Старый добрый виски с колой

«Риииик, мы забыли талоны на парко…» — зеленая воронка схлопнулась, смачным пинком отправив Саммер, Бет-с и их ручного идиота в безопасные ебеня домашнего бункера. Рик шумно, со свистом выдохнул. Многотонная плита семейного балласта наконец-то отвалилась. На пляже, заваленном пеплом, остатками цветочных арок и дымящимся жучиным мясом — которое, почему-то решило, что сорвать тост самого Рика, блять, Санчеза это охуенная идея, — больше некого было пасти. Уязвимостей ноль. Только он. И Морти. И вот тут начался настоящий, ничем не сдерживаемый блядский танец. Федералы валили с неба жирными сгустками бронированного дерьма. Рик легко ушел с линии огня, цепанул носком лакированного оксфорда оторванный хитиновый шип и с вертушки вбил его прямо в ебало набегающего штурмовика. Хрясь! Жвала вошла в фасеточный глаз, как дротик в яблочко. Ублюдок закружился на месте, щедро орошая песок синей жижей из пробитой башки, точно неисправная садовая поливалка. Морти проскользил мимо, как по льду, срезая лазером ноги двоим элитникам. Те даже пискнуть не успели, рухнув с глухим, влажным чавканьем пробитой плоти. — Эй, Рик! — крикнул пацан, на ходу выдирая барный стул из-под остывающего трупа. Морти с размаху впечатал хромированную ножку в висок десантника, вбивая тушку прямо в стеллажи за стойкой. Полки взорвались дождем из стекла. Дорогой вискарь смешался с зеленой дрянью. Тяжело дыша, Морти слизнул с разбитой губы обжигающие капли и криво ухмыльнулся: — Это считается нарушением условий аренды? А то пиздиться еще и за залог мне сегодня как-то лень, а там почти косарь баксов! Рик, не сбавляя темпа и плотности огня, высадил веерную очередь над растрепанной макушкой внука, превращая планирующего на них дрона в облако искрящейся перхоти. — Какой, нахуй, залог, Морти?! Я снял эту пляжную залупу от имени президента Федерации! Завтра этим мудозвонам придет такой счет за разъебанную мебель, что они все дружно охуеют! — просветил его Рик, с хрустом впечатывая голову стелс-агента в стальной кег. — Мы не отбиваемся, мелкий. Мы, блядь, смачно накручиваем им чек! Вентиль сорвало. Тугая струя крафтового лагера ударила прямо в рыла подступающим жукам, заставляя их захлебываться в собственной ничтожности и холодной пене. Один из пригубивших штурмовиков слепо рванулся вперед, хаотично молотя в воздухе энергетическим тесаком. Морти, не сбивая дыхания, сгреб со стойки массивный винный штопор и с ледяным, психованным хладнокровием вогнал его в мягкий стык на шее твари. Провернул рукоять на пол-оборота — с влажным хрустом разрывая внутренности, — и дернул вбок. Ублюдок засипел, переходя на булькающий ультразвук, засучил лапками, тщетно пытаясь зажать пробитое горло, и кулем осел в песок. Рик хищно крутанул в руках помповый дробовик. Земной, тяжелый, до смешного примитивный — явно брошенный барменом, решившим, что карьера бегуна сейчас перспективнее. И с истинным, почти гурманским, темным кайфом оглядел устроенный Морти кровавый натюрморт. Его отчего-то дико заводил этот вид. — Охуеть как изысканно, Морти! — заржал Рик, в упор разнося чью-то башку коротким залпом. — Если найдешь мне федерала с бутылкой Кьянти в заднице, мы накроем романтический ужин прямо на этих блядских трупах! — Если не найду — сами засунем! — отозвался Морти вгоняя стеклянную «розочку» в глаз очередному врагу. — Только чур никакой романтической попсы, я предпочитаю слушать, как ты разносишь их черепа. — Отлично, Морти. Тогда я позабочусь, чтобы сегодня ночью ты не думал ни о чем, кроме этого звука, — вполголоса произнес Рик, смакуя момент, и с размаху разбил прикладом голову следующего ублюдка так, чтобы хрустнуло максимально громко. Между ними не было места ебаным солдатским командам вроде «Встань за мою спину, Морти!» или «Рик, они на деревьях!». Это удел пушечного мяса. Рик и Морти базарили исключительно свинцом, кипящей плазмой и ублюдочными шутками. Они перекидывались ими, как гранатами с выдернутой чекой — каждый бросок напарника надо было мгновенно подхватить и пустить