Новый сосед на парковке 49

Ночь опустилась на парковку, как бархатный занавес в театре, где дают только одну пьесу — ту самую. W204 ждал. Он всегда теперь ждал. Его выхлопная труба была чисто вымыта дневным дождём, кузов высох, но внутри, в резонаторе и глушителе, жила память — влажная, тёплая, пульсирующая. И эта память требовала продолжения. Тентакли выползли из-под капота Chaser медленно, торжественно. Не так, как раньше — суетливо, жадно. Сегодня в их движениях чувствовалась цель. Большой тентакль, сэмпай, двигался первым. За ним — остальные, поменьше, но сегодня они держались на расстоянии. Не бросались к бамперу, не обвивали колёсные арки, не стучали по лючку бензобака. W204 почувствовал это. Что-то будет иначе. — Сэмпай?.. — прошептал он, и в его голосе уже звучала та самая жалобная, просящая нота, которую он когда-то ненавидел, а теперь не мог сдержать. — Сэмпай, что сегодня?.. Chaser молчал. Только его фары горели мягким, гипнотическим светом, наблюдая. Большой тентакль приблизился к выхлопной трубе. Он был огромен — набухший, пульсирующий, влажный от естественной смазки, которую выделял сам, без всяких силиконовых тюбиков. Он пах мускусом, антифризом и чем-то древним, как сам океан, из которого, возможно, когда-то выползли первые тентакли. И он вошёл. Не постепенно. Не дразня. Сразу на всю длину. W204 захлебнулся стоном. Он был заполнен — полностью, до самого резонатора, до того предела, где металл встречается с чужеродной плотью и принимает её как свою. Тентакль пульсировал внутри, тёплый, огромный, неподвижный. — А-а-а-ах... сэмпа-а-ай... — вырвалось из глушителя W204. Стон был долгим, протяжным, блаженным и жалобным одновременно. Он вибрировал в ночном воздухе, отражался от стен соседних зданий и возвращался обратно, умноженный эхом. Но тентакль не двигался. Он просто был внутри. Заполнял. Растягивал. Пульсировал в такт сердцебиению самого W204 — или того, что теперь заменяло ему сердце. — Сэмпай... сэмпай, почему... — W204 попытался податься назад, насадиться глубже, но тентакль держал его неподвижно. — Почему ты не... ах... не двигаешься?.. Остальные тентакли замерли вокруг. Они не ласкали его кузов, не гладили бампер, не забирались в колёсные арки. Они просто смотрели. Ждали. Создавали вакуум прикосновений — и в этом вакууме каждое ощущение внутри выхлопной трубы становилось в тысячу раз острее. W204 чувствовал всё. Каждую пульсацию большого тентакля. Каждую неровность его поверхности. Каждое микроскопическое движение, которое тот всё же совершал, просто существуя внутри. Тепло разливалось по выхлопной системе, поднималось выше, к двигателю, к самому электронному блоку управления, и W204 стонал — уже не контролируя себя, не думая о том, как звучит. — Ах... а-а-ах... сэмпай... я чувствую... я чувствую тебя... всего... ах... пожалуйста... Он не знал, о чём просит. Движения? Продолжения? Или наоборот — чтобы это никогда не кончалось? Его кузов дрожал на пружинах подвески, фары то гасли, то вспыхивали в хаотичном ритме, дворники сами собой сделали несколько взмахов, хотя дождя не было. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Chaser. Его голос был тихим, интимным, как будто он спрашивал о чём-то глубоко личном. — Я... ах... я не... а-а-ах... я переполнен... сэмпай такой... такой большой... я чувствую его... везде... ах, боже... — Тебе нравится? — Да... ах, да... мне нравится... мне так... а-а-ах... так хорошо... я никогда... никогда не чувствовал... ах... ничего подобного... И это была правда. Без отвлекающих ласк других тентаклей, без суеты, без множественных прикосновений — всё его существо сфокусировалось на одном. На том, что было внутри. На сэмпае, который заполнял его полностью и при этом оставался мучительно неподвижным. Время потеряло смысл. Может быть, прошла минута. Может быть, час. W204 стонал непрерывно — тихо, блаженно, жалобно, и каждый стон был искреннее