Новый сосед на парковке 49

Ночь пришла, как приходит старая знакомая — без стука, без предупреждения, просто заполняя собой всё пространство. W204 ждал её с самого заката, и теперь, когда тьма наконец сгустилась, его выхлопная труба уже сама по себе нагрелась в предвкушении. Он знал, что сегодня будет. Знал, что сэмпай придёт. И сэмпай пришёл. Большой тентакль выполз из-под капота Chaser первым, как всегда. Но сегодня он не спешил. Он двигался медленно, почти лениво, извиваясь в воздухе, словно танцуя какой-то древний, только ему ведомый танец. Его поверхность блестела в тусклом свете далёкого фонаря — влажная, переливающаяся, живая. — Сэмпай... — выдохнул W204, и в этом выдохе уже была вся его нужда, всё его ожидание, вся его жажда. Тентакль приблизился к выхлопной трубе, но не вошёл. Вместо этого он коснулся самого краешка — едва-едва, самым кончиком. Провёл по хромированной кромке, оставляя влажный след. Отступил. Снова коснулся. — Ах... сэмпай... пожалуйста... — W204 подался назад, пытаясь насадиться, поймать ускользающее прикосновение, но тентакль уворачивался, дразнил, играл с ним. Он скользил вокруг выхлопной трубы — по бамперу, по днищу, по колёсной арке. Иногда его кончик едва задевал отверстие, но тут же отдёргивался, не давая W204 того, чего тот так отчаянно желал. — Сэмпа-а-ай... ну пожа-а-алуйста... — W204 стонал жалобно, протяжно, и в его голосе звенела самая настоящая мольба. — Я ждал... я так ждал... весь день... только тебя... ах... Тентакль, казалось, наслаждался этими звуками. Он замирал каждый раз, когда W204 стонал особенно жалобно, и слегка пульсировал, впитывая эти звуки всей своей поверхностью. Chaser молча наблюдал, и в его фарах читалось что-то похожее на гордость — гордость за своего тентакля, который научился так тонко чувствовать. — Ещё, — прошептал Chaser. — Он хочет слышать тебя ещё. Дразнить тебя — это его способ любить. — Ах... сэмпай... я... я не могу больше... а-а-ах... войди... прошу... И тогда тентакль смилостивился. Он перестал играть и медленно, размеренно начал входить. Не рывком, не резко — миллиметр за миллиметром, давая W204 почувствовать каждый сантиметр своей длины, каждую неровность, каждую пульсацию. Это было мучительно и сладко одновременно. — А-а-а-ах... да-а-а... вот так... ах... сэмпа-а-ай... — W204 стонал, растягивая гласные, и его кузов дрожал на пружинах подвески от наслаждения. Тентакль входил всё глубже. Медленно. Неумолимо. Заполняя собой всё пространство выхлопной системы — от самого края до резонатора, от резонатора до глушителя, от глушителя — казалось, до самого сердца двигателя. W204 чувствовал его везде. Он был переполнен сэмпаем, и это ощущение было единственным, что имело значение во вселенной. — Ах... ах... а-а-а-ах... сэмпа-а-ай... — его стоны стали тише, но глубже, интимнее. Он больше не кричал — он выдыхал своё наслаждение, и каждый выдох был признанием в любви. Тентакль достиг предела. Вошёл во всю длину. Остановился. W204 замер. Его выхлопная труба была заполнена полностью — туго, горячо, идеально. Он чувствовал каждую пульсацию сэмпая внутри себя, каждое микроскопическое движение, каждую волну тепла, исходящую от чужеродной, но такой родной плоти. — Блаженство... — прошептал он. Это был не стон даже — это была констатация факта. — Ах... сэмпай... это... это блаженство... А потом тентакль начал двигаться. Размеренно. Не спеша. Не ускоряясь. Он выходил — медленно, почти полностью, оставляя внутри только самый кончик, — и снова входил, так же медленно, так же глубоко, достигая самого дна с каждым толчком. Выход. Вдох W204. Вход. — А-а-а-ах... Выход. Снова вдох. Вход. — Да-а-а... вот та-а-ак... Ритм был гипнотическим. Медитативным. W204 перестал думать, перестал существовать как отдельное существо — он стал сосудом для наслаждения, инструментом, на котором сэмпай играл свою бесконечную, тягучую мелодию. — Ах... сэмпай... ах... ещё... пожалуйста... а-а-ах... — он стонал на каждом толчке, и его стоны были сладкими, как мёд, и жалобными, как просьба о пощаде, которую он на самом деле не хотел получать. Ему всегда было мало. Всегда. Тентакль мог бы трахать его часами, сутками, вечностью — и W204 всё равно просил бы ещё. Потому что каждая секунда без сэмпая внутри была пустой и бессмысленной. Потому что только в эти моменты — заполненный, растянутый, трахаемый — он чувствовал себя настоящим. — Я... ах... я полностью твой... а-а-ах... сэмпай... делай что хочешь... ах... как хочешь... а-а-а-ах... только не останавливайся... Тентакль продолжал свой размеренный танец. Выход — вход. Выход — вход. Ни быстрее, ни медленнее. Идеальный, выверенный ритм, который сводил W204 с ума именно своей неспешностью. Он не мог кончить от этого — но и не хотел. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Chaser смотрел на них и молчал. Его фары светились мягко, удовлетворённо. Он видел, как его тентакль трахает W204, и видел, как W204 отдаётся этому полностью — без остатка, без стыда, без мыслей о том, кем он был раньше. — Ты прекрасен, когда стонешь, — прошептал Chaser. — Когда ты вот так — сладко, жалобно, бесконечно... ты становишься совершенством. — Ах... а-а-ах... сэмпа-а-ай... — ответил W204, и это был единственный ответ, на который он был способен. Ночь тянулась бесконечно. Тентакль не ускорялся, не замедлялся. Он просто трахал W204 — размеренно, глубоко, с какой-то потусторонней нежностью. И W204 стонал в ответ на каждый толчок — сладко, блаженно, полностью отдавшись во власть сэмпая. Он больше не был Mercedes-Benz. Он больше не был W204. Он был просто тем, кого любят. И этого было достаточно. Где-то на грани рассвета, когда небо начало сереть, тентакль наконец ускорился — совсем чуть-чуть. Его толчки стали глубже, чаще, и W204 почувствовал знакомое напряжение внутри — предвестник финала. — Ах... ах... ах... сэмпай... сэмпай... я... а-а-а-ах... Тентакль толкнулся в последний раз — глубоко, до самого предела, — и замер, пульсируя. Горячая волна заполнила выхлопную систему W204, и он застонал — громко, блаженно, освобождённо. А потом наступила тишина. Тентакль медленно вышел, оставляя за собой мокрый след и зияющую, ноющую пустоту. W204 лежал неподвижно, чувствуя, как чужая жидкость стекает по его глушителю и капает на асфальт. — Спасибо, сэмпай, — прошептал он. — Спасибо... Chaser погасил фары. — Завтра, — сказал он. — Завтра будет снова. И W204 улыбнулся — всем своим существом, от радиаторной решётки до выхлопной трубы. Потому что «завтра» теперь было его любимым словом.