каждым толчком, чувствуя, как собственный оргазм нарастает где-то в пояснице. Ландо закусил тыльную сторону ладони, чтобы не закричать, и это зрелище — зубы, впивающиеся в кожу, слёзы, текущие по щекам, тело, которое изгибалось под ним, — окончательно добило Оскара. Он кончил с глухим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в плечо Ландо, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него в последних спазмах. Ландо кончил следом — беззвучно, просто выгнулся дугой и замер, обмяк, тяжело дыша. Они лежали неподвижно несколько минут — спутанные, мокрые, грязные, совершенно обессиленные. Кондиционер гудел, море за иллюминатором сверкало, а где-то наверху уже собиралась команда, готовая везти их на следующую съёмку. — Оск, — прошептал Ландо, не открывая глаз. — М? — Мы опоздаем. — Пусть, — ответил Оскар и поцеловал его в висок. Через пятнадцать минут они выбежали на причал — растрёпанные, счастливые, с засосом на шее Ландо, который он тщетно пытался прикрыть воротником поло. Машина ждала. Пиар-менеджер смотрел на них с выражением «я всё знаю, но молчу». — Сори, — сказал Ландо, влетая в машину. — Долго искали деталь от шлема. — Деталь, — повторила пиар-менеджер с каменным лицом. — Да, — серьёзно кивнул Оскар, усаживаясь рядом с Ландо. — Очень важная. Без неё никак. Они переглянулись. И оба засмеялись — тихо, только для двоих.

***

Закончив работу, они вернулись домой. Уже в лифте Ландо прислонился к стене и закрыл глаза, чувствуя, как усталость смешивается с растущим где-то в груди напряжением. Оскар стоял рядом, молчал, но его присутствие — надёжное, спокойное — помогало держать себя в руках. В квартире их ждали Макс и Пьетра. Они сидели на диване, Рио дремал у них на коленях, и вся картина была такой домашней, уютной, что у Ландо на секунду защемило сердце. — Ну как? — спросила Пьетра, отрывая взгляд от телефона. — Всё прошло хорошо? — Да, — Оскар скинул кроссовки и прошёл на кухню за водой. — Обычная съёмка. Шлемы, костюмы, интервью. — А ты чего такой бледный? — Макс посмотрел на Ландо, который застыл в прихожей, так и не сняв обувь. — Ничего, — Ландо выдохнул, наконец заставив себя разуться. — Просто… устал. Он не сказал «я боюсь вечера». Не сказал «а вдруг маме Оскара не понравлюсь». Не сказал «а вдруг я сделаю что-то не так, скажу что-то не то, буду слишком громким или слишком тихим, или слишком собой». Но Оскар, который вышел из кухни с бутылкой воды в руке, всё понял без слов. Он подошёл, молча обнял Ландо за плечи и прижал к себе на несколько секунд. Этого было достаточно. — Идите собирайтесь, — сказала Пьетра, ласково отодвигая их в сторону спальни. — Мы присмотрим за Рио. И, Ландо, всё будет хорошо. Ландо кивнул, но внутри всё равно всё дрожало. В спальне он перебрал три варианта футболок, прежде чем остановиться на тёмно-синей. Она была простой, элегантной, не кричащей. Оскар, увидев её, молча достал из шкафа такую же — только своего размера. Они не договаривались. Просто всегда думали одинаково. — Ты будешь очень красивый, — сказал Оскар, поправляя воротник на Ландо. — Я всегда красивый, — ответил Ландо, но голос его дрогнул. Оскар не стал ничего говорить. Он просто поцеловал его в лоб, взял за руку и повёл к выходу. За руль сел Оскар. Ландо отказался от этой идеи сразу — нервы были на пределе, и он боялся, что не справится, отвлечётся, врежется куда-нибудь. Всю дорогу Оскар держал правую руку на его бедре, поглаживая большим пальцем через ткань брюк. Спокойно. Равномерно. Как будто говорил: «Я здесь. Всё хорошо. Я с тобой». По пути они заехали в цветочный магазин. Ландо выбирал букет почти пятнадцать минут — перебирал розы, пионы, орхидеи, советовался с продавцом, нюхал, откладывал, возвращался. Оскар стоял в стороне, наблюдал и улыбался. Никогда не видел его таким сосредоточенным из-за цветов. — Что скажешь? — Ландо поднял букет белых пионов с нежно-розовой каймой. — Идеально, — ответил Оскар. Ландо выдохнул и кивнул продавцу. В ресторан они приехали за пятнадцать минут до назначенного времени. Это было их любимое место — небольшой итальянский ресторанчик в старой части Монако, где их всегда встречали