Старый добрый виски с колой

Мужик сказал — мужик сделал. Рик Санчез пообещал себе найти место без ебаных лазеров, снайперских винтовок, нацеленных в грудь, и штурмовиков, жаждущих сделать из него фарш, и он — сука, представьте себе — его нашел. Пришлось, правда, знатно попотеть: попрыгать по измерениям, перетереть с парочкой межгалактических ублюдков, подкупить босса местной мафии и сжечь столько ресурсов, сколько хватило бы на колонизацию захудалого сектора. Но хей, он же не мог упасть в грязь лицом перед Морти! Малой и так знал, что Санчез крут, как вареное яйцо динозавра, но Рику — действительно — хотелось чего-то большего. Он хотел произвести впечатление. Не как дед-гений, не как напарник-убийца, а как… парень? Мужчина? Тот тип, который, черт возьми, может закатить такую свиданку, что все остальные альфа-самцы в мультивселенной просто сдохли бы от зависти, глядя на этот уровень мастерства. Вот только теория капитально разошлась с практикой. Проблема заключалась в том, что нормальные, конвенциональные свидания выветрились из его нейронов лет так тридцать назад, а те редкие файлы, что еще пылились где-то в подкорке, отправились в корзину вместе с воспоминаниями о Диане. И вот теперь, сидя за столиком в самом пафосном ресторане на курортной планете, где уровень угрозы был не просто низким, а откровенно скучным, Рик наконец осознал. Внутренности скрутило от пугающей, почти извращенной иронии: все эти годы он, блядь, только и делал, что таскался по «свиданиям» с Морти. Спа-салон на Тессии? О, это мы с радостью. Парный массаж тентаклями, минеральные ванны и классическая, железобетонная установка: «Берем один номер на двоих, Морти». Почему? Да потому что так дешевле, а когда на предыдущей планете тебя едва не переварил местный ктулху-переросток, тебе уже, сука, глубоко плевать, в какой компании вырубаться, полночи воюя за одеяло, и с кем просыпаться. (Иногда — в обнимку. Но прежде чем ты решишь накатать очередной праведный высер в комментариях — заткнись. Он был пьян, а алкоголь, как известно, мастерски вытягивает из него всю ту сентиментальную дрянь, которую Рик обычно держит глубоко под замком.) Бывало всякое, короче. Кстати, о пьянстве: вечеринки и космические бары? Ну а как тут обойтись без Морти? Великому гению всегда в комплекте нужен кто-то плюс-минус трезвый, чтобы дотащить его отрубившуюся тушу до тарелки, пока местные аборигены не решили, что наступило время пустить великого ученого на запчасти. Концерты? О, это отдельный вид пытки: «Ладно, мелкий, так и быть, я побуду твоим «плюс один» для категории 18+. Но точно не на танцполе — я выбью нам VIP. Считай, что тебе выпал счастливый билетик, так что не вздумай ныть, блять, и гони сюда свою карточку с приключениями, пока я не передумал». В итоге они во все горло орали слова какой-то Мортиной ереси — Рик заблаговременно скачивал тексты себе в подкорку, делая вид, что реально шарит за этот гребаный Mindless Self Indulgence, — а между делом он хладнокровно ломал нос любому придурку, который смел пялиться на задницу его внука дольше, чем это позволял делать сам Рик. А рестораны? Всякие дыры на краю галактики, где подают жареных слизней во фритюре, или пафосные званые ужины в местах для галактической элиты, где за одну молекулу деликатеса просят отдать почку — да, конечно! Жрать они любили всегда, много и со вкусом. Для Рика это был еще один способ показать, что он стоит выше всех этих правил: он мог с одинаковым аппетитом уплетать синтетический навоз из уличного лотка и редчайшие эмбрионы вымерших видов, при этом громко комментируя убогость сервиса так, чтобы у официанта случался нервный срыв прямо на месте. А Морти давно перестал удивляться. За годы скитаний их меню превратилось в сюрреалистичный коктейль из высокой кухни, дешевого мороженого, вынужденных голодовок и эпизодической человечины, от которой Морти уже даже не воротил нос. И теперь, глядя на этот биолюминесцентный светильник посреди стола, Рик вдруг понял, что все эти «приключения», оторванные пуговицы и дележ последней порции сухпайка были самым долгим, самым скрепляющим свиданием в его блядской жизни. По логике вещей, этот факт должен был максимально упростить задачу. Да, у Рика напрочь отсутствовал опыт в ванильных «отношениях» — если не считать пьяных перепихонов на одну ночь. Но камон, он же Рик, ебать его, Санчез! Он мог закадрить кого угодно, просто лениво щелкнув пальцами. Ему вообще не нужны были все эти романтические костыли, чтобы получать желаемое. Добавьте к этому тот ма-а-аленький, но критически важный факт, что Морти УЖЕ был в него по уши влюблен — и уравнение должно было решаться на уровне детского сада. Но в этой гениальной математике обнаружился один фатальный, сука, изъян. Именно из-за того, что все их предыдущие «свидания» маскировались под кровавые бойни, чилл и попойки, пацан наглухо утратил способность распознавать нормальные человеческие сигналы. И вот закономерный итог: Морти… Морти прямо сейчас, мать его, в упор не осознавал, что сидит на самом что ни на есть официальном свидании. Впрочем, доля вины Рика здесь тоже была. Он никогда не был из тех, кто с порога выкладывает все карты на стол. Официально статус «официального свидания» он не провозглашал: да в гробу он видел такие диалоги! Как вообще подкатить с таким к собственному внуку, не словив испанский стыд вселенского масштаба?! Если бы он попробовал сказать это вслух, ему пришлось бы немедленно портануться в измерение Хиллбилли-69, напялить соломенную шляпу и вместо фирменного Рикролла затянуть на банджо «Свит хоум Алабама». Господи, фу! Санчеза тянуло блевать от одной только мысли. Рик ненавидел озвучивать то, что творилось в его черной душе, презирал ярлыки и уж точно не собирался разжевывать вещи, которые — по самым понятным ему причинам — должны были считываться и так. А теперь он ненавидел еще и свидания. Или, вернее, тотальное отсутствие понимания у Морти, что они на одном из них сидят. Точнее сидел Рик. Под столом он раздражающе подергивал ногой и с подчеркнуто недовольным видом уставился в свой бокал. Будто ждал, что внук наконец-то заметит, как сильно его, великого гения, задевает это чертово равнодушие. Пацан сидел напротив в выглаженной рубашке. Охуительно дорогой, разумеется — соткана из шелка арахнидов-кутюрье с сектора Зенита. Санчез честно, без зазрения совести, спер этот ход из какого-то дебильного ромкома девяностых (героиня там надевала платье прямо из коробочки с красным бантиком, но какая к черту разница?). Чтобы заставить Морти облачиться в этот пафосный прикид вместо его любимой футболки — хотя, положа руку на сердце, Санчезу эта желтая тряпка нравилась гораздо больше — Рику пришлось пойти на крайние меры. Он пригрозил внуку трехчасовой лекцией о теории струн с фатальной контрольной в конце; Морти в ужасе отказался доставать двойные листочки, закатил глаза и сбросил футболку прямо при Рике. На столе между ними мягко мерцала какая-то биолюминесцентная эстетичная залупа вместо свечи. Вокруг, как патока, разливался приглушенный змеиный джаз в исполнении безрукого саксофониста. Атмосфера была настолько липкой, интимной и тягучей, что нормального человека от нее уже давно стошнило бы бабочками и лепестками роз прямо на белоснежную скатерть. Рик шумно, со свистом выдохнул, пытаясь расслабить плечи, которые от всего этого фарса превратились в напряженную бетонную плиту. Пора было пускать в ход тяжелую артиллерию. Он врубил тот самый блядский природный магнетизм. Тот самый, от которого со стоном валились в штабеля целые цивилизации — начиная от коллективных разумов и инопланетных королев, и заканчивая теми самыми брезгливыми разумными амебами из созвездия Псы. На этот шарм должно было купиться все, что имеет хотя бы полторы извилины. Тем более… Морти. Черт. Перед ним сидел его внук. Его лучший друг. Его вечный, пропитанный порохом и кровью напарник, который видел, как Рик блюет всеми цветами радуги, заливается слезами в гараже и срется в хлам с роботом для передачи масла. Его