в дело, иначе ебанет прямо в руках. Они рвали этот пляж на куски синхронно, дыша в одном рваном, сумасшедшем ритме, без пауз и перекуров. Рика прошивало кайфовым, почти осязаемым током: мелкий засранец незаметно вцепился в его сознание мертвой хваткой. Морти оброс его нейронами так плотно, что их разумы замкнуло в одну блядскую, искрящую цепь. Импульс одного — сиюсекундное действие другого. Ни сомнений, ни лишних мыслей — лишь одно звенящее, охуенное чувство: это было не просто охуенно. Это было пиздец как охуенно. Так, что хотелось только ржать и хуярить дальше. Рик сплюнул густую, серую от пороха слюну и с размаху въебал по магнитному сбросу на поясе. Выгоревший сердечник генератора щита с недовольным шипением плюхнулся в песок. И в ту же, сука, секунду по груди Рика хищно, как голодный паразит, мазнула рубиновая точка. Замерла. Сфокусировалась ровно над сердцем. Тяжелая лазерная установка Федерации. Снайпер. Воздух вокруг густо, до кома в желудке, завибрировал от ебучего гула накачиваемых конденсаторов установки. Рик опустил взгляд на дурацкий земной дробовик в своих руках. Математика была отвратительно прямолинейной: три секунды на перезапуск личного щита против двух перед выстрелом. Одна, чтобы осознать надвигающийся пиздец, и еще одна, чтобы вырубиться и включиться уже на операционном столе в тюремном блоке, где из него для федеральных нужд вырежут все — кроме гениального мозга. «Ну пиздец», — холодно отбило в этом самом мозгу. Но Морти — этот мелкий, невыносимо упрямый засранец, привыкший выгрызать себе право на существование и барахтаться в пучине любого пиздеца до последнего вздоха, — Его Морти — оказался быстрее гребаного света. Даже Рик, чей мозг просчитывал миллионы вероятностей в секунду, сейчас тупо не успел перехватить его за шкирку. Его Морти сорвался в отчаянный, самоубийственный подкат по битому стеклу, рискуя вырвать себе связки с корнем. В пересохшем горле Санчеза застряло жалкое, беспомощное: «Назад!», «Слушай меня!», «Пожалуйста, не надо!», «МОРТИ!» Но для слов не осталось времени. Через миллисекунду и один короткий удар чужого ботинка — пробитый аккумулятор от дрона взмыл по дуге. Покореженная жестянка перерезала рубиновую струну прицела. Внук, не выходя из скольжения, вскинул оружие и всадил точный плазменный разряд в летящий металл. Аккумулятор сдетонировал жирным облаком плотного ионизированного газа ровно в тот макроскопический миг, когда палец снайпера дожал спуск. Когерентный луч, способный нахуй прошить легкий крейсер навылет, влетел в эту плазменную кашу. Возникло жесткое термооптическое искажение. Законы ебаной физики взяли свое: вектор кинетического удара рванул по пути наименьшего сопротивления — в стороны, разрывая пространство в клочья. Рика, оказавшегося в чудом возникшей аэродинамической тени, лишь обдало адовым, сжигающим бровь жаром, словно из открытой доменной печи. А вот Морти, выскочившего в открытый фланг расширяющейся ударной волны… Его просто смело с земли. Рик этого не видел. Слепящая белизна выжгла реальность, но на изнанке крепко сжатых век тут же врубился аварийный режим. Телеметрия Морти, параноидально и намертво вшитая Рику прямо в оптический нерв, отозвалась мгновенно — багровые цифры бились в истерике. Пульс: 200… 180… 100… СРЫВ РИТМА. Фибрилляция. Кровяное давление: КРИТИЧЕСКОЕ ПАДЕНИЕ. Рик судорожно, со свистом втянул в себя раскаленный воздух, мозгом понимая, что его собственная грудная клетка не пробита. Но какой-то другой, животный инстинкт сдавил легкие так, что затрещали ребра. Он знал физику. Он блядски хорошо знал, что делает боковая ударная волна такой силы с человеческим телом. Кружащиеся на сетчатке багровые цифры ползли вниз. Внутри все с оглушительным треском оборвалось и полетело в бездну. Пусть Громфломиты вырезают его мозг! Пусть садят на цепь, прячут в тюрьму на вечность или делают из него портального раба! Похуй! Похуй на Федерацию! Похуй на все! — МОРТИ! Пусть горит все, если МОРТИ перестанет дышать. — МОРТИ! Голос разорвал связки, сорвавшись в хриплый, первобытный