с улыбкой и без лишних вопросов. Хозяин, пожилой итальянец по имени Джанни, знал их уже несколько лет и свято хранил тайну о том, что два пилота McLaren часто приходят сюда не только как друзья. Сегодня он заранее забронировал для них отдельный кабинет в конце зала — с мягким светом, огромными окнами с видом сад и полной приватностью. Ландо сел на стул и тут же вскочил. Прошёлся по кабинету. Поправил скатерть. Посмотрел в окно. Снова сел. — Ландо, — Оскар взял его за руку. — Дыши. — Я дышу. — Ты синий. — Это цвет моей футболки. Оскар усмехнулся, но спорить не стал. Он просто держал его руку, гладил пальцами костяшки, ждал. Николь приехала ровно в восемь. Она вышла из такси в лёгком летнем платье, с небольшой сумочкой через плечо, и выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала для мам, которые всегда знают, как выглядеть элегантно, но без лишнего пафоса. Ландо, увидев её через окно, вскочил со стула так резко, что чуть не опрокинул бокал с водой. — Спокойно, — сказал Оскар, но сам почувствовал, как сердце ёкнуло. Они вышли встречать. Ландо держал букет в обеих руках, как священную реликвию, и когда Николь переступила порог, он шагнул вперёд, протягивая цветы. — Здравствуйте, — сказал он, и голос его прозвучал немного выше обычного. — Это вам. Николь посмотрела на букет, потом на Ландо, потом на Оскара, который стоял чуть позади с лёгкой улыбкой на лице. И улыбнулась — тепло, открыто, по-матерински. — Какая прелесть, — сказала она, принимая цветы. — Спасибо, милый. «Милый». Ландо почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Она назвала его «милый». Это хороший знак? Это очень хороший знак. Они прошли в кабинет, сели за стол — Ландо напротив Николь, Оскар рядом с ним, чтобы в любой момент можно было сжать его руку под столом. Официант принёс меню, воду, предложил вино. Ландо отказался — он хотел быть трезвым, хотел помнить каждую секунду этого вечера. — Ну, рассказывайте, — Николь откинулась на спинку стула, положив сложенные руки на стол. — Как вы двое? Как живёте? Как работа? — Хорошо, — ответил Оскар. — Отлично, — добавил Ландо одновременно. Они переглянулись и оба усмехнулись. — Уже синхронно отвечаете, — заметила Николь. — Мило. Официант принёс безалкогольные коктейли, принял заказ. Ландо заказал пасту, хотя внутри всё переворачивалось, и он не был уверен, что сможет съесть больше двух ложек. Оскар взял ризотто. Николь тоже взяла пасту. — Ландо, — Николь повернулась к нему, и он почувствовал, как под её взглядом хочется выпрямиться, стать лучше, выше, правильнее. — Оскар рассказывал, что вы теперь живёте вместе. — Да, — кивнул Ландо. — Он переехал ко мне. Ну, потому что у меня квартира больше. И светлее. И с балконом. Он любит балкон. — Я люблю, когда Ландо наливает мне сок на балконе, — уточнил Оскар, и Ландо почувствовал, как его нога под столом коснулась ноги Ландо — легонько, успокаивающе. Она отпила из своего стакана, поставила и посмотрела на Ландо так, что он снова напрягся. — Оскар сказал, что вы официально вместе уже полгода, — сказала она. Ландо кивнул, сглотнув. — И что вы счастливы. Ландо почувствовал, как Оскар взял его руку под столом — крепко, уверенно, накрывая своей ладонью. — Очень, — сказал Ландо. Голос его не дрогнул. — Мы очень счастливы. Я… — он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Я никогда не встречал никого, кто понимал бы меня так, как Оскар. Кто принимал бы меня таким, какой я есть. Со всеми моими глупостями, капризами и… и носками, которые я разбрасываю по всей квартире. Николь рассмеялась — искренне, громко. Ландо почувствовал, как напряжение в плечах начало отпускать. — А вы, — спросил он осторожно. — Вы не против? Что мы… что я… — Что ты — парень моего сына? — Николь допила коктейль, поставила его на стол и посмотрела Ландо прямо в глаза. — Ландо, Оскар мне всё рассказал. И я тебе честно скажу: я не против. Я вообще никогда не была против. Мне важно, чтобы мой сын был счастлив. А с тобой он счастлив. Я это вижу. Ландо почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не ожидал, что эти слова вызовут такую реакцию — жгучую, сладкую, почти