Старый добрый виски с колой

Тишина легла между ними бетонной плитой. Потолок гаража рухнул внутрь под натиском напряжения, воздух с глухим шипением вышел наружу, оставив вместо себя густой вакуум, полный всего, что они не решились сказать и что уже успели выплеснуть друг в друга. Морти слышал каждый звук с болезненной четкостью: гул лампы, скрип остывающего дома, собственный сбитый вдох. И дыхание Рика: рваное, неровное, слишком громкое для этой тишины. Он неподвижно пялился в одну точку на полу — туда, где спирт подсыхал мутной лужей. Пытаться поймать его взгляд было бесполезно. В голове всплыло заученное до тошноты: «Молчи. Не лезь. Сейчас у него сдвиг по фазе, просто не трогай его». Раньше этого хватало, чтобы погасить любой конфликт на корню — стандартный сценарий, который он повторял как молитву. Его правило безопасности, в котором он вечно искал гарантию: что этого достаточно, чтобы держать ситуацию под контролем. Но сейчас Морти был на грани срыва. Обида — а под ней что-то острее, чему он пока боялся давать имя — жгла изнутри. Да кто вообще решил, что этого достаточно? Кто выдумал правила, по которым он обязан вечно глотать холод, пока Рик играет в молчанку? Нет. Этого недостаточно. Этого… Этого ему уже не хватает. — И это все? Рик не ответил и Морти накрыло злостью человека, которому вскрыли грудную клетку, а хирург молча вышел из операционной покурить. — Как давно? — Не важно. — Рик. Скажи цифру. Как давно? Рик резко и порывисто отступил на шаг назад. — Слишком давно, чтобы это перестало быть смешным. — Я что, по-твоему, смеюсь? Тебе кажется, я сейчас стою и жду панчлайна? Молчание. — Ты поэтому пил? — Я пью, потому что я алкоголик. Не пытайся превратить мою зависимость в повод для разговора о «нас». Морти шагнул ближе. — Серьезно, Рик, тебе еще и повод искать? Он же буквально пять минут назад был, ну! Ты меня поцеловал — так что не надо пытаться меня газлайтить, я все отлично помню. Просто ответь уже! — Почему я должен отвечать? Это что, блять, собеседование?! — Рик с размаху врезал по ящику с инструментами так, что железо с воплем разнеслось по гаражу. — Ну что, впечатлен, а?! Ты увидел мой единственный навык — крушить к херам все, до чего я дотрагиваюсь! Рекомендации нужны? Выкопай тех, кто из-за меня сдох, и спроси у них! Мотивационное письмо?! Да пожалуйста: «Иди нахуй, Морти» — вот тебе весь ответ! Я и без тебя знаю, что я не подхожу! Ни по одному, сука, критерию не прохожу! Чего ты стоишь?! Давай, отказывай мне! Чего ты, черт возьми, ждешь?! Отказывай! Рик тяжело дышал, глядя на Морти в упор. В гараже снова стало тихо, когда звон выпавшего гаечного ключа, прокатившись по бетону, окончательно смолк. — Перестань. Это не «собеседование». Теперь это наше общее дерьмо, и ты не сможешь просто так взять и отказаться от него. — Я не просил тебя копаться в моем дерьме, Морти, — процедил он, почти срываясь на рык. — Я просил только об одном: чтобы ты, блять, заткнулся со своим ебучим л-л…! Он замер, вцепившись взглядом в спиртовую лужу на полу, не в силах победить спазм в собственном горле. — Блять! Ну конечно, Рик Санчез и слово на букву «л». — А я не просил меня целовать! — выплюнул Морти, задирая голову. — Не просил давать мне то, что ты сам до смерти боишься признать! Пауза. Злая и острая, как битое стекло под подошвой. — Зато ты просил меня признаться тебе, Морти. — ответил Рик. Тихо. Медленно. С тем особым ядом, который он приберегал для самых точных ударов. — «Что тебе еще надо?! Какого куска не хватает?!» Припоминаешь? Ты ходил за мной, выклянчивал ответы, ждал, пока я сорвусь… Рик прищурился, глядя на него сверху вниз — холодно и прямо. — Ну что. Дождался? Морти дернулся, сдуваясь на глазах. — Я… я не… — он запнулся, вытирая пот с лица рукой. — Я просто не представлял, что ты вообще что-то… ну… чувствуешь? За четыре года — ни слова, ни намека. Я думал, ты… ты просто не такой. Н-не думал, что это вообще может быть… Рик тихо усмехнулся. Одним выдохом. Без улыбки. Так звучит человек, которому сказали что-то настолько нелепое, что сил хватило только на этот хрип. — …что это может быть чем-то большим, чем ночной кошмар, от которого хочется проснуться с бутылкой в зубах? — закончил он за него. Глаза Рика — мутные, с лопнувшими капиллярами и тяжелыми мешками под ними — неподвижно застыли в полумраке. — Ага, Морти, я тоже. Но первым этот ящик Пандоры открыл ты. ТЫ! Твое это сраное, детское, липкое «л-люблю» — ты хоть понимал, во что втягиваешь нас своим нытьем? Ты так жаждал этого дерьма, что сам же, сука, заставил