Морти. Черт. Да это же был золотой, мать его, стандарт железобетонной, пожизненной, бронированной френдзоны. Но, черт возьми, Морти же УЖЕ был влюблен в него! Он сам, блядь, признавался в этом! И этот крошечный факт, по всей логике мультивселенной, должен был стереть френдзону в пыль. Должен был превратить это вымученное свидание в легкую прогулку, сделать все таким же чертовски простым и понятным, как уравнение дважды два. Правда ведь? Да? Да?! — Знаешь, Морти… — Рик лениво крутанул в бокале пойло, стоимость которого стопроцентно превышала ВВП небольшой развивающейся планеты. Он подавил привычную кислую отрыжку и скользнул по внуку нарочито долгим, почти томным взглядом. — Иногда полезно просто сбавить темп. Оставить в покое все эти взрывы, беготню и прочие межпространственные драмы. Вот так… спокойно. В кои-то веки только ты и я. Красиво, тихо. Ты заслужил нормальный вечер, Морти. Признай, тебе идет быть центром моего внимания, когда я не занят тем, чтобы спасать твою симпатичную задницу. Морти замер с куском мраморной говядины на вилке. Он нервно сглотнул, дернул тугим воротником безупречной шелковой рубашки, замялся и принялся агрессивно размазывать трюфельный соус по фарфору. — Д-да, Рик. Круто. Спасибо, что вытащил меня, — Морти поежился, явно чувствуя себя не в своей тарелке, но абсолютно, тотально не по той причине, на которую рассчитывал Санчез. — Я… ну… я знаю, что облажался в прошлый раз. На том пляже. Типа… вырубился как слабак. Мда. Хреновый из меня напарник вышел. Наверное, тебе пришлось тащить мою тушу на себе до самого корабля под обстрелом… Блядь. Рик стиснул ножку бокала так, что дорогой хрусталь жалобно треснул под его пальцами. Пацан мало того, что не помнил ни миллисекунды их поце-сука-луя (из-за которого Рик, между прочим, капитально сломался/починился!), так еще и сидел тут, загоняясь из-за своей надуманной «бесполезности». — Морти, ради всего святого, забудь ты про тот ебаный пляж, — процедил Рик, подавляя желание заорать от абсурдности ситуации. Он глубоко выдохнул, прикрыл на секунду глаза, а когда открыл их — в них блестел тот самый изучающий, цепкий интерес, который заставлял целые цивилизации идти на уступки. Рик подался вперед, сокращая дистанцию, и его голос стал вкрадчивым, низким, почти бархатным: — Я привез тебя сюда не из жалости. И уж точно не для того, чтобы обсуждать старые провалы и боевые ранения. Я хочу, чтобы мы… насладились этим вечером. Понимаешь? Сейчас единственное, что имеет значение — это то, как ты бесподобно выглядишь в этой рубашке, когда не пытаешься извиниться за пустяки. Давай просто… забудь про «напарников». Просто ты и я. Позволь мне наконец-то оценить тебя по достоинству, а не как, эм… мою правую руку. Ну так что… ты-ты согласен? Морти моргнул. Секундная заминка, скрип ржавых шестеренок в юном мозгу — и его лицо постепенно очистилось от выражения побитой собаки, сменяясь абсолютно невыносимым, искренним, щенячьим восторгом. — О-о, я понял! — Морти радостно ткнул вилкой в сторону Рика, едва не спихнув на пол тот самый треснувший бокал. — Это типа… Ну, твое «берегу свое» такое? Вау. Я просто… Я не всегда догоняю твои глубокие психологические многоходовочки, Рик, прости, что подумал…! Да, не важно! Блин! Спасибо! Ты реально обо мне заботишься. Ты лучший Рик во всей мультивселенной, чувак! Ну же, дай пять, бро! И этот малолетний невдупленыш (ей-богу, если бы Рик лично не видел, как Морти ебался, то поклялся бы, что тот точно девственник) с полным, мать его, энтузиазмом вытянул над столиком открытую ладонь, на которой белел кривой шрам от старого боевого ранения. Ждал, сука, дружеского хлопка. Вся тщательно выстроенная, выверенная до нанометра романтическая атмосфера только что с оглушительным, болезненным звоном разбилась о обшивку «бро-зоны». Змеиный джаз, до этого тягучий и интимный, внезапно превратился в издевательскую мелодию из «Деревни дураков», а биолюминесцентная эстетичная залупа на столе внезапно стала похожа на насмешливо пульсирующий неоновый «Хуй тебе, Рик Санчез». «Дай пять, бро». Вместо того чтобы в мягком полумраке страстно переплести их пальцы, Рику предлагали звонко стукнуться ладошками. Как двум потным приятелям после удачной катки в приставку. А ведь он именно потому и отмел гениальную первоначальную идею похода в «Блиц энд Читс», чтобы гарантированно избежать именно такого их формата общения! Но, глядя на сияющее, незамутненное лицо внука, Рик с горечью понял: проблема была вовсе не в выборе локации или антураже. Проблема сидела прямо напротив него и прямо сейчас требовала свою законную «пятюню». — Многоходовочки, — механически, безжизненно повторил Рик, чувствуя, как нерв под левым глазом дергается в ритме чужого, раздражающе спокойного пульса, наложенного на сетчатку. — Да. Охуенно метко подмечено, маленькая ты амнезийная заноза. Кхм. Ну то есть… я имел в виду «бро». В голове на долю секунды мелькнуло непреодолимое искушение: прямо сейчас, одним неуловимым движением отправить эту ладонь в портал в измерение мясорубок — чисто из вредности. Он сдержал этот порыв лишь потому, что, к своему огромному сожалению, слишком сильно любил этого идиота. А Морти… долбаный Морти тем временем выглядел настолько искренне счастливым от одной только мысли, что Рик наконец-то решил побыть с ним «дружелюбным», что это бесило еще сильнее. Рик обреченно замахнулся и хлобыстнул своей ладонью по его руке. Хлопок! Звук получился хлестким, сухим и до тошноты «правильным». Вектор кинетического удара окончательно добил остатки витавшей в воздухе химии. В этот момент Рику хотелось ровно одного — навести орбитальный лазер Галактической Федерации прямо в светящуюся залупу посередине этого ебаного столика и стереть их обоих, этот пафосный ресторан и всю эту курортную планету. Однако была одна ма-а-аленькая проблема. Гениальный Рик Санчез сдержал свое обещание. Они находились в месте, где ебаных лазеров вообще не было. *** Позже, в кабине корабля, дрейфующего на низкой орбите Земли, повисла плотная, звенящая тишина. Единственным, что нарушало эту космическую пустоту, было ритмичное, влажное чавканье: Морти, уютно устроившись в кресле второго пилота, методично уничтожал вторую за вечер порцию ярко-красного клубничного сорбета, оставляя на губах нелепые сладкие разводы. А на губах Рика тем временем знакомо и уже привычно остывал солоноватый привкус чужой крови — блядская константа — единственное физическое доказательство того, что тот самый поце-сука-луй под куполом не привиделся ему в очередном кислотном приходе. Рик пустым взглядом сверлил обзорное стекло, за которым висел холодный, мертвый диск Луны. Он вдруг кристально, до ломоты в висках понял: продолжать играть в немого и глухого, старательно поддерживая эту ублюдскую иллюзию «ноу хомо, бро», было тупо. Максимально тупо. Тупо-тупо-тупо. Этот долбаный пацан, который был готов буквально разлететься на атомы ради него на том пляже, заслужил хотя бы миллисекунду абсолютной, неприкрытой искренности. Но проблема заключалась в одном крошечном, фатальном нюансе: Рик был трезв. Унизительно, отвратительно, клинически трезв. Говорить о чувствах в таком состоянии было все еще… ну, физиологически невозможно, очевидно же! Банальная нехватка нейромедиаторов, недостаток химической смазки в застопорившихся шестеренках. Дело было исключительно в отсутствии спасительной дозы виски в кровотоке, а вовсе не в том, что от одной миллисекундной мысли о легализации этой ебаной романтики со своим, блядь, внуком у Рика начинало неприятно сводить челюсть от неловкости. И уж точно это никак не было связано с тем фактом, что их привычная, залитая инопланетной кровью и заклеенная пластырями динамика была проверена годами. «Напарники» — это безопасно. Напарники не расстаются из-за того, что кто-то забыл гребаную годовщину, и не разбивают друг другу сердца. Начать отношения означало добровольно снести несущую стену в здании, которое и так держалось исключительно на изоленте и чистом везении. Опасная, сука, затея. Так что