рык. Зрительный нерв заливало предупреждающим красным светом. Рик бросился к дымящемуся завалу. Паника. Паника. Черная, липкая, затапливающая сознание животная паника. Он в клочья рвал горящие конструкции голыми руками. Кожа пузырилась и лопалась на ладонях от ожогов? Похуй. Рваные края арматуры вспарывали пальцы до мяса? Похуй втройне! Пульс: 45… нитевидный. Под пальцами не должно быть трупа. Только не мертвое тело. Только не обугленный кусок мяса! — МОРТИ! Огромный кусок пробитой столешницы. За ним — оплавленный стальной поднос. Трещащее бревно пальмы. Рассыпавшаяся в стеклянную пыль посуда. Ошметки чужих тел. Пульс: 42… — МОРТИ, БЛЯТЬ! Под изодранными, обожженными руками метнулись перепачканные сажей, обугленные на концах кудряшки. — МОРТИ! У Рика остановилось сердце. Буквально. Оно грубо споткнулось о собственное сокращение, когда Санчез с животным рыком спихнул последние куски искореженного металла. Морти лежал на спине, впечатанный в песок, как раздавленный огарок. От рубашки остались лишь ошметки: прожженные, пропитанные кровью лоскуты, намертво прилипшие к рваным ранам. Лицо превратилось в угольно-черную маску копоти, а из развороченного, вмятого внутрь носа на подбородок густыми, вязкими порциями выплескивалась темная, запекающаяся кровь, заливая шею. Рик рухнул на колени. Не раздумывая ни гребаной секунды, он выдернул с пояса шприц с панацилином. Короткий замах, жесткий щелчок — и он со всей дури впечатал инжектор в плечо, вбивая в кровоток лошадиную дозу био-коагулянтов и шокового стабилизатора. Пульс: 39… 65… 88… Стабилизация. Критическое падение: Купировано. Внук тяжело, со рваным, уродливым всхлипом втянул в себя отравленный гарью воздух. «Морти. Живой. Морти. Живой. Живой. Живой Морти». Зеленые цифры телеметрии успокаивающе, издевательски ровно запульсировали прямо на сетчатке. «Морти живой. Живой. Живой. Блядь, живой». — било в висках кувалдой, превращаясь в белый шум. Самое гениальное существо во вселенной прямо сейчас тотально, унизительно зависело от одного рваного вдоха этого изломанного придурка, который медленно, щурясь от боли, фокусировал на нем мутный взгляд. — Тупая… ух… Тупая, жестокая, блядь, физика… — просипел Морти. Он содрогнулся от влажного кашля, пуская по подбородку новую струйку крови пополам с пеплом. — Плазма в облаке… кха-кха… теряет фокус. Эффект… кхм… рассеивания луча. Ты сам… сам же меня учил. — Я не учил тебя ЭТОМУ, ебаный идиот! Слышишь?! ТЫ КЛИНИЧЕСКИЙ ИДИОТ, МОРТИ! — Рик сорвался на безумный, сипящий шепот. Его подрагивающие пальцы намертво вцепились в воротник изодранной рубашки, безжалостным, собственническим рывком сминая ткань. Он дернул парня на себя, выбивая из него судорожный вдох. — Я ненавижу тебя, Морти! Ненавижу, блядь, понял?! Рик выплевывал это хрипом прямо ему в лицо, но вместо того чтобы оттолкнуть, слова лишь жадно сжигали миллиметры между ними. Потому что слово «ненавижу» в этой конкретной, съехавшей с катушек вселенной прямо сейчас означало ровно одно: «Я не вывезу, если ты перестанешь дышать». И этот малолетний идиот — Его Морти — слабо дернулся в жестком захвате и вдруг выдавил кривую, абсолютно бесстыдную ухмылку сквозь наполовину отсутствующий красный ряд зубов. И Рик завис. Тотально нахуй залип. Не от гордости за этот суицидальный бросок (за такое вообще-то хотелось просто выбить из мелкого уебка остатки зубов, чтобы больше, сука, никогда так не рисковал). Под этой копотью, вязкой кровью и порванным мясом от Морти прямо сейчас несло самой жизнью. Такой бешеной и пизданутой, что у Санчеза, который трахнул вселенную и тысячу раз наебал саму смерть, окончательно снесло крышу. Телеметрия на изнанке век все еще истерично пульсировала сочным, почти кислотным, зеленым. «Морти живой. Живой. Блядь, живой. Морти». Этот ритм отдавался в висках, выкручивая нервы в тугой, раскаленный жгут. И Рик с глухим, почти болезненным отчаянием почувствовал, как все его тело, каждая ебаная клетка неумолимо тянется к этой изодранной ухмылке. В очередной стотысячный раз из ебанной бесконечности, когда Морти снова дышал слишком близко. Перезарядившийся генератор на поясе держал над ними искрящийся неоновый щит, наглухо отсекая звуки бойни. А вот внутренний бастион Санчеза с оглушительным треском лопнул — окончательно заебался защищаться от самого себя. Под этим гудящим неоновым куполом они остались наедине с неизбежным. Отступать больше было некуда. Рик знал: рано или поздно демоны сожрут его с потрохами. И он все равно сдастся. Но сдаваться своим демонам тоже можно красиво. И Рик сделал в точности то, что минутой ранее провернул Морти, когда приперло к стене: тупо, самоубийственно и безрассудно подался вперед. Минус один сантиметр дистанции. Минус один скручивающий спазм в груди. Минус один вырванный у здравого смысла, раскаленный выдох, скользнувший по грязному лицу. — Морти… — низко, вибрирующе выдохнул Рик прямо в эти разбитые губы. Он жестко сгреб разорванный воротник обеими руками и рванул пацана на себя — они глухо стукнулись лбами, и тут же губы врезались в губы. Рик тянул его с такой силой, будто собирался стереть границы между двумя организмами. Морти ощущался под руками тощим, обгоревшим, полуживым, но нихуя не хрупким — он гибкий, выносливый, достаточно упрямый, чтобы раз за разом переживать этот ад. Он выдержит. Они, блядь, вывезут. Морти коротко, ошеломленно ахнул прямо в рот Рику, инстинктивно впуская внутрь его изголодавшийся язык. Рика прошило первым контактом: ладони, игнорируя лопающиеся ожоги, с болезненной силой впечатались в затылок парня, фиксируя голову, выстраивая угол для максимально глубокого, жадного входа. А следом грязные, сбитые в мясо пальцы Морти мертвой хваткой вцепились в порванный черный галстук, рывками подтягивая Рика еще ближе, отвечая с такой же отчаянной, больной, абсолютно ненормальной страстью. Во рту взорвался едкий концентрат: кровь, ржавчина, привкус пепла. Но стоило Рику сделать один жадный глоток их общего, рваного дыхания, как вонь стленого хитина и горелой плоти бесследно растворилась. Сквозь общий хаос пробился едва уловимый, до смешного нелепый здесь запах дешевого «три в одном» шампуня Морти. В этой гребаной мультивселенной, где от всего — от пыли до звезд — несло смертью и падалью, от Морти разило гребаным шампунем из масс-маркета. И Рика накрыло окончательно. Затопило с головой. В их крошечной, отвоеванной вселенной остался только этот въедливый, обыденный запах и обжигающий жар тел, сливающихся в одну пульсирующую точку. Рик отстранился на самую малость — не мог позволить себе отпустить Морти дальше, чем на ширину собственного дыхания. Он жадно всматривался в эти ошалевшие, потемневшие зрачки, и внутри него, под километровыми слоями внутреннего саморазрушения, внешнего цинизма и накипевшей гари, что-то окончательно и бесповоротно сломалось. Или с оглушительным хрустом встало на свои места. — Морти… — выдохнул он, медленно, почти через силу, вкладывая в это имя всю ту изломанную, выжженную дотла привязанность, которую так долго и трусливо отрицал. — Морти, я пиздец как люблю тебя, Морти. Но блядская, неумолимая биология не могла ждать еще дольше. Изношенный организм, сожравший весь ресурс вколотого стимулятора, окончательно выработал свой временной лимит. Мышцы мгновенно стекли, пальцы, комкавшие ткань, бессильно разжались и парень рухнул, повиснув на руках деда тяжелым, безвольным грузом. Рик глухо, почти разочарованно зарычал, перехватывая обмякшее тело, не давая ему упасть. Он судорожно прижал пальцы к мокрой шее Морти. Нащупал вену. Удар. Еще один. Стабильно. Ритмично. Неумолимо живо. Вселенная, блядь, не треснула от их поцелуя. Силовой купол угрожающе заверещал, брызгая багровыми искрами перегрузок, напоминая, что реальность за пределами этих рук все еще враждебна. Время вышло. Лирика, блядь, закончилась. Он больше не был уязвимым, напуганным придурком. Он был Риком Санчезом, которому только что дали самую важную причину убивать. Одним слитным, отработанным до автоматизма движением Рик закинул бесчувственного внука на левое плечо, надежно фиксируя, а правой рукой перехватил рукоять земного дробовика. Пальцы сжались на цевье так, что захрустели суставы. Теперь, чтобы защитить свою личную, крошечную вселенную, придется пустить на фарш изрядный кусок большой. *** Два часа. Сто двадцать минут, семь тысяч двести ебаных секунд, потраченных на то, чтобы маниакально следить за датчиками витальных функций, вместо того чтобы корректировать курс. Рик горбился на водительском, делая вид, что ковыряется в микросхеме. Паяльник, встроенный в палец, уже давно остыл, но Рик продолжал бестолково скрести контакты, пока его мозг выстраивал новую архитектуру их вселенной. Вселенной «после купола». Он был уверен в своем решении, но внутри все равно пульсировало напряжение: он понимал, что «до» больше не существует. И теперь он ждал, когда внук откроет глаза и этот сдвиг наконец станет для них общим. Морти приходил в себя медленно, раздражающе по-человечески. Рик периодически слышал, как ворочается тело на заднем сидении, как скрипит от малейшего движения обивка, и с силой заставлял себя лишь крепче сжимать микросхему, не оборачиваясь. Однако это затянувшееся ожидание внезапно прервалось: на изнанке век, словно голограмма, вспыхнули показатели, и ровная прежде кривая пульса начала частить, выныривая из глубокого забытья в болезненную явь. Рик резко подобрался. В следующую секунду пальцы сомкнулись на первых попавшихся пассатижах — чисто механический жест — и он скосил глаза в зеркало, фиксируя, как Морти, с мучительным стоном, наконец разлепил веки. Критический момент. Пара секунд, пока сознание собирается в кучу и осознает, что мир остался прежним, а они — нет. Рик замер, превратившись в сосредоточенный сгусток ожидания, готовый увидеть в этом взгляде ответ на все, что произошло между ними, но Морти, лишь слабо дернувшись, прохрипел: — Рик… Что я пропустил? — он закашлялся, пытаясь сфокусировать расползающийся взгляд. — Я помню, как рвануло, а потом… темнота. Что случилось-то? Мы… мы победили? Пассатижи в руке Рика лязгнули, с хрустом перекусывая ни в чем не повинную медную жилу и в салоне тут же повисла звенящая, вязкая тишина. Внутри что-то неприятно скрежетнуло: «Пропустил». Ну конечно. В этом был весь блядский смысл его жизни: невыносимо тяжелый, невыносимо долгий день, бойня на пределе возможностей, где он с мясом сдирает с себя вековую броню, выворачивает душу наизнанку, пачкаясь в чужой крови и собственном отчаянии, а в финале получает только вопросы, от которых челюсти сводит судорогой. — Ты пропустил момент, когда чуть не сдох, придурок, — глухо сказал Рик. Он медленно развернулся, впиваясь измученным взглядом в бледное лицо. Скользил глазами по покрасневшим голубым глазам, по спутанным кудрям, по сухим губам — тем самым, вкус которых, блядь, до сих пор въедался в его собственные. В этом молчаливом изучении было слишком много всего: от животного облегчения, что дыхание внука наконец выровнялось, до глухой, разъедающей ярости на то, как именно все обернулось. — Но не ссы, Морти, — голос Санчеза едва заметно дрогнул, но он тут же безжалостно подавил это хриплым кашлем. — У нас впереди еще це-е-елая ...кха-кха... блядская вечность, чтобы ты снова попытался убиться каким-нибудь креативным способом. Морти виновато съежился, вжимаясь в подушку и пряча взгляд. Рик молча отвернулся обратно к консоли управления. Тот момент, когда он был готов легализовать все случившееся под действием адреналина, был проебан. Наглухо и безвозвратно. Его челюсти жестко сомкнулись, а пальцы снова привычно потянулись к микросхемам — искать неисправность. В голове уже начал формироваться другой план. Никакого больше боя. Никаких импульсивных, отчаянных признаний под свист плазмы и предсмертные хрипы. В следующий раз он лично, своими руками создаст такие условия, чтобы никто, ни одна космическая мразь не смела всадить ему пулю в грудь именно в ту секунду, когда он пытается стать… человеком. — В следующий раз, — едва слышно, одними пересохшими губами процедил Рик прямо в мерцающую плату, — я выберу место без ебаных лазеров.