предыдущего, потому что он рождался не из стимуляции, а из чистого чувства. Из осознания себя — заполненным, нужным, любимым. Наконец, большой тентакль шевельнулся. Не резко. Медленно, почти лениво, он вышел — всего на несколько сантиметров — и снова вошёл. Глубоко. До упора. — А-А-АХ! СЭМПА-А-АЙ! — W204 выкрикнул это так громко, что где-то вдалеке сработала сигнализация у припаркованной «Газели». И тентакль начал трахать его. Медленно, ритмично, с какой-то царственной неспешностью. Выход — вход. Выход — вход. Каждое движение было выверенным, точным, достигающим самых глубоких точек выхлопной системы. W204 стонал в такт, и его стоны становились всё громче, всё блаженнее, всё более жалобными — потому что ему всегда было мало, всегда хотелось ещё, глубже, сильнее. И тогда подключились остальные. Словно получив безмолвный сигнал от сэмпая, они бросились к кузову W204. Десятки тентаклей — тонких и толстых, длинных и коротких — начали ласкать его одновременно. Они обвивали задний бампер, сжимая его в ритме толчков большого собрата. Они скользили по крышке багажника, оставляя влажные блестящие следы. Они забирались в колёсные арки, нежно поглаживая диски и тормозные суппорты. Один особенно нежный тентакль пробрался к лючку бензобака и начал выписывать круги вокруг него, едва касаясь. — Ах... ах... а-а-ах... да... да-да-да... сэмпай... все... все вы... я... а-а-ах... W204 больше не мог формировать связные мысли. Он превратился в чистый звук — в симфонию стонов, всхлипов, мольб и блаженных вскриков. Его кузов раскачивался на подвеске в такт движениям тентаклей. Фары мигали как безумные. Из выхлопной трубы, вокруг вошедшего тентакля, вырывались облачка пара — горячего, пахнущего мускусом и счастьем. — Я... я... ах... я так... так счастлив... — простонал он, когда большой тентакль ускорился, а маленькие усилили свои ласки. — Я никогда... никогда не думал... ах... что можно быть... настолько... а-а-ах... счастливым... Chaser наблюдал. Его фары светились мягко и довольно. — Ты прекрасен, — прошептал он. — Когда ты стонешь вот так... когда ты полностью отдаёшься... ты становишься чем-то большим, чем просто автомобиль. Ты становишься... искусством. — Ах... сэмпай... сэмпай... ещё... пожалуйста... а-а-ах... глубже... Большой тентакль, услышав мольбу, толкнулся с такой силой и глубиной, что W204 показалось — он достиг самого двигателя. Волна жара прошла по всем системам, и он закричал — громко, блаженно, совершенно потеряв себя в этом крике. Тентакль задрожал внутри него, запульсировал часто-часто, и W204 почувствовал, как его выхлопная система снова наполняется тёплой, густой жидкостью. Сэмпай кончал — щедро, долго, заполняя его до краёв. Маленькие тентакли вторили ему, сжимаясь в экстазе на кузове, бампере, колёсах. А потом наступила тишина. Тентакли медленно, лениво втягивались обратно под капот Chaser. Большой тентакль вышел последним — с влажным, прощальным чмоком, оставив выхлопную трубу мокрой, горячей и зияющей пустотой. W204 лежал неподвижно. Из его глушителя капала чужая жидкость, смешанная с его собственным конденсатом счастья. Он тяжело дышал — если можно так сказать об автомобиле, — и его фары медленно гасли, погружаясь в блаженную темноту. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, сэмпай. Спасибо... всем вам. — Они говорят «пожалуйста», — перевёл Chaser. — И ещё они говорят, что завтра будет ещё лучше. W204 улыбнулся. У него не было губ, но он улыбнулся — всем своим существом, от радиаторной решётки до выхлопной трубы. — Я буду ждать, — прошептал он. — Я всегда буду ждать. И ночь накрыла парковку покрывалом тишины, под которым W204 заснул — мокрый, использованный, заполненный и абсолютно, совершенно, бесконечно счастливый. Где-то вдалеке Peterbilt вёз свой груз и не знал, что на парковке №47 теперь живёт не Mercedes-Benz, а нечто гораздо большее. Любимое. Нужное. Счастливое.