болезненную. — Спасибо, — выдохнул он, чувствуя, как Оскар сжимает его руку под столом чуть сильнее. — Не за что, — Николь улыбнулась. — Ты мне всегда нравился, Ландо. Ещё с первого сезона. Такой весёлый, энергичный, с этой твоей улыбкой до ушей. Я тогда подумала: «Хороший мальчик. Жаль, что не мой сын». Ландо рассмеялся — нервно, счастливо, чувствуя, как глаза начинают блестеть. — Теперь ваш, — сказал он. — Теперь мой, — согласилась Николь. Ужин прошёл в тёплой, почти семейной атмосфере. Они говорили о гонках, о путешествиях, о том, как Ландо однажды забыл свой паспорт перед вылетом в Австралию и им пришлось вызывать курьера срочной доставки, который приехал за двадцать минут до закрытия регистрации. Оскар почти не участвовал в разговоре — он просто сидел, слушал, как два самых важных человека в его жизни находят общий язык, и чувствовал, как внутри разливается тепло. В какой-то момент Ландо, увлёкшись, начал жестикулировать и чуть не опрокинул бокал с водой. Оскар поймал его за секунду до катастрофы, и Николь, увидев это, усмехнулась. — Ты всегда будешь за ним приглядывать? — спросила она. — Всегда, — ответил Оскар, не задумываясь. Ландо покраснел. Николь улыбнулась ещё шире. Когда принесли десерт — тирамису, который Ландо заказал на троих, потому что «так положено, это же итальянский ресторан, мам, вы должны попробовать», — Николь вдруг стала серьёзной. — Ландо, — сказала она, откладывая ложку. — Я хочу, чтобы ты знал. Если кто-то когда-нибудь скажет что-то плохое о вас с Оскаром — о том, что вы вместе, о том, что вы живёте так, как живёте, — ты не слушай. Вы имеете право быть счастливыми. Любой ценой. Ландо отложил ложку. В горле снова встал ком. — Я не боюсь, — сказал он, и это было почти правдой. — Ну, иногда боюсь. Но с ним — нет. С ним не страшно. Николь кивнула, и в её глазах блеснули слёзы — но она быстро моргнула, прогоняя их. — Вы хорошие, — сказала она. — Оба. Берегите друг друга. — Обязательно, — ответил Оскар. Ландо кивнул, потому что говорить не мог. Они вышли из ресторана только пол одиннадцатого. Небо было звёздным, воздух — тёплым, солёным, пахло морем и цветами. Николь унесла их с собой, пообещав поставить в самую красивую вазу. — Я закажу такси, — сказала Николь, доставая телефон. — Мы тебя довезём, — возразил Оскар. — Не надо, — она покачала головой. — Вы устали. Езжайте домой. Отдыхайте. Она посмотрела на Ландо, потом на Оскара, потом снова на Ландо. — Обними меня, — сказала она, раскрывая руки. Ландо не заставил себя ждать. Он шагнул вперёд, обнял её — аккуратно, почтительно, но искренне, чувствуя, как пахнет её духами и как тепло бьётся сердце где-то у груди. — Ты хороший, — прошептала она ему в ухо. — Спасибо, что любишь моего сына. Ландо отстранился, шмыгнул носом и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Оскар любил больше всего на свете. — Спасибо, что родили его, — ответил он. Николь рассмеялась, погладила его по щеке и села в такси. — Пока, мам, — сказал Оскар. — Пока, милые, — ответила она из окна. Машина уехала. Оскар и Ландо остались стоять на тротуаре, глядя вслед удаляющимся огням. — Она меня приняла, — сказал Ландо тихо, как будто не веря сам себе. — Она тебя обняла, — поправил Оскар. — Да. И назвала «милым». — Ты и есть милый, — Оскар взял его за руку и потянул к своей машине, которая ждала на парковке. — Когда не бесишь. — Я всегда бешу, — Ландо улыбнулся — широко, счастливо, до ушей. — Знаю, — Оскар открыл ему дверцу. — Поехали домой, Норрис. Они ехали молча — Ландо смотрел в окно на ночной Монако, Оскар держал его руку на переключении передач. В машине играло радио, где-то далеко светились огни казино, а на душе было тепло и спокойно. Сегодня случилось что-то важное. Что-то, что делало их будущее чуть более реальным, чуть более близким. И Ландо думал: «Через пятнадцать лет мы будем сидеть на яхте и вспоминать этот вечер. И смеяться». Он повернулся к Оскару, который вёл машину, и сказал: — Я люблю тебя. Оскар не отвёл глаз от дороги, но его пальцы сжали руку Ландо чуть сильнее. — Я знаю, — сказал он. — Я тебя тоже. Фары освещали пустую трассу, и где-то впереди их ждал дом. Общий. Настоящий.