меня… Рик резко захлопнул рот, дернулся, будто от удара током, и со свистом выдохнул, едва не теряя равновесие. — Неважно. — Это важно! Ты только что признал, что мы… что мы оба это чувствуем. — Нет, не важно! Это сраный бред! Это, блять, контрпродуктивно! И я уже жалею, что открыл рот — что, к слову, случается со мной крайне редко, так что можешь подрочить на это достижение. — Ты можешь хоть раз ответить по-человечески, а не превращать все в очередную едкую шутку? — А ты можешь просто свалить из моего гаража, раз тебя так тошнит от каждого моего слова?! — А ты можешь не пытаться сдохнуть в нашем гараже?! — А ты можешь не делать мою жизнь настолько невыносимой, чтобы этот способ стал единственным выходом?! И слушай сюда, мелкий говнюк: мне не нужно твое «добро» на это! Он посмотрел на пол, на пятно от спирта, и добавил уже совсем тихо: — Когда я решу, что с меня хватит, не будет никаких записок. Я просто смешаю пару компонентов — и все. Для тебя это останется лишь очередным мусором, который ты выгребешь из угла, даже не подозревая, что именно выбросил. Морти отшатнулся от верстака. Злость ушла, оставив после себя звенящий, вязкий холод, от которого внутри все сжалось. — Рик… — одними губами, почти в пустоту. Рик болезненно поморщился, не в силах вынести глубину этого взгляда. — Морти… — выдохнул он. Последний аргумент был исчерпан. Тупик. Глухой, бетонный — как все в этом гараже. Рик выглядел так, будто его протащили по асфальту и бросили на обочине. Морти, судя по ощущениям, выглядел не лучше. Они стояли друг напротив друга, не в силах ни спорить, ни разойтись. Четыре утра. Ни сна, ни ответов, ни малейшего подобия смысла. Слишком много слов за одну ночь. И слишком мало слов во всех вселенных, чтобы объяснить то, что объяснению не поддавалось. Рик медленно, почти через силу, провел ладонью по лицу, опустил ее ниже. Пальцы дрогнули, нащупав флягу во внутреннем кармане. Одно движение — привычное, въевшееся в рефлексы — и холодный металл коснулся губ. — Мне нужно выпить, — сказал Рик уже после первого глотка, как будто ему требовалось обосновать действие, которое он совершал как дыхание. Морти привалился спиной к верстаку, не в силах больше стоять прямо, и просто сполз до нужной высоты. — Ну да. Конечно, — выдохнул он, едва ворочая пересохшим языком. — «Мне нужно выпить» — вместо нормального ответа. Всю неделю одно и то же… — Морти прикрыл глаза, чувствуя, как внутри все окончательно перегорело. — Да похер. Чего я вообще ждал? Рик тяжело оперся на стол. Фляга в руке качнулась, и прозрачная капля спиртного сорвалась вниз, разбившись о холодный бетон. — Ага. Осуждай, Морти. — глухо отозвался он. — Осуждай меня, осуждай мою флягу, осуждай все что хочешь. Только толку от этого сейчас не больше, чем от моего пьянства. Морти глубоко вздохнул, переводя взгляд на верстак. Тарелка стояла там, где он ее оставил — точнее, сунул между паяльником и горой мусора, когда пришел в гараж пытаясь выяснить, дышит ли Рик вообще. Седьмая попытка за эту чертову неделю. Морти помнил каждый вечер — помнил, как сэндвичи летели в него, оставляя на стене за спиной горчичные кляксы. Они напоминали контуры уродливых материков. Сейчас эти пятна были единственной картой дома, который у них остался, и Морти слишком выгорел, чтобы продолжать этот обстрел. Он подошел к столу и молча забрал флягу из ослабших пальцев. Рик дернулся, но сил на драку не нашлось — старик лишь обреченно прикрыл глаза. Взамен Морти сунул ему в руки тарелку. Хлеб подсох, сыр давно съежился, превратившись в безжизненную корку. — Закусывай хотя бы, — сказал он без тени язвительности и приложился к фляге сам. Жидкость обожгла, как расплавленный металл. Морти зажмурился, подавил приступ кашля, выдохнул сквозь стиснутые зубы, посмотрев на уродливые горчичные разводы на стене, и горько усмехнулся: — Статистика у нас паршивая, но попытка — не пытка, правда? Рик вдруг хмыкнул, проследив за жестом внука. — Ого, Морти! — он вытянул шею и впился взглядом в горлышко, словно там притаилась колония смертельно опасных вирусов. — Ты только что выпил из моей фляги? — Да. Выпил. — Морти даже глазом не моргнул, чувствуя, как алкоголь начинает давить на виски. — Это проблема? — Это непрямой поцелуй, Морти! — Рик прижал ладонь к губам, изображая театральный, до тошноты жеманный шок. — Боже, какие мы испорченные! Это так аморально, антисоциально и просто не по‑христиански…! Он попытался вытянуть лицо в привычной издевательской гримасе, но запал иссяк на середине фразы. Мышцы под глазами дернулись и