да, виновата была только трезвость. Железобетонно. Однако Морти был для него самым близким человеком во всей мультивселенной. Они годами понимали друг друга без слов! Буквально выживали благодаря друг другу! Может, если Рик просто аккуратно вбросит намек, Морти его подхватит? В конце концов, Морти УЖЕ был в него влюблен. Наличие встречной, выстраданной симпатии обязано было хоть немного облегчить эту неподъемную задачу. Он судорожно сглотнул вязкую слюну. Сердце почему-то ебашило о ребра так, словно в него прямо сейчас снова целился снайпер Федерации. — Луна сегодня красивая, — деревянно выдавил из себя Рик, так и не найдя в себе сил оторвать взгляд от обзорного стекла. — Не так ли, Морти? Блять. В ту же секунду его внутренний критик пробил собственное лицо фейспалмом такой силы, что незримое эхо удара отдалось в черепной коробке. Из какого именно дешевого японского тайла он выудил этот стереотипный «романтический» жест? В том аниме два несовершеннолетних идиота мусолили свои чувства сто серий подряд, а Рик сидел рядом, язвительно ржал, закатывал глаза и прилюдно высмеивал дегенеративное хобби внука. Хотя, кого он тогда пытался обмануть? Он же смотрел это дерьмо вместе с Морти. От начала и до конца. Завалившись на любимый диван под один липкий драный плед, в полумраке гостиной, деля на двоих миску размокших начос и бутылку теплой колы, в которую Рик время от времени подливал старый добрый виски. Пиздец. Ну чисто супружеская пара пенсионеров на выгуле. Или те самые нерешительные дебилы из сюжета. Похоже, в их клиническом случае это был комбо-вариант, сочетающий все самое худшее от обоих. Морти прервал процесс чавканья. Замер с пластиковой ложкой во рту, медленно перевел взгляд на иллюминатор и принялся лениво изучать висящий в пустоте скучный, кратерированный серый шар. — Угу, — коротко бросил пацан и, не меняясь в лице, снова вонзил пластик в ведерко. — Красивая. И все. Рик покосился на него краем глаза. Он понял? Уловил этот неоправданно сложный, пропитанный пубертатными соплями анимешный подтекст, который Рик только что попытался запихнуть в одну-единственную фразу? По его абсолютно безмятежной физиономии, перепачканной в ярко-красном клубничном дерьме, хуй что прочитаешь. «Самые близкие люди во вселенной», твою мать. Ближе некуда — буквально повязаны одними кишками, травмами и токсичными созависимостями. Сука. Блять. А может ли этот мелкий засранец намеренно играть в дурачка? Выжидать момента, когда Рик сорвет все защитные маски и скажет все в лоб, без трусливых космических метафор и тупых песен? Может, Морти не уверен во взаимности? Или, что куда вероятнее, проверяет серьезность его гребаных намерений? А может, он просто хочет, чтобы крутой и неуязвимый Рик Санчез помучился и поунижался точно так же, как унижался сам Морти, когда Рик глухо и жестоко отвергал его признания — на кухне, в гараже, в обоссанном туалете на свадьбе его сестры? Око за око, значит, Морти? Везет же тебе, что сегодня я загнал свой раздутый эгоцентризм в глубокий игнор, отчаянно и жалко пытаясь играть роль «нормального». В любой другой день недели я бы просто отвесил тебе такой профилактический подзатыльник, чтобы вправить твои цыплячьи мозги, лишь бы больше не видеть, как мастерски ты меня зеркалишь. Но у нас же тут, блять, «свидание». Сука. Ладно. Допустим. Хуй с ним, с гордостью. Рик сжал пальцы на подлокотниках пилотского кресла с такой силой, что жалобно заскрипела обивка из кожи межгалактического жирафа. Давай. Ты кто — величайший кусок межпространственного дерьма или наконец-то хоть что-то, отдаленно напоминающее человека, способного на эмоции? Одно нечеловеческое усилие. Одно, сука, синхронное сокращение голосовых связок. Три ебаных слова. Морти же влюблен в тебя! Это должно до смешного облегчать задачу! Буквально превращать ее в партию в шахматы с… с… ну, блять, с самим Морти! Давай, Санчез, легализуй этот статус-кво по-быстрому, сбрось камень с шеи и вернись к нормальному графику «приключений/свиданий». В том спа-салоне на Тессии как раз акция: «приведи друга — получи бесплатный час на антигравитационных секс-качелях». Охуенный стимул, чтоб тебя! — Я люблю тебя, Морти, — тихо, почти шепотом, без единой спасительной саркастичной интонации выдохнул Рик, так и не повернув головы от иллюминатора. Если бы в вакууме космоса мог распространяться звук, Рик бы услышал, как с глухим, издевательским стуком прямо по середине кабины рухнула эта чертова Луна. Морти медленно повернулся к нему. Улыбнулся. Широко, искренне, до одури тепло и… так по-детски? А затем совершенно по-бытовому, с чавканьем слизнул остатки клубничного сорбета с ложки. — Эм… И я тебя люблю, Рик! — с абсолютной, звенящей, почти стерильной непринужденностью ответил он. В его голосе проскальзывала неловкая, но совершенно неподдельная радость. — И хей, дедушка-Рик… Я… я, правда, очень горжусь, что ты открылся и сказал мне это. Ну… Словами через рот. Спасибо, это очень много для меня значит и все такое. «Дедушка». Уровень платонической семейной любви в интонации Морти сейчас шкалил так, что невидимые датчики на приборной панели зашлись в низком, вибрирующем гуле, сигнализируя о критическом радиационном превышении в «дед-зоне». Эпизод про торжество семейных ценностей во всей своей тошнотворной красе. Пиздец. Стерильный, абсолютный, диснеевский пиздец. Рик криво, почти кисло усмехнулся, осознавая, до чего же комично все вышло. Его запредельное, вымученное признание в любви только что превратилось в дежурную открытку на День благодарения, заботливо подписанную трясущейся рукой. И Рик был только ЗА, чтобы быть «напарником» или «бро». Да черт, он даже за статус «дедушки» держался мертвой хваткой! Он патологически цеплялся за эти роли, выстраивая из них единственный фундамент в их гниющей реальности. Он искренне гордился тем, что прикрывает этому мелкому идиоту спину, делит с ним убогие аниме на диване и несет единоличную, маниакально-собственническую ответственность за это вечно вляпывающееся в беду чудо-юдо. Они действительно были друг для друга всем: подельниками, соучастниками, собутыльниками и единственными ублюдками во всем космосе, кому можно было доверить свою жизнь. Дед и внук. Непобедимый дуэт на все сто лет. Просто Рик эгоистично хотел стать еще и «любимым». Хотел, чтобы в этом бесконечном списке титулов, которые они годами выгрызали у судьбы, нашлось место для одного-единственного слова. Просто «любимый». Без всяких других приписок и родственных уточнений мелким шрифтом в конце контракта. Это же не Птичья Личность, в конце концов! МОРТИ ЖЕ ТОЖЕ БЫЛ В НЕГО ВЛЮБЛЕН! Черт возьми, этот эмпирический факт должен БЫЛ все упростить, а не превращать честное признание в хождение по минному полю в клоунских ботинках! По логике вещей, великий и ужасный Рик Санчез прямо сейчас должен был закатить глаза, тяжело вздохнуть и вывалить всю правду-матку в лоб. Сказать что-то в духе: «Нет, Морти, ты ни хера не понял. Твой дедушка просто хочет тебя выебать. Жестко и во все дыры. Желательно прямо сейчас». Но он повернул голову и посмотрел на сияющее, умиротворенное лицо пацана. Морти выглядел таким искренне, по-щенячьи счастливым в этот момент. Таким успокоенным этим «эмоциональным прорывом» своего обычно закрытого, токсичного деда. Для Морти это было доказательством того, что он важен. Что его ценят. Что семья — не пустой звук. И Рик… Рик просто не смог. Потому что та светлая часть его черной, пропитой души, которая реально была долбаным заботливым дедом, тоже любила этого сопливого придурка. И эта глубоко зарытая часть категорически отказывалась портить Морти такой трогательный, защищенный и значимый для него момент своим грязным, животным вожделением. Разбивать эту чистую подростковую радость грубой пошлостью было сродни тому, чтобы самолично пристрелить слепого котенка. Дедушка внутри Рика победил извращенца. Рик медленно, со свистом выдохнул через нос, гася подступающее раздражение, и устало откинул голову на подголовник пилотского кресла. С него хватит этой