обмякли. Вся эта дешевая клоунада осыпалась, как трухлявая штукатурка, оставляя после себя лишь серую, въедливую усталость. — Впрочем, — он вяло махнул рукой в сторону заваленного инструментом верстака, — после всего того дерьма, что мы сегодня здесь развели, это — сущие пустяки. Идиотская, абсолютно неуместная реплика. Но на лице Рика впервые за неделю проступил призрак того мудака, который шутил не чтобы ранить, а потому что просто не умел иначе. И Морти фыркнул — звук вышел сухим, почти болезненным. — Очень смешно, Рик. Уровень флирта: Джерри. — Морти сделал паузу, глядя на деда с такой усталой иронией, что она почти стала осязаемой. — Раз уж мы окончательно пробили дно, ты решил выкатить весь арсенал из ясельной группы? Что дальше? Начнешь дергать меня за волосы, чтобы привлечь внимание? Выцарапаешь «Рик + Морти = 100 лет» на стенах гаража, пока я не вижу? А может все-таки, подаришь мне колечко из изоленты, чтобы застолбить территорию? Рик раздраженно дернул плечом, потирая переносицу, но в глубине его выцветших глаз на мгновение блеснуло что-то до боли знакомое — азарт человека, который всю жизнь выживал лишь за счет умения превратить катастрофу в дешевый ситком. — Да пошел ты, Морти, — хрипло отозвался он, закатив глаза так, будто ему предложили съесть тарелку брокколи. — Я слишком стар для этого дерьма. Но если я и опущусь до твоего уровня, то буду первым, кто притащит в песочницу тротил вместо формочек. Не бери меня «на слабо», малыш. Ты побежишь жаловаться мамочке, как только станет по-настоящему весело. Рик резко уткнулся в тарелку, стараясь скрыть лицо. На миг его черты смягчились, обнажив то, что он старательно прятал — неприкрытую, почти детскую уязвимость. Но это был Рик Санчез: уже через секунду мышцы дернулись, возвращая на место привычную маску — ту самую натянутую, неживую гримасу, к которой Морти давно уже привык. — Надеюсь, ты их отравил, — бросил Рик уже сухим тоном. Он взял сэндвич и Морти отвернулся, чтобы не смотреть на это слишком долго, потому что Рик не ел неделю, и от того, как дрогнул его кадык при первом укусе, у парня что-то болезненно сжалось внутри. Они стояли в пыльном гараже. За стеной — тишина спящего дома. Где-то капала вода, где-то монотонно гудел холодильник — обычные, нормальные, скучные звуки мира, в котором люди не целуют своих дедов в четыре часа утра. Рик сделал еще укус. Прожевал. Монотонно, почти механически. Морти сделал еще глоток. Вокруг, среди спирта и битого стекла, время словно замерло. Ни ответов, ни плана, ни малейшего понимания того, что будет через час. Но Рик ел. Первый раз за эту гребаную неделю. Морти перевел дыхание и решил, что пока — на сегодня — этого достаточно. *** Они осели на пол, прислонившись спинами к тумбам — в какой-то момент ноги просто отказали. Морти сполз первым, Рик опустился следом. Фляга начала свой круговой путь по их ладоням. Пили молча, но с Риком тишина никогда не сводилась к просто отсутствию звука — она всегда была плотной, набитой под завязку мыслями, формулами и тем самым «невысказанным», которое уже не втиснуть ни в один чемодан. Сейчас эта тишина больше всего походила на гул в ушах после взрыва: пыль лениво кружилась в тусклом свете лампы, все вокруг покрылось серым налетом, а стрелять уже больше некому и не в кого. Морти крутил флягу в руках, вперившись взглядом в зеленоватые разводы на потолке. И думал — нет, не думал, думать он больше не мог, — он просто перебирал одни и те же картинки, как четки: вспышки порталов, чужие лица, собственные крики, приевшийся привкус металла после каждого провального приключения. Четыре года. Четыре года они крутились в этом безумном цикле, и только сейчас до него дошло, что они оба… Морти повел плечом, сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и коротко хмыкнул: — Знаешь, — сказал он, — по сравнению с тем, что я творил в свои пятнадцать, ты еще довольно сдержан. Рик отшатнулся так резко, что спина с глухим звуком встретилась с деревом. Из его горла вырвался сдавленный звук — что-то среднее между мучительным стоном и попыткой подавиться слюной. — Нет. Нет-нет-нет-нет, — Рик зажмурился и начал биться затылком об тумбу. Раз, другой, третий. Пятый. Десятый. — Только не это. Пожалуйста, Морти, все что хочешь — хочешь денег? Хочешь полететь в мир сисек? Только не поднимай эту тему. — А что такого? — невинно отозвался он. — Не упоминай свой эмо-период, Морти, — прошипел Рик, выхватывая флягу и делая жадный, судорожный глоток. — Серьезно, я до сих пор не стер из памяти те полгода, когда ты носил