противоестественной пытки. В пизду. Оставим Морти его святую семейную идиллию. Он наивно, трусливо и очень по-санчезовски понадеялся, что его более пьяная, более отчаянно нуждающаяся и куда более «привычная» для Морти версия, которая проснется завтра или послезавтра (а скорее всего, уже этой гребаной ночью), справится с этим дерьмом куда эффективнее. Да. Не слишком-то романтично. Настоящий, мать его, провал по всем галактическим фронтам. Но, если стряхнуть лапшу с ушей, разве в их совместном кровавом пиздеце вообще когда-то присутствовала классическая, ванильная, ебаная романтика? Может, у них вообще не должно быть никаких ублюдских «свиданий»? Может, весь этот пафосный ресторанный бред придуман исключительно для примитивных людей, которые не знают друг друга так досконально, насквозь и до самых костей? Может, они настолько слились воедино, что давно эволюционировали и переросли эти нелепые первобытные брачные ритуалы? Вполне вероятно, что они неизбежно придут к нужному финалу без дурацких неловких признаний, плюшевых мишек и тупых широких жестов. Может, в следующий раз ему нужно просто прийти к Морти посреди ночи, залезть под одеяло, сгрести в охапку — и их губы чисто инстинктивно, по-животному найдут друг друга в темноте? Ведь Морти же тоже влюблен в него? Точно влюблен. Он сам ему это выхаркивал! Ему просто нужен был привычный, понятный Рик Санчез, а не этот кринжовый косплей на сопливого бойфренда с латте на ванильном молоке. — Ага, внучок. Ешь свое мороженое, — глухо буркнул Рик, слепо выуживая из бездонного бардачка свою верную, старую подругу-флягу. — Пока не растаяло. *** Восьмидесятиградусный кураж накрыл синапсы аккурат к трем часам ночи. Моральные предохранители нахуй выгорели в спиртовом растворе, оставив после себя лишь одну, пульсирующую в висках решимость — тупую, пьяную, как удар фомкой под дых. Санчез был сыт по горло этим бесконечным «love in a bottle», где его ебаные чувства годами мариновались в собственной токсичности, как огурцы в банке, пока не превратились в нечто настолько концентрированное и плесневелое, что любая попытка открыть крышку грозила взрывом всей системы. Все. Хватит. Никаких больше тонких намеков. Никаких, блядь, сопливых анимешных метафор про Луну, от которых Рика сейчас воротило сильнее, чем от самого паленого космического виски. План был гениален в своей примативной, ублюдской простоте: ввалиться в комнату, грохнуться рядом и притереться боком, как последний облезлый бездомный кот. И пусть те жалкие остатки животных инстинктов, что еще как-то барахтались в проспиртованном мозгу, делают свою грязную работу. Если все вдруг скатится к «этому самому» — что ж, он точно не будет ломаться, как гребаная монашка. Почему нет? Они же оба, блядь, «взрослые» люди. Ну, технически. Один точно взрослый, а второй… второй — это Морти. Пацану ровно восемнадцать лет, два месяца, один день и примерно двадцать ебаных часов. Математика сошлась. Возраст согласия — на который сам Морти, будем честны, клал болт еще в свои пубертатные четырнадцать — официально достигнут. И законы — которыми Рик привык исключительно подтираться — внезапно зажгли зеленый свет. Все абсолютно «легально», так ведь? Хотя, камон, кого вообще ебет концепция возраста, когда у твоего внука глаза затянуты такой мутной пеленой посттравматического пиздеца, что он порой кажется древнее самой концепции времени? Или, может, наоборот? Вдруг он просто сломанный наглухо ребенок, который от стресса впал в тотальный психологический регресс?! Да плевать? Во-сем-над-цать лет!!! (два месяца, один день, двадцать часов, двадцать две минуты и шесть… семь…) Отличное, железобетонное моральное алиби, чтобы хоть пять минут не чувствовать себя конченым, аморальным ублюдком. Господи-и-и. Какой же пиздец. Фу-у-у. Рик пьяно поморщился, едва не поймав вертолеты. Он буквально споткнулся о собственные жалкие мысли, пытаясь натянуть на свое отчаяние хоть сколько-нибудь приличный, социально приемлемый презерватив. Но где-то там, на самом дне, под густыми слоями токсичного алкогольного тумана, он знал одну унизительную правду. Если Морти сейчас не вышвырнет его за дверь… Если просто позволит уткнуться холодным носом в свое плечо. Если позволит почувствовать под пальцами жар живой человеческой кожи — он, пожалуй, рассыплется на атомы прямо там же, на продавленном матрасе. Потому что, что, собственно, еще нужно, когда в венах плещется ядерная спиртовая смесь, а внутри воет вечная, зудящая, черная пустота, которую физически невозможно заткнуть ни одной флягой во всех известных измерениях? Рик ввалился в темную спальню. Гравитация тут же повела себя как последняя дешевая шлюха — коварно и беспринципно потащила его вниз. Споткнувшись о какую-то невидимую в полумраке груду грязных футболок — хе, может, спиздить одну и вдыхать потом, как конченый маньяк? — он с протяжным, обреченным мычанием рухнул прямо на кровать. Тяжелым кулем, горой бесполезного гениального мяса Рик придавил скомканное одеяло и чьи-то ноги. Он на секунду замер, распластавшись пузом по постели, жадно впитывая этот странный, уютный беспорядок. Мир вокруг кружился и блевал центрифугой, как подбитый челнок, но здесь, в этой темноте, пахло несвежим подростком, дешевым «три в одном» и домом. Единственным домом, который у него остался. — М-морти-и-и… — пьяно, нечленораздельно и почти жалобно выдохнул Рик в темноту. Он пустил ниточку слюны на простыню и инстинктивно, слепо пополз всем телом ближе к источнику тепла, как продрогший инопланетный паразит, добравшийся наконец-то до своего очага. Тепло прилетело быстрее, чем заспиртованные нейроны Рика успели это обработать. Пацан, чьи сонные рефлексы давно и безнадежно деформировались годами кровавого выживания в космосе, проснулся мгновенно. Кровать угрожающе скрипнула. В следующую секунду Рик почувствовал, как чужое колено жестко вжимается ему в бедро, а сильные, жилистые руки мертвой хваткой перехватывают его запястья и с силой впечатывают их в мягкий матрас. Рик даже охуеть не успел от того, как сильно он охуел. Воу! Приятное такое, обжигающее, почти головокружительное «воу». Если бы в его крови сейчас плескалось хоть на миллилитр меньше восьмидесятиградусного пойла, у него бы уже стоял. Морти тяжело навалился сверху, прижимая деда к постели с такой жесткой, собственнической надежностью, будто тот мог испариться или сбежать в портал, если ослабить хватку хотя бы на крошечную секунду. Рик рвано выдохнул, чувствуя, как ткань его мятой водолазки натягивается на груди под горячим весом парня. Блядь. Беру свои слова назад. В паху мгновенно, до болезненного спазма, все-таки потяжелело. Охуеть. Просто ебануться. И, что самое дикое, пока даже не хочется оторвать себе хуй к чертям кошачьим или хотя бы прижечь лазерным резаком, чтобы не позориться… Прогресс, мать его? В чем? В ебаном внукоебстве? Рик почти злорадно хмыкнул себе под нос, если бы он сейчас был сторонним наблюдателем, то без раздумий выписал самому себе премию «Извращенец года» и отправил бы ее прямиком в центральный офис разрушенной Цитадели. Но, воу, реально прогресс — совесть почему-то решила уйти курить в открытый космос, даже не оставив предсмертной записки. Не то чтобы Рик Санчез вообще горел желанием быть под кем-то. Обычно, если кто-то и пытался оказаться сверху, это были доминантные ублюдки, самодовольные ебланы или законченные космо-садисты. Но быть под Морти? Он в своем трезвом, да и в пьяном уме никогда даже не допускал такой возмутительной перемены мест в их математическом уравнении! Но сейчас… в этой кромешной темноте, где густо пахло спертым ночным воздухом, несвежим подростковым постельным бельем и самим теплым, заспанным Морти? Быть наглухо прибитым им к кровати ощущалось чертовски горячо и… возмутительно приятно. Да пиздец как приятно! Это же его Морти. Тот самый Морти, которому Рик, не задумываясь, отдал бы ключи от своей жизни, если бы этот мелкий засранец просто нормально, блядь, попросил. Прямо сейчас Рик готов был вывернуться наизнанку, разрешить