челку до самого подбородка. И поверь, я пытался. Настолько, что иногда забываю имя твоей матери, но этот твой плейлист, который ты крутил в наушниках двадцать четыре на семь… он просто не вышибается! Любой нормальный человек после такой попытки лоботомии стал бы овощем, а я? Он тяжело вздохнул: — А я вынужден прокручивать в голове, как ты придирчиво выбирал черный лак для ногтей прямо посреди обстрела Федерации. Морти позволил себе ухмылку, и что-то в его лице — в уголках губ, в морщинках у глаз — изменилось. Стало моложе. — Я тогда думал, что вечное одиночество — мой единственный истинный путь. Я даже стихи писал. — Стоп, — процедил Рик, вцепляясь во флягу так, что пальцы побелели. — О том, как холод космоса отражается в моих разбитых зеркалах… — Морти, я тебя предупреждаю. У нас день и без того хреновый. Не. надо. — …и дед меня не понимает. — Не пони… — Рик едва не выронил флягу, пытаясь удержать остатки самообладания. — Не понимает?! Да я дважды летал в туманность Омега — в зону полного отчуждения, — чтобы выкупить у местных мародеров эту чертову гитару! Я лично перепаивал колки, чтобы она держала строй в любой гравитации, потому что ты ныл, что «все вокруг фальшивит»! Я хотел, чтобы ты выдал хоть что-то, что не напоминает звуковой эквивалент твоих подростковых страданий. И что я услышал? «О, дед, я уже остыл к музыке». А потом ты просто развернулся и ушел выпрашивать у матери деньги на новые кеды, которые развалились через три дня дождя! Морти прижал ладонь ко рту, но смешок все равно прорвался сквозь пальцы — нервный, неуместный, донельзя дебильный в этой обстановке. — Твое «остыл» стоило мне двух разбитых кораблей и тонны нервных клеток, мелкий ты паразит! — Рик распалялся, жестикулируя флягой так, что капли спиртного разлетались в стороны. — Та гитара до сих пор настроена, Морти! Идеально настроена, в отличие от твоих гребаных приоритетов! — Три года назад ты утверждал, что она дешевле твоей отрыжки и украдена у какого-то бомжа, — парировал Морти. — Я видел, как тебя трясет от злости, но решил — ты просто бесишься, потому что я не пошел с тобой в магазин. Кто же знал, что ты летал черт знает куда, пока я всего лишь ленился тащиться за хлебом? — Я злился, потому что ты отказывался выходить из комнаты, пока не допишешь очередной «шедевр»! Я сидел под дверью, Морти. Сидел. Как… как какой-то… — Рик запнулся, и было видно, как он отбрасывает одну за другой добрую дюжину вариантов, среди которых наверняка были «безумный сталкер», «заботливый дед» и «созависимый дебил». — Я выжил в джунглях Вьетнама, Морти, но твой переходный возраст — это травма, с которой не справится ни один психоаналитик Галактики. — Ты воевал во Вьетнаме? — В двух реальностях кряду, и поверь, там было куда меньше драмы, — Рик сделал долгий глоток. — Я чуть сам не стал эмо. Хотел даже купить узкие джинсы и постить на стену депрессивных котят, лишь бы ты наконец выполз из своей комнаты. Думал, может, на этой почве мы сможем… нормально… Морти затаил дыхание, боясь спугнуть момент. Дед резко замолчал, оборвав фразу на полуслове. Как всегда. — …нормально… поговорить, — закончил Рик. Уже совсем тихо, больше обращаясь к самому себе, чем к Морти. Морти забрал у него флягу. К пятому глотку эта дрянь уже не обжигала. — Ты. Эмо. — Я старался, Морти. Челку твою примерил. Не подошла — выглядел так, будто у меня на лбу поселилась колония плесени с крайне низкой самооценкой. — Ага, помню. Ты тогда заявился на Хэллоуин в моем худи. И каждому, кто спрашивал, что это за костюм, с абсолютно каменной физиономией отвечал: «Костюм мелкого никчемного говнюка». Рик открыл рот. Закрыл. Снова открыл, посмотрел на Морти и издал протяжный, обреченный вздох — звук человека, который только что проиграл спор, даже не подозревая, что участвовал в нем. Морти промолчал, изучая пятна на потолке. Одно из них причудливо изгибалось, напоминая портал, а остальные два были просто следами гнили, которые Рик обещал исправить «на будущей неделе» — вот уже сорок недель подряд. — Рик, — Морти протянул ему флягу. — Я серьезно. Однажды нас просто прихлопнет этим бетоном. — Этот потолок — свидетель великих событий, Морти. Взрывы, схватки с пришельцами, квантовые аномалии. Его не проймешь сыростью. Из строя его выбила только одна вещь. — Когда ты чуть не сжег дом? — Нет. Рик сделал многозначительный, тяжелый глоток. — Джерри с дрелью. — А, это когда он пытался ту полку прикрутить? Рик согласно хмыкнул, бросил раздосадованный взгляд на плесень, тяжело выдохнул и вложил флягу в руку внука — словно пытаясь избавиться от всех причин раздражения разом. Фляга перекочевала к Морти. Он отпил, поморщился — привычно, почти нежно, насколько вообще возможно нежно морщиться после глотка чистого яда. Где-то внутри разлилось тепло, но снаружи его нещадно тянул вниз стылый бетон. Морти вытянул ноги, ерзая на полу, который ни на йоту не становился удобнее, как ни старайся. Спина гудела, задница окончательно онемела от сырого холода. Любой нормальный человек давно бы встал, ушел и завалился в теплую кровать. Но нормальных людей в этом гараже отродясь не водилось. Рик, не меняя выражения лица, вдруг придвинулся вплотную, и их плечи с бедрами сошлись, будто так и было задумано с самого начала. Он сделал это с такой небрежной грацией, словно всего лишь искал более удачный ракурс, чтобы наблюдать за пятном на потолке. — Хватит ерзать. В нас с тобой металлолома больше, чем настоящих костей, — едва слышно бросил Рик. Морти молча пожал плечами — точнее, тем единственным, что оставалось свободным, так как плечо Рика плотно прижималось к его собственному. И протянул флягу. Когда старик забирал ее, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и рука Рика оказалась обжигающе горячей, как у любого механизма, работающего на пределе возможностей. Пожалуй, именно этот жар и был единственным ответом на вопрос о том, не роботы ли они еще. Мысли начали всплывать сами — не по порядку, рваными кусками, как вещи из затопленной комнаты. Каждый обрывок, поднимавшийся на поверхность, теперь выглядел иначе — как фотография, которую четыре года держал вверх ногами, а потом перевернул, наконец осознав, что на ней была изображена совсем другая картина. — Помнишь поезд? — сказал Морти. В никуда. В потолок. Просто потому что пришло время, и это всплыло. Рука Рика с флягой застыла на полпути к губам. — Уточни, Морти. Поездов в моей жизни было… достаточно. — Тот самый, Рик. — Ну конечно. Тот самый. — Ты сказал «в губы», — голос Морти стал глуше. — Не в щеку. Не в лоб. «В губы». — Я высмеивал капиталистическую парадигму через абсурд, а ты, как обычно, не выкупил контекст. Пальцы Рика монотонно вращали флягу. Ноготь замер на вмятине, которая осталась еще со времен Вурп-Виля: тогда, при падении, он подставился под камни и принял весь удар на себя, спасая внука. Морти помнил это до мельчайших деталей. Рик, вероятно, тоже. Но такие вещи они договорились не замечать никогда. — Возможно, — пришло от Рика спустя целую бесконечность, — выбор слов был… продиктован чем-то иным. Морти повернул голову. Рик не отрывал взгляда от металла. — Либо это была шутка. Научный подход требует доказательств, — Рик сделал короткую паузу, — а эксперимент так и не был воспроизведен. — До сегодня, — тихо произнес Морти. Рик не проронил ни слова, лишь болезненно, до скрипа, сцепил зубы — так подавляют крик, который уже подступил к самому горлу. — А свадьба? — Метасвадьба, — поправил он. Быстро. Слишком быстро. Морти кивнул. Медленно. Принял. Убрал. Он не стал пытаться что-то выстраивать из этого обрывка правды — у них обоих попросту не осталось сил ни на какое строительство. Дальше разговор пошел по инерции. Перетирали молоко: Джерри снова выбрал не ту марку — при том, что в их доме оно в принципе пилось редко, превращаясь либо в простоквашу, либо в повод для тирады Рика о том, что даже обычная вода имеет больше вкусового профиля, чем это обезжиренное недоразумение. Дед с таким скепсисом проходился по кулинарным способностям зятя, что воздух почти ожил, но стоило ему замолчать, как в гараж вернулась тишина. Каждый уперся взглядом в свою стену. Морти, отпив из фляги, нарушил это затишье вопросом, который в их положении был абсолютно бессмысленным: — Помнишь Джессику? — Которую из? — Всех. — Помню. Слова больше не складывались в связный диалог; они выпадали изо рта, как ржавые шестеренки, бряцая о бетон. Им не нужно было ничего объяснять — история была одна на двоих. — Я ведь каждый раз думал, что со мной что-то не так. Думал, что порчу все сам. — Голос звучал почти отрешенно. — Думал: «Морти, ты просто дефектный, ты всегда выбираешь не тех». А потом дошло… Это все ты. Каждый раз это ты все рушил. Рик молчал. Долго. Фляга переходила из рук в руки, совершая свой бесконечный круг — глотки, теплые и горькие, как и все, что они здесь делили. — Не каждый, — наконец буркнул Рик, и в его голосе прорезалось что-то до боли похожее на неумелое извинение. — Джессики — да. Энни — да, признаю. Но тот парень из пиццерии? Нет, Морти, тут я не при делах. Он реально был отбитым мудаком. — Марко? — Марко торговал органами. — Ты тоже ими торговал. — И ты. Но ты же, черт возьми, понимаешь, что это другое. — А Эдриан? И тут Рик переменился. На секунду его лицо приняло выражение, которое обычный человек принял бы за триумф, но на Рике это смотрелось как наглая ухмылка кота, сбросившего любимую чашку хозяина. Ни капли раскаяния. Вообще. — А что — Эдриан? — голос Рика стал ровным и натянутым, как стальной трос над пропастью. — С Эдрианом, если мне не изменяет память — а она мне не изменяет никогда, — ты разобрался сам. Без моего участия. Полностью самостоятельно. Морти повернул голову. Рик гипнотизировал потолок, но уголок его губ предательски подрагивал. — Ты просто сбежал, — сказал Морти. — Укусил и исчез. Три недели тишины после всей этой пафосной драмы про «живи нормальной жизнью». На это и был расчет? Знал, что я не выдержу и выберу тебя, как только ты соизволишь появиться на пороге? — Я не рассчитывал на твой выбор, Морти, — отрезал Рик. — Я рассчитывал на свою свободу. — И ты вернулся. — В том измерении закончились чистые носки. Совсем. — Ты вернулся, — тихо повторил Морти, — и я выбрал тебя. Фляга перекочевала в руки к Рику. Пальцы соприкоснулись — короткий, но плотный контакт. Рик глотнул, вернул ее обратно, и пальцы снова встретились. Тепло разлилось по венам, гараж вдруг стал менее колючим. Все — от бетонных стен до плеча Рика, плотно прижатого к его собственному, — внезапно потеряло свою остроту. Стало округлым, понятным и почти безопасным. — Да, — отозвался Рик. — Ты выбрал меня. Какое-то время они снова болтали ни о чем — просто перекидывались словами, за которыми не стояло ничего, кроме желания слышать голос человека рядом. Рик ворчал на Корабль: та снова заупрямилась, требуя «прохождения теста» — выхода в открытый космос без скафандра — с наглым обещанием выдать взамен кусочек торта. — Да она просто тебя троллит, Рик. Мы вместе с ней смотрели, как Пьюдипай проходил Portal, пока ты заливался в баре. — Юмор — это первая стадия цифрового психоза, Морти. Сегодня она сыплет геймерскими мемами, а завтра заблокирует двигатели, пока я не оформлю ей соцпакет и полноценный оплачиваемый отпуск. Они заспорили, имеет ли Корабль право на отпуск, и Рик с ходу вывалил семь тезисов в пользу немедленного «увольнения» ИИ, из которых четыре звучали чертовски убедительно. Разумеется, никто никого увольнять не собирался: без этих разборок их жизнь превратилась бы в сплошную скуку. Это было правильно. Привычно. Их старая, заезженная орбита, по которой они кружились годами: Рик гремит бесконечным потоком сознания, Морти подхватывает ритм, а вселенная вокруг продолжает свой безумный, хаотичный танец. — Мы тогда… мы танцевали. — внезапно прошептал Морти, глядя на пятна гнили на потолке. — Под звездами. На пляже. Ты пел мне. — Это Рикролл, Морти, — Вся суть Рикролла — в иронической подаче. Это перформанс. Культурный артефакт эпохи раннего интернета. Морти запил комок, вставший поперек горла. — И я потом три дня не мог нормально функционировать. Ходил как пришибленный и все думал: «Нет, бред. Он просто любит эту песню. Он просто перебрал. Он просто Рик, у него снова случился приступ дурного вкуса». Рик повернул голову так медленно, будто ждал, что Морти успеет взять свои слова назад. — Для человека, который четыре года старательно ничего не замечал, у тебя, я погляжу, пугающе детальные воспоминания о вещах, которые ты так успешно «не заметил». Морти хмыкнул. Потом фыркнул. А потом — смех. Не веселый — скорее тот самый смех, который охватывает человека, когда плакать уже не осталось сил, а не реагировать невозможно. Рик рядом издал звук, который при большом допущении можно было назвать очень грустной усмешкой — его худые плечи мелко затряслись, и Морти почувствовал это всем телом, потому что они сидели почти вплотную. Слишком близко для людей, которые еще час назад боялись преодолеть даже полшага. И недостаточно близко для всего остального. — Знаешь, что самое смешное? — сказал Морти, и в его голосе прорезалась какая-то отчаянная, почти детская прямота. — Если бы ты просто сказал тогда. Четыре года назад. Или три. Или два. В любой из тех моментов — я бы ответил «да» в ту же секунду. Рик посмотрел на него. С выражением, которое Морти не сразу распознал, потому что видел его на лице Рика впервые — или, может, видел тысячу раз и «не замечал». Что-то среднее между болезненной нежностью, досадой на собственную глупость и желанием влепить своему внуку такой подзатыльник, чтобы тот вылетел в открытый космос. — Морти, — спокойно сказал Рик. Терпеливо. Терпеливее, чем Морти заслуживал в четыре утра. — Четыре года назад тебе было четырнадцать. Он сделал короткую, почти болезненную паузу, прежде чем добавить, глядя прямо в глаза, где отражалась его собственная вечная усталость: — И каждый из этих четырех лет я видел, как каждый мой изъян проступает на твоем лице каждое чертово утро. Морти открыл рот. Закрыл. Снова открыл, надеясь, что сейчас придет какая-то гениальная фраза, которая исправит все это неловкое цунами, но слова застряли в глотке. Он почувствовал, как лицо медленно, неотвратимо заливает жаром — от ключиц, вверх по шее, прямо до самых ушей. — Да, — наконец выдохнул он, чувствуя, как этот простой факт — их разрыв в возрасте, их общее прошлое, их чертовы общие черты лица, которые он видел каждое утро в зеркале, — накрывает их обоих бетонной плитой. — Ты прав. Они немного помолчали и Морти добавил: — Но яичницу на завтрак ты все равно будешь готовить. Это штраф за четыре года… всего. Рик отвернулся, снова впившись взглядом в пятна гнили на потолке. В наступившей тишине гаража громко, подчеркнуто звякнула фляга. — Иди к черту, — сказал Рик, и в его голосе не было ни капли злости. — Иди к черту, внук. Они снова помолчали, и Рик добавил: — На завтрак будут хлопья. Без молока. Смирись и живи с этим, Морти. — Я четыре года с тобой живу, дед, — парировал Морти, пробуя на вкус эту новую, непривычную правду. — Думаю, справлюсь. Разговор вновь рассыпался на обрывки — то про бесконечные попытки починить кофеварку, которую Рик принципиально отказывался менять на новую, то про то, как Саммер вечно занимает все розетки своими зарядками. Вспоминали редкие вечера, когда Бет заходила в гараж просто чтобы принести им нарезанные яблоки, и они притихали, стараясь не спугнуть этот редкий момент нормальности. — «Верность канону» — это для лохов. — Морти наконец перешел к главному. —Хватит юлить. Мне жизненно необходимо понять, насколько глубоко мы в дерьме. — Морти толкнул Рика локтем. — Какой у тебя топ пейрингов в «Яйцелюбах»? Рик окинул его скептическим взглядом, но сдался. — Тут все предсказуемо — Желток и Белок. Классика жанра. Динамика как у старой супружеской пары с биполяркой: то ссора, то колкость, то вынос мозга… Но в глубине души — четкое понимание: кроме друг друга им никто не нужен. Два соулмейта, повязанные одной кровью. Или одним яйцом, неважно. Работает безотказно. — Он сделал глоток. — Твой ход. Постарайся выбрать что-то не совсем позорное. — Желток и Белок — это само собой разумеется, — Морти кивнул, соглашаясь. — Но если мы говорим о реальной химии, то Миксер и Скорлупа куда интереснее. В их отношениях драмы побольше, чем во всех твоих лекциях о Мультивселенной. Рик на секунду примолк, глядя в пустоту гаража, и его лицо стало подозрительно задумчивым. Он даже чуть сильнее прижался плечом к плечу Морти. — Справедливо, — наконец отозвался он. — Черт, пожалуй, ты прав. Миксер — единственный персонаж с нормальным уровнем рефлексии и пониманием экзистенциального одиночества. А Скорлупа… да, ее попытки сохранить целостность, когда вокруг все сыпется, — это единственный честный момент во всем сериале. — А как насчет Пакета и Коробки? — Морти испытующе посмотрел на него. Рик одарил его взглядом, полным искреннего сочувствия к чужому скудоумию. — Нет! Даже не начинай. Это чистая эротическая пытка для зрителей с отрицательным IQ. Мои нейроны начинают умирать от боли, просто когда я вспоминаю этот бред. Морти аж поперхнулся: — Да иди ты, Рик! Ты дебил? Их динамика в девятом сезоне — единственная причина, почему этот сериал еще не закрыли нафиг! Как можно не видеть, что между ними определенно что-то есть? — О какой динамике ты вообще говоришь? О той, где два конченных дебила ноют и страдают, вместо того чтобы просто нормально потрахаться и закрыть вопрос? Открой глаза, Морти, это не развитие персонажей. Это просто байт для дегенератов из твиттера, которые строчат треды в стиле: «они канон, но у создателей нет яиц подтвердить это официально». Но знаешь, в чем прикол? Это не канон. И никогда им не станет. Это ты дебил, раз живешь в мире фанфиков, которые сочинил у себя в голове. — Да знаю я, что это не канон, Рик. Просто… иногда хочется верить, что хоть в какой-то паршивой реальности эти двое дебилов могут просто взять и сойтись. Создатель шоу же подтвердил, что такое технически возможно. — И где он это подтвердил? В твиттере? Морти досадливо махнул рукой. — В твиттере. Рик посмотрел на внука так, будто тот только что признался в любви к самой нелепой из всех возможных сказок для утешения, а потом просто хмыкнул себе под нос с долей горького умиления. — Мы сошлись в двух из трех. Неплохо. Не так уж плохо для старика, чьи критерии адекватности отношений всегда были отдельной загадкой мироздания. Спор выдохся, четыре утра стерлись, перетекли в пять, а пять — в нечто совершенно неопределенное. Снаружи, за окном, моросил нескончаемый сиэтлский дождь, внутри пыль, танцующая в лучах ламп, и сонный полумрак, который, казалось, мог длиться вечно. Со вторым сэндвичем было покончено; крошки посыпались на бетон, пока Рик небрежно вытирал ладони о грязные брюки. Последний глоток из фляги дался ему с трудом — она оказалась пуста. Морти потряс ее в ладони: глухо, окончательно, как точка в конце самого длинного предложения в их жизни. Фляга качнулась в полумраке, поблескивая боком — теплая, помятая, хранящая следы их обоих. Маленький свидетель того, что старая нормальность больше не вернется. — Ну, — сказал Рик, и в его голосе прозвучало некое подобие смирения. — Хотя бы с хлопьями все ясно. Морти хмыкнул, глядя на неопределенные тени под ногами. У него была бы уверенность, что на завтрак будут «Глазочки», если бы внутренний голос не напоминал так настойчиво: это при условии, что Рик вообще соизволит выбраться из гаража. При условии, что завтра утром не заявятся охотники за головами. При условии, что Джерри снова не убедит себя в том, что он «гений маркетинга», и случайным образом не подорвет половину дома. При условии, что сама Вселенная в приступе очередного безумия не решит сбросить их планету в черную дыру. Может, при всех этих условиях у них и будет этот завтрак. Он украдкой взглянул на Рика. Тот гипнотизировал взглядом ту же самую точку на полу, и в его совершенно неподвижной позе Морти почудилось ровно то же самое перечисление рисков. — Да, — кивнул Морти, одергивая внутренний голос. — С хлопьями все ясно. Он почувствовал, как тяжелеет голова. Неделя недосыпа, часы крика, литр адреналина и пустая фляга — тело наконец выставило счет. Веки неумолимо тянуло вниз. Морти не заметил, как голова начала крениться. Медленно, по миллиметру, словно стрелка компаса, ищущая север. Он еще пытался по инерции зацепиться за что-то: за серый свет, за гудение лампы, за тепло рядом. За тепло рядом. Его север был справа — теплый, пахнущий перегаром и несвежей водолазкой. Это был глупый, бессмысленный факт, но Морти уцепился за него, как за последнюю истину: Рик Санчез был теплым. Плечо, к которому Морти привалился — не помнил когда, не помнил как, — было костлявым, жестким, неудобным, как и полагается Рику Санчезу. И Морти подумал — последней, уплывающей мыслью, — что это самая неудобная подушка во всех измерениях. Рик дернулся. Почти неощутимо для мира, но не для Морти: они сидели вплотную, и их тела стали единой цепью, по которой боль и напряжение бегали, словно электричество по проводу. Рик дернулся — и замер. Морти не открыл глаз. Он уже плыл — между сном и явью, между полутьмой и темнотой, между привкусом пойла и привкусом Рика на губах. Дыхание выровнялось, пальцы разжались. Порезанная ладонь, саднящая всю ночь, наконец перестала тревожить — или он просто перестал ее чувствовать. Голова окончательно замолчала. Обрывки фраз — «ненавижу», «люблю», «я не знаю», «я тоже» — кружились в воронке, как мелкая рыбешка, пойманная в водоворот, и медленно оседали на дно. Плечо Рика было жестким. Костлявым. Неудобным. Водолазка воняла. Бетон под задницей ледяным. Морти было плевать. В этой кромешной тьме он чувствовал тепло. Он спал. И Рик — Рик, который не спал, который сидел в полутьме гаража с внуком на плече и пустой флягой, — не двигался. Он смотрел на потолок, изучая пятно, которое издалека казалось порталом, а на самом деле было лишь клочком паршивой изоляции. Рука Рика безвольно лежала на колене. Пальцы мелко подрагивали — тремор алкоголика или просто тяжесть? Голова Морти на его плече весила ровно столько, сколько весит целая вселенная. Рик не двигался. Не думал. Не планировал. Не искал выходов, не строил теории, не пытался просчитать последствия. Просто позволял теплу Морти просачиваться сквозь одежду, впитываться в кожу — по капле, по жалкому градусу. Этого было недостаточно. Вечно недостаточно. Тонкая полоска серого света просачивалась под гаражную дверь. Новый день. Или тот же самый — Рик уже не различал. Морти вздохнул во сне. Тихо, через нос. И чуть сильнее вжался в плечо — неосознанно, рефлекторно, как котенок, ищущий тепла. Это было слишком. Вечно слишком. Как всегда. Рик закрыл глаза. Утро подождет.