Морти сделать с собой что угодно — заполнить собой все пустоты, добраться до самых потаенных шрамов, прорасти сквозь него, выжигая все, к чему не прикасались руки внука. Рик, величайший гений во всей мультивселенной, прямо тут и сейчас был согласен дать ему во все свои имеющиеся анатомические дыры. А если вдруг не хватит — наделать, сука, высокотехнологичных новых, чтобы Морти смог трахнуть его и туда тоже! Самый близкий человек в галактике, мать его. Ему можно все. Абсолютно все. Алкогольный, мутный туман в котелке внезапно качнулся и рассеялся, уступая место чистому, первобытному, слюнявому восторгу. Мелкий доминирует. Берет ебаную инициативу в свои руки. Скручивает его без лишних слов, без дурацких ванильных прелюдий и этих ублюдских трех ресторанных свиданий. Рик, задыхаясь от собственной постыдной, влажной покорности, жадно приоткрыл пересохшие губы. Он был готов, он был на гребаном космическом взводе, трепеща в предвкушении того, как сейчас его начнут вжимать в этот скрипучий матрас с такой яростной, звериной жаждой, что от убогой реальности не останется ничего. Ничего, кроме жаркого трения ткани, животного тепла и сдавленного стона, который был готов вырваться из глотки Рика в любой, блять, момент… — Нет, Рик! — рявкнул Морти сонным, но безапелляционным тоном армейского сержанта, нависая над ним в темноте. — Абсолютно точно, блядь, нет! Рик медленно, почти тупо моргнул, пытаясь сфокусировать разъезжающийся взгляд на расплывчатом силуэте внука. Его пьяный мозг, уже расслабленно настроившийся на режим «покорная похотливая сучка», на секунду завис, как сломанная нейросеть при обработке нелогичного запроса. Стоп. Чего? Он же был лапочкой! Сбросил, блядь, броню! Упал на самое дно! Ни черта, блять, не делал! Просто лежал, как грустный, готовый на все кусок гениального дерьма, и ждал порции физического и эмоционального тепла, а его, оказывается, уже успели отчитать авансом! А ОН НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛ! Да пошел ты, Морти! — Да пошел…! — Я с тобой никуда, блять, не пойду! — перебил Морти, еще сильнее вдавливая запястья Рика в матрас. Его голос дрожал от смеси злости и дичайшего недосыпа. — Мне абсолютно плевать, если Абрадольф Линклер воскрес, если вселенная — жестокое холодное место, или если ты нашел измерение, где вся их гребаная макроэкономика строится вокруг восьмидесятипроцентных скидок на бурбон! — Ты Мрти… — Рик попытался рыпнуться, но тут же обмяк. — И мы точно не будем воровать все бейглы в Иерусалиме, чтобы израильтянам не на что было намазать хумус на завтрак! Никаких, мать твою, приключений! Мы будем тупо спать!!! И с протяжным, агрессивно-смирившимся вздохом пацан просто обмяк и уронил тяжелую голову Рику прямо на грудь, наотрез отказываясь ослаблять стальную хватку на его руках. Бля-я-ядь. Очередное разъебанное в щепки окно возможностей. Рик беспомощно, вяло трепыхнулся под его весом, словно перевернутая на панцирь черепаха. Комната снова поплыла. Этот малолетний утырок буквально пригвоздил бога мультивселенной к кровати, просто чтобы превратить его в живую, дышащую дакимакуру. А он хотел… Да неважно уже, чего он там хотел. В итоге он просто превратился в заложника спящего, травмированного подростка с боевыми рефлексами. — М-морти, ик… идиот, ты вообще ни хера не понял, — язык ворочался во рту, как кусок влажного, проспиртованного поролона, а согласные норовили разбежаться в разные стороны. — Никаких… ух… бейглов. Нахер евреев. Я не за этим. Я за… за тобой пришел. Пацан недовольно и шумно засопел ему куда-то прямо в ключицу. — Заткнись и спи, Рик. Заебал. Честно. И вот тут в гудящей, залитой спиртом башке вспыхнула кривая, ошарашенная, но абсолютно гениальная мысль: «А ведь это охуенно». Раз мелкий так люто злится на привычного Рика-из-серии-«я-создал-новый-Эдем-Морти», значит, терять-то реально больше нечего! Старые заезженные роли «бро» и «деда» сейчас не работают. Прямо здесь и сейчас он просто жалкий, отчаянно нуждающийся пьяный ублюдок. Ниже падать некуда! А раз ты пробил дно — можно смело срывать тормоза. Можно вгрызаться в свои ебаные чувства, скулить, требовать, выть и бороться за пацана вообще без оглядки на статус и авторитет, которого и так не осталось ни на грош! «Так, ладно, бороться со дна — это круто, — в энтузиазме заметались пьяные мысли, пока Рик чувствовал, как грудину сладко припекает чужим теплом. — Я готов бороться! Я сука готов на все!». — Нет! Слушай сюда, кусок ты… м-м-миленькой говняшки! — Рик попытался собрать расползающееся в липкую кашу сознание, чтобы выдать свой фирменный Серьезный Тон Ментора, но вместо этого выдал долгую, вибрирующую басовую отрыжку, тяжело отдающую выдержкой дубовой бочки. — Мы… мы должны стереть эти ебаные границы, понимаешь? Тотально, нахуй, объединиться. Это… это исторический момент. Момент слияния двух… двух разъебанных в хлам личностей в один единый, неделимый… оргаз… ммм, бля, то есть организм. Он попытался было эффектно жестикулировать, чтобы хоть как-то перевесить акценты на шекспировский масштаб и трагизм момента, но запястья, наглухо вдавленные в матрас жесткой, непреклонной хваткой, даже не сдвинулись с места. Морти сверху тяжело, мученически выдохнул. Его мертвая хватка на запястьях Рика начала потихоньку расслабляться, сменяясь ватной, сонной тяжестью. — Ри-и-ик… — страдальчески простонал он прямо в пропахшую перегаром водолазку, даже не открывая глаз. — Умоляю. Только не опять. — Какое, нахуй, «опять»? — возмутился Рик, попытавшись дернуться. — Я же, блядь, делаю это в первый раз! Ну, то есть в третий, но первый раз ты не помнишь, а во второй, кажется, ни хера не понял. Или все-таки понял? Скажи честно, мелкий говнюк, ты все это время играл со мной?! Или ты вообще симуляция?! — Рик отчаянно проморгался. — А, да ладно. Похуй. Прощаю. Я заслужил. Неважно. Не буду портить такой охуенный момент мелочными разборками. Короче, Морти, я люблю тебя! Вот! Я это сказал! Прямо сейчас! Теперь-то мы можем…? Кхм. Я не буду просить тебя о многом, но, может, мы уже… «Скажи мне это, Морти, — панически пульсировало в гудящей башке Рика, — скажи, что я могу больше не мучиться с этим ебучим признанием, что я могу просто… что? Что я вообще могу?» Он ждал. Затаив сбитое, проспиртованное дыхание, Рик отчаянно ждал хоть какого-то финала этой изощренной четырехлетней сексуально-эмоциональной пытки. Чтобы… Чтобы что? Если этот мелкий сукин сын прямо сейчас распахнет глаза, все поймет и скажет: «Окей, Рик, давай, я в деле», — что тогда?! У него не было ни чертежей, ни ебаного плана! Дальше что — они будут держаться за ручки за семейным завтраком? Ходить на парные терапии к доктору Вонг? Или Рик сейчас просто раздвинет ноги, а потом вся вселенная схлопнется от неразрешимого парадокса? Инструкции к этой зияющей, воющей потребности быть вместе тупо не существовало. Он просто до животного спазма хотел, чтобы Морти был его. Полностью. Впаяться в него намертво. А как с этим жить в реальности — да хуй его знает! Пьяный мозг наотрез отказывался рендерить картинку дальше гипотетического легалайза. Плевать. Главное, пусть сначала они выйдут из этого блядского шкафа, а там пусть «трезвый Рик» разбирается с последствиями! — Рик, я не собираюсь… — Морти протяжно зевнул, уютно устраиваясь горячей щекой прямо поверх колотящегося сердца деда. — Не собираюсь обсуждать с тобой конфликт на Ближнем Востоке. Три часа ночи, чувак… Рик тупо поперхнулся воздухом и собственной слюной. — Ты не можешь просто нажраться в хлам и магическим образом решить проблему Израиля и Палестины, — пробормотал пацан заплетающимся от сна языком. — Я про нас говорю, — жалко просипел Рик в темноту, безуспешно пытаясь сфокусировать разъезжающийся взгляд на кудряшках внука. — Тебя и меня… — Ага… стирание границ… интеграция… исторический процесс… — Морти уже почти спал, его голос стал совсем тихим и вязким. — ООН должна была вмешаться… Двухгосударственное решение — это… это утопия, чувак… Все это очень трагично… Спокойной ночи, Рик. Через пять секунд спальню наполнило мерное, глубокое посапывание. Рик Санчез, величайший ебаный гений во всех известных и неизвестных измерениях, остался лежать на спине, наглухо прибитый к матрасу тяжестью храпящего внука. Стояк в трусах пульсировал почти издевательски, упираясь пацану куда-то прямо в бедро. (Морти же чувствует его? Блять! Обязан чувствовать! Ну не может он не замечать эту каменную дубину!). В голове стоял звенящий, пьяный, оглушительный вакуум. Он только что попытался излить свою черную, гниющую душу. Он был готов добровольно, со спущенными штанами сдаться в сексуальное рабство, а этот спящий малолетний политолог, сука, перепутал его страсть с очередной пьяной тирадой про геополитику и сектор Газа. — Пошел ты… в жопу, Ясир Арафат недоделанный, — заплетающимся шепотом огрызнулся Рик, зло сверля взглядом кружащийся потолок. Но вслед за жгучим, неоправданным гневом на этого сонного идиота пришел тяжелый укор самому себе. Какого хера он вообще ожидал? Рик набрался так, что едва мог связать три слова в осмысленное предложение. Да и Морти… Морти был слишком правильным мальчиком. Даже со всеми своими сломанными рефлексами, он ни за что в жизни не стал бы пользоваться Риком, когда тот пьян до состояния пускающей слюни, ничего не соображающей тряпки. Тем более — ебать его во все дыры. Морти же любит его, черт возьми! Скидывать с себя спящего, тяжелого парня Рик, разумеется, не стал. Какой смысл? В конце концов, лежать под ним было чертовски тепло, надежно и комфортно. Рик обреченно прикрыл глаза, медленно погружаясь в липкую алкогольную дрему, и упрямо подумал: «В следующий раз я обязательно-обязательно-обязательно…» *** Пробуждение обрушилось на Рика не просто как товарняк, а как ебаный метеорит прямо в теменную долю. В башке стоял тошнотворный, пульсирующий гул, напоминающий сигнал бедствия с тонущего крейсера. Тело ломило так, будто его пропустили через центрифугу с битым стеклом для утилизации особо крупного мусора. Спина горела — глубокие, злые царапины уже успели стянуться в корки и намертво прилипли к простыне, отрываясь с мерзким жжением при каждом вздохе. Он был абсолютно голым. Ну, заебись. Обычный вторник. Или среда? В жизни Рика Санчеза бывало и не такое. Но стоило заспиртованным нейронам отправить в мозг данные о той самой тягучей, выжатой досуха пустоте в паху — Рика прошибло ледяным, липким потом. Он с кем-то трахался. И, судя по физическому урону — разлитой по телу свинцовой тяжести и ноющей боли, которая стреляла в мышцах при каждом долбаном движении, — это была не нежная ванильная ебля. Это была настоящая, первобытная бойня на выживание без правил и стоп-слов с применением всех запрещенных методик ближнего боя. Ладно… С кем не бывает по пьяни? Он резко распахнул воспаленные глаза, ожидая увидеть привычный хаос: дымящиеся обломки чужого корабля, блевотину на заднем сидении тарелки или кислотные обои дешевого мотеля на другом конце галактики. Проблема была в том, что он был дома. Реальность ударила по лицу своей домашней, сука атмосферой. Коричневые, выцветшие, обои, запах пыли и стопок старых бумаг, пропитанных едким гаражным маслом. Он был дома. В своей комнате на Земле. Там, где этажом выше спит… Блядь. Блядь, блядь, блядь. Рик с трудом сглотнул вязкий ком в пересохшем горле, чувствуя, как внутри все сжимается от предчувствия непоправимого. Медленно, словно под прицелом невидимого снайпера, он опустил тяжелый, затравленный взгляд на смятые, перекрученные в жгут простыни. И его гнилое сердце просто остановилось. Рядом лежал Морти. Голый. Истерзанный. Сломленный. Его кожа, которую Рик знал до каждой блядской родинки, сейчас выглядела как место жуткого преступления. На бледной шее и острых ключицах цвели влажные, уродливые багровые укусы. А на худых светлых бедрах, словно жесткое клеймо мясника, темнели страшные, почти черные кровоподтеки. В форме пальцев. В форме ЕГО, Рика, огромных грубых пальцев! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь! Рик зажмурился до боли, до взрывающихся красных пятен под веками. Он судорожно, в дикой, захлебывающейся панике, словно утопающий, пытался вскрыть свою проспиртованную память, выскрести оттуда хоть один блядский кадр! Вспышку света, вздох, крик, запах перегара, удар, нецензурный стон! Но там было мертвецки тихо. Тотальный блэкаут. Ничего. Только липкая, глухая, черная бездна, в которой надежно похоронили ответы на вопросы, которые он до усрачки боялся задать даже самому себе. Он резко распахнул глаза, судорожно хватая ртом воздух. Горло сдавило до того, что Рик издал лишь сухой, надсадный хрип. Он попытался было отшатнуться, но тут же замер, боясь даже лишний раз глубоко вдохнуть, лишь бы не разбудить спящего Морти и не столкнуться с последствиями лицом к лицу. Тело пронзила острая вспышка боли. Ребра ныли так, словно по ним всю ночь прицельно ебашили ломом. Скосив залитый паникой взгляд на собственную грудь, Рик увидел багровые, наливающиеся синевой следы зубов на ключицах и очень глубокий, воспаленный укус на плече. На его собственных худых бедрах темнели жуткие синяки. Ему тоже крепко досталось. Но это открытие не принесло спасительного облегчения — оно лишь погрузило Рика в еще больший, леденящий душу страх. Морти отбивался? Он в панике защищался, пока Рик, в пьяном животном угаре, брал свое силой? Или… или они ведь могли? Могли просто взять и спонтанно, агрессивно сцепиться, как два бешеных пса, накинувшись друг на друга в приступе необъяснимого, дикого, долго копившегося желания? Могли же? Они — не ванильные неженки с плакатов, они конченые, ебанутые на всю голову существа, живущие в режиме постоянного кровавого апокалипсиса! Это ведь вполне в их ебанутом стиле, черт возьми?! ДА?! Рик, блять, не знал!!! Они никогда не ебались! Хотя нет, стоп. Было. Была та ублюдская тантрическая групповушка с драконом и… блядь… Саммер. (Так что это считается? Или не считается?! Господи, фу, выкинуть из головы, сейчас же!). И был тот чисто физиологический акт, когда их захватили лицехваты — паразиты-инкубаторы. Они ничего по факту не помнили и поэтому никогда, ни единым словом об этом пиздеце не говорили, замалчивая как самую позорную тайну вселенной. Так что, если мыслить сугубо математически, они уже ебались! Пиздец! Самые, сука, близкие люди в галактике, мать вашу!!! Морти дернулся. Зашипел сквозь зубы, рефлекторно хватаясь за поясницу, и медленно, мучительно разлепил воспаленные глаза. Он обвел мутным, ничего не соображающим взглядом разгромленную комнату: перевернутый стул, батарею пустых бутылок в углу, разорванную одежду, валявшуюся вперемешку с осколками какой-то раздавленной научной аппаратуры. Задержался на своих синяках, бездумно потирая багровое пятно на сгибе худой руки. А потом посмотрел на обезумевшего от животного ужаса Рика. Сдавленная реакция Морти и адская, нехарактерная тянущая ломота в собственных бедрах давали Рику предельно ясный, беспощадный аналитический отчет. В этой кроватной иерархии снизу вчера был точно, сука, не Санчез. Рик смотрел на изломанного, хрупкого мальчишку на своей обоссанной постели, и его до едкой желчи, до физического выворачивания желудка тошнило от самого себя. Он уставился на Морти затравленным взглядом, в котором горела мольба, граничащая с безумием. «Умоляю, скажи, что ты сам этого хотел. Скажи, что я не сломал тебя в пьяном угаре. Что я не взял тебя силой. Пожалуйста, скажи, что это так! Я же не мог так поступить. Только не с тобой, Морти! Пожалуйста! Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА-ПОЖАЛУЙСТА!» — Рик… — просипел Морти. Его сдавленный голос сорвался, а зрачки в панике расширились почти на всю радужку. Он резко отшатнулся и лихорадочно натянул на себя грязную простыню до самого подбородка, словно это могло защитить его от собственного деда. БЛЯТЬ! БЛЯТЬ! БЛЯТЬ! БЛЯТЬ! — Я… я ни хера не помню, Морти. Блядь, я клянусь, я ничего не помню! — Рик впервые за десятки лет не смог совладать с собственными связками — голос превратился в сиплый, сорванный лай. Он задыхался. задыхался. задыхался. — Прости… боже, прости меня. Прости, прости, прости… — Я тоже, — едва слышно, одними бескровными губами прошептал Морти, сжимаясь в комок и еще глубже вжимаясь в подушки. Разгадка ударила в виски, как выстрел из дробовика в упор. — Я стер тебе память. Рика буквально подбросило с кровати. Игнорируя протест собственных разорванных мышц, которые горели, как после ныряния в кислотную ванну, он на трясущихся, негнущихся ногах рванулся к лабораторному халату, валяющемуся в куче мусора на полу. — Я изнасиловал собственного внука, пришел в ужас от того, что натворил, и просто вырезал ему этот кусок из башки, как ебаный сорняк! Я настоящий монстр! Конченый садист! Ублюдок! НАСИЛЬНИК! — Рик орал, срывая глотку, переходя на истерический, захлебывающийся визг, который сотрясал тонкие стены дома, Землю, да и, наверное, всю чертову мультивселенную. — «Мозговынос»! Где эта дрянь?! Там должны быть свежие колбы! Я найду их, я просканирую каждый ебаный кадр, я узнаю, какой я был мразью! Он в панике метался по комнате, спотыкаясь о пустые бутылки, путаясь в собственных ногах и сбивчиво извергая из себя Ниагарский водопад самобичевания: — Я сдамся в Галактическую тюрьму! С поличным! Нет, я убью себя… Хотя нет, сука, не убью, смерть была бы для меня слишком легким выходом! А я заслужил страдать! Ты же знаешь, что делают в федеральных тюрьмах с такими кусками дерьма, как я?! Они на куски рвут таких отбросов! Я… я буду гнить там, я буду платить за это до конца своих дней, Морти, слышишь?! Господи. ПИЗДЕЦ! Прости меня! Его трясло с такой силой, что он никак не мог попасть пальцами в карман халата. Он скреб по жесткой ткани, рвал ее, скулил от собственного неумения выполнить простейшее действие. Рик дышал рвано, с присвистом, в его легких будто кипела смола, и он с каждой секундой все сильнее ненавидел обнаженное отражение в дверце шкафа. Он был готов размозжить себе череп об стену, раздавить клетки мозга, только бы не быть тем монстром, которым себя осознал в эту проклятую секунду. Морти сидел на самом краю развороченной кровати. Он вцепился в простыню так, что костяшки пальцев побелели и, казалось, вот-вот прорвут бледную кожу. Пацана мелко колотило, но смотрел он на Рика с пугающей, какой-то надломленной до основания тишиной. Ни крика. Ни истерики. Ни обвинений. Ничего. Господи-и-и. Пиздец. Блядский пиздец! Бедный, сломанный ребенок. — Рик, стой… — Морти сглотнул, отчаянно пытаясь собрать дрожащий, сорванный голос в кучу. — Это… это не мозговынос, Рик. Рик тупо замер. Он заставил себя остановиться, тяжело дыша и сгорбившись, как затравленный, забитый в угол зверь. Ему нужно было успокоиться. Ради мелкого. «Дыши, кусок ты дерьма, не пугай его еще больше», — панически приказал он сам себе, стараясь сделать голос мягче, хотя тот все равно звучал как скрежет металла по стеклу. — …а что? Морти с трудом сфокусировал остекленевший взгляд на Сомнамбуляторе, который тихо, издевательски мерно гудел в темном углу. — Вспомни, — Морти нервно облизал разбитые, опухшие губы и натянуто, жутко усмехнулся, глядя Рику прямо в паникующие глаза. — Ты же сам включил эту хрень вчера вечером. Рик продолжал молча пялиться на него расширенными до краев радужки зрачками. Грудь ходила ходуном. — Это… скорее всего… Нет. Это ТОЧНО были наши «Ночные версии», Рик, — голос Морти звучал тихо, но парень с пугающим упорством вкладывал в него железобетонную уверенность, лишь бы остановить эту разрушительную дедовскую истерику. — Мы просто оставили им тела, чтобы они отжимались и качали пресс, а они… ну… они немного увлеклись. — Увлеклись? — Рик поперхнулся воздухом и тут же прикусил язык, чтобы не сорваться на крик. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, заставляя себя снизить тон до хриплого шепота. — Морти… послушай меня. Мы, блядь, сделали… это, а ты называешь это «увлеклись»? Морти лишь безразлично пожал худыми плечами, скидывая с себя скомканную грязную простыню. Он поднялся с матраса, слегка сморщившись от боли в бедрах, и совершенно спокойно, с удушающей, парализующей обыденностью подошел к валяющемуся на полу халату. Порылся в рваных карманах и выудил оттуда дерма-регенератор — небольшой металлический цилиндр. Глухо щелкнула крышка. В ледяном спертом воздухе, смешиваясь с едким духом подросткового пота и засохшей спермы, разлился резкий запах медспирта и чего-то горького, словно перегоревшая микросхема. Запах ремонта. — Ну да. Подумаешь, — регенератор тихо, монотонно зажужжал. Пацан без малейшего стеснения повел прохладным гелем по своей изодранной ключице. Багровые синяки и укусы начали бледнеть прямо на глазах, бесследно втягиваясь обратно в кожу, словно их никогда и не было. — Это ж классика, Рик. Троп про злых двойников, лунатизм или промывку мозгов. Ставлю смелую галочку в гребаной карточке приключений. Рик тупо стоял посреди комнаты. Охвативший его ледяной ужас сменился абсолютно сюрреалистичным параличом. Морти методично, педантично затягивал раны. Его укусы. Его засосы. Черные отпечатки его пальцев. Он стирал последствия их животного секса так же буднично, как оттирал бы инопланетную слизь с кед после рядовой, скучной вылазки на далекую планету. — Какая, нахуй, галочка… — Рик сделал неверный шаг к нему, отчаянно пытаясь не орать. Он выставил вперед подрагивающие руки в примирительном жесте. Голос ломался от жестко контролируемых эмоций. — Морти, блядь, остановись. Пожалуйста, остановись. Хватит вести себя так, будто мы просто застряли в ебаном лифте. Это были МЫ! Ночные версии — это не левые клоны из пробирки, это куски нашего собственного вытесненного подсознания! Ты понимаешь физику процесса? Если они это сделали… если они целенаправленно пошли на это, пока мы спали, значит… значит, глубоко внутри нас это уже, сука, было! — Рик, тормози, — Морти перевел регенератор на бедро, хладнокровно стирая страшные, темные синяки, оставленные жесткой хваткой Санчеза. — Не надо все усложнять. Это мультивселенная. На прошлой неделе мы чуть не сдохли в желудке у космического кита, а до этого нами трахались лицехваты. Он выключил регенератор, с глухим стуком бросил его на стол и начал невозмутимо натягивать на себя порванную, мятую футболку. — Это просто очередное ебанутое приключение. «Приключение на двадцать минут, зашли и вышли», ха-ха, — Морти криво, совершенно механически усмехнулся, и этот звук резанул Рика по ушам хуже битого стекла. — Через неделю мы даже не вспомним об этой херне. Давай просто закажем пиццу, а? Я пиздец как проголодался после этого их… ночного фитнеса. Рик смотрел на него, чувствуя, как внутри стремительно разрастается черная, гудящая дыра. Ему нужно было знать. Блядь, ему жизненно, до спазма в легких необходимо было выяснить правду! Если эти долбаные «Ночные версии» просто высвободили их общую, обоюдную, глубоко подавленную влюбленность — ту самую больную потребность друг в друге, которую они оба годами прятали за сарказмом и кровью, — то все это еще можно склеить! Это можно было превратить во… во что-то… Но если это была лишь темная сторона его, Рика, воспаленного разума? Если из всех извращенных бессознательных желаний его мозги просто решили жестоко выебать и сломать единственного родного человека, пока Морти в ужасе отбивался? И он делал это сейчас. Морти возвел вокруг себя непробиваемую бетонную стену тотального, шизофренического отрицания. И впервые за все эти годы, за все их бесконечные циклы выживания и травм, Рик был тем, кто скулил и умолял эту стену разбить. Кто до ломоты в изувеченных костях хотел поговорить. — Морти… — Рик сделал еще один осторожный, медленный шаг, словно к заминированному заложнику, примирительно подняв ладони к груди. Его голос упал до хриплого, почти жалкого шепота, из которого он отчаянно пытался выскрести свой страх и все то парализующее давление, которое обычно оказывал. — Пожалуйста. Просто посмотри на меня. Но Морти лишь глухо сглотнул. Он резко отвернулся, пряча побелевшее лицо, и начал дергано, с остервенением натягивать свои джинсы. — Я в душ, Рик. Закажи с пепперони. — Морти! — С пепперони, — твердо повторил Морти, разворачиваясь к двери. — Нет! Стой на месте! — свирепо рявкнул Рик. Он в один прыжок преградил Морти путь и жестко, до хруста схватил его за плечи, силой заставляя посмотреть себе в глаза. И это был абсолютный, гротескный пиздец. Рик Санчез стоял сейчас перед своим внуком абсолютно, полностью голый, покрытый багровыми укусами, с запекшейся кровью на ребрах и с диким, искаженным лицом. Мерзкое, пугающее, до одури ужасное зрелище. — Черта с два ты сейчас уйдешь от ответа! Скажи мне, о чем ты, блять, сейчас думаешь! Буквально! Быстро и живо, Морти! Отвечай! По-хорошему не выйдет. Морти слишком наглухо закрылся. Рик ненавидел себя за это. Он презирал себя за это, но прямо сейчас ему нужна была правда. Любой, блять, ценой. Морти нервно сглотнул. Его взгляд затравленно заметался по разгромленной комнате, цепляясь за что угодно, только не за Рика. — Э-э-э… Думаю, почему у нас до сих пор нет ебаной посудомойки? Почему, чтобы не мыть чертову тарелку, ты создаешь безумную сай-фай хрень, которая заставляет нас мыть эту посуду теми же руками, просто пока мы спим? Это же пиздец как абсурдно, Рик. Не… не находишь? — Абсурдно сейчас то, что ты, мать твою, прячешься за ебаной грязной посудой! — проорал Рик, обрызгивая его слюной. — На кухне, в ебучем гараже и в обосранном туалете ты сказал, что любишь меня. Три раза, Морти! Мне же не послышалось?! И я сказал, что люблю тебя. Три долбаных раза! И я, блядь, говорю это сейчас: я люблю тебя, Морти! По-настоящему люблю, слышишь?! Не в платоническом смысле! Наши подсознательные версии только что доказали это чисто физически! На мне засохла твоя гребаная сперма! Не играй со мной в дурака, я знаю, что ты не настолько тупой! Морти замер. Лицо побледнело, а глаза расширились до размеров блюдец — тех самых гребаных блюдец, которые им было лень помыть. — Что?.. Т-ты… любишь? — голос пацана надломился, превратившись в тонкий, недоверчивый писк. — В том самом… смысле? — Не играй со мной, Морти! — Рик, я… я-я-я, блядь, правда не знал! — Морти затрясло, и он наконец-то посмотрел деду прямо в глаза, искренне, с тотальным невыносимым шоком. — Я думал, ты тогда говорил про… ну, как дед! Как напарник! Как умалишенный, токсичный пьяница, блин, у которого случился сентиментальный припадок! Тишина снова ударила по барабанным перепонкам. Рик медленно разжал пальцы на плечах Морти и отступил на полшага. Он все еще был абсолютно голым среди этого погрома, но теперь на это было окончательно и тотально плевать. Вся вселенная только что сжалась до размеров этой убитой спальни. — Ну, — глухо, абсолютно надломленно и потерянно выдохнул Рик, роняя руки вдоль изодранных бедер. — И что теперь? Морти обхватил себя руками, глядя в замызганный пол. Его худые плечи жалко поникли. — Ничего, Рик. Ничего не изменилось. Ты был абсолютно прав тогда. «Ни-ху-я». — Нихуя?! — Рик всплеснул руками, чувствуя, как его с головой накрывает отчаянием. — Я… Я тебя обидел? Ты разочарован во мне из-за того дерьма, что я наговорил? Я знаю, я знаю, я вел себя как конченый, токсичный ублюдок! Мне, блядь, не нужно было говорить, что это «худший день в моей жизни». Я исправлюсь. Честно, блядь, клянусь своей гениальностью, я исправлюсь в этом аспекте! Я, блядь, сделаю ебучий подкожный чип, который заставит меня говорить «Я люблю тебя, Морти» каждый долбаный час. Нет! Нахер чип, я сам буду это говорить! Каждый сука час, Морти! Ты можешь дать мне шанс? Или… Или ты действительно меня больше не-не-не…? Господи. Это был пиздец. Был ли он конченым маньяком, извратившим привязанность ребенка, или они просто слишком глубоко запутались в своей травмирующей, созависимой паутине? — Я-я-я люблю тебя, Рик, — тихо, но твердо перебил его Морти, поднимая красные, воспаленные глаза. — Люблю. Давно и слишком сильно. Но я… эм. Я ни за что не буду с этим что-то делать. Рик застыл. Мозг начал лихорадочно выстраивать защиту, генерировать решения. Решать проблему, как он решал любую математическую задачу или межгалактический кризис. Уравнение можно сбалансировать! Ведь ответ был прямо здесь, на их изломанных телах. Они живые и они, блядь, хотят друг друга. Если они выпустят своих глубоко зарытых монстров сейчас, пока не стало слишком поздно, если сделают это аккуратно и осознанно — их еще можно спасти от этого гниющего пиздеца. — Я… я понимаю, Морти. Это пугает, — затараторил Рик, сокращая дистанцию и снова пытаясь поймать его бегающий взгляд. — Я все понимаю. Я сам проходил через то же самое дерьмо. Возраст, созависимость, инцест, ебучее осуждение общества и семьи — это пиздец. Это лютый, объективный пиздец, и для нормальных людей это никак не оправдать. Но… Мы… Мы же справимся! Я клянусь тебе, никто не узнает. Я выстрою абсолютную защиту. Идеальное, железобетонное алиби. Бет никогда, слышишь, никогда не догадаются! Саммер ни о чем не пронюхает. Джерри… фак, ладно, не время сейчас о нем шутить. Но ты же понял меня?! Мы будем предельно аккуратны, у нас будет целая, блядь, закрытая карманная вселенная, где мы сможем быть одни, я сделаю так, что— — Дело не в мамах, Рик! — задушенно перебил Морти. Рик осекся. Слова застряли в горле. — Мне плевать на инцест! Ну, то есть, я бы, конечно, умер от стыда, если бы они узнали, но… — Морти болезненно потупил взгляд, его кулаки сжались. — Дело вообще не в семье! Рик перестал дышать. Шестеренки в его гениальной голове со страшным скрежетом остановились. Математика, сука, сошлась. Лишние переменные сейчас отсеялись, оставив голый, безжалостный корень уравнения. Если Морти было плевать на мораль… Если его не пугал факт инцеста… Если он действительно его любил, выхаркивая это признание сквозь слезы и боль… И все равно наглухо, безапелляционно отказывался быть с ним. Тогда оставался только один-единственный вариант. Одно-единственное долбаное исключение в этой смертельной задаче. — Дело в тебе, Рик. В токсичном, сломанном, разрушающем все, к чему он прикасается, Рике Санчезе. Которого можно любить как неизбежное, смертоносное стихийное бедствие. Но с которым нельзя строить отношения, если хочешь, чтобы от тебя хоть что-то осталось. Эта мысль пробила его грудную клетку навылет. Разорвала легкие и раздробила позвоночник. Это было в тысячу раз больнее, чем любой концентрированный плазменный залп прямо в сердце. Морти его любит. Искренне, сука, любит. Но предпочитает задушить эту любовь, спрятать ее так глубоко, чтобы никогда не давать ей хода — просто потому, что Рик есть Рик. Рука Рика дернулась. Движение было абсолютно рефлекторным, молниеносным, отработанным годами трусости и бегства от реальности до больного автоматизма. Он просто физически не мог вынести эту всепоглощающую, уничтожающую изнутри боль. Пальцы слепо нырнули в карман халата, брошенного на столе, и намертво вцепились в холодную знакомую металлическую рукоять. Вспышка ослепительного, стерильного белого света из стирателя памяти жестко осветила разгромленную спальню, выжигая этот момент из Вселенной. Из разума Морти. Навсегда. Парень мгновенно обмяк. Рик, напрочь забыв про воющую боль в ребрах, едва успел подхватить легкое, бессознательное тело на руки, чтобы внук не разбил до кучи еще и голову о пол. Он аккуратно, почти благоговейно, с мерзко трясущейся нежностью уложил Морти обратно на смятую, пропахшую их потом, кровью и грехом кровать. Он молча смотрел на умиротворенное, спящее лицо. На стертые регенератором синяки, которых больше не было. На ебаную любовь, которой никогда не дадут шанса. Рик медленно, словно рассыпающийся на куски глубокий старик, отстранился от кровати. И закрыл глаза. — Самый худший, блять, день в моей жизни, — сиплым, мертвым шепотом выдохнул он в звенящую тишину комнаты. Потом он открыл их снова. И они окончательно, безвозвратно опустели. Из груди будто выдрали все внутренности с мясом и корнями, оставив на их месте только черную, морозную, космическую пустоту. И теперь Рик точно знал одно. Никакого блядского «